Тег #Кризис
Аннотация
Осень две тысячи восьмого. Дорнет растёт, «Медиум72» перевыполняет план, до обвала остаётся совсем чуть-чуть — и Артём с Мариной решают еще раз обменять свою память на деньги. Чем это обернется?
В итоге, всё вложено в вещи, которые подорожают через год, через три или вообще никогда.
Авторы: Ник Тарасов, Ян Громов
Цикл: Теги
Предыдущие книги этой серии:
Тег #Противостояние
Тег #Враги
Тег #СтавкаНаСебя
Тег #Студенты
В итоге, всё вложено в вещи, которые подорожают через год, через три или вообще никогда.
Авторы: Ник Тарасов, Ян Громов
Цикл: Теги
Предыдущие книги этой серии:
Тег #Противостояние
Тег #Враги
Тег #СтавкаНаСебя
Тег #Студенты
Глава 2
Марина
Круглый стол у Дегтярёва был в пятницу, в областной администрации, в зале с длинным столом и графинами. Называлось это «Информационная открытость власти и региональные средства массовой информации ». Название такое, что от него засыпает даже стенографистка ...
Я приехала за десять минут, села ближе к середине и посчитала людей. Двадцать два человека. Четыре телекомпании , шесть газет, радио, три сетевых издания, включая нас, остальные -– пресс-службы. Из тех, кто действительно что-то решает, было пятеро, и все пятеро сидели с одной стороны стола. Остальные в основном пришли послушать , записать пару фраз и потом пересказать их у себя в редакции как важные новости региональной журналистики.
На столе стояли одинаковые стеклянные графины с водой и стаканы на тонких ножках. Вода была тёплая, как бывает в учреждениях, где графин поставили утром и забыли о нём до самого вечера. Рядом лежали блокноты , ручки, несколько папок с гербами и распечатанные программы мероприятия. Всё выглядело солидно и немного сонно.
Первые сорок минут говорили о том, как важно взаимодействие. Селиванов, главный редактор областной, говорил про ответственность прессы и сорвал вежливые кивки. Дама из пресс-службы департамента рассказала, что они готовы предоставлять информацию по запросу в течение семи дней, и в зале кто-то тихо хмыкнул. Причём настолько тихо, что формально никто ничего не услышал, зато услышали все.
Я записывала отдельные фразы, которые могли пригодиться, и мысленно вычёркивала остальные. В таких мероприятиях девяносто процентов слов существуют только для того, чтобы остальные десять выглядели официально.
Дегтярёв вёл всё это спокойно, без нажима. Он вообще умеет так сидеть, что кажется, будто он тут случайно, а на самом деле обсуждают всё то, о чём он договорился до начала. Не перебивал, не спорил по мелочам, иногда задавал уточняющий вопрос, иногда улыбался. Люди постепенно начинали говорить больше, чем собирались, и я подозревала, что именно ради этого он и молчал.
– Марина Андреевна, – сказал он, когда прошёл уже примерно час мероприятия. – У вас, я знаю, есть претензии к семидневному сроку.
– Есть, – сказала я. – Через семь дней новость превращается в справку. Я не прошу отвечать за час. Я прошу разделить: если у ведомства спрашивают, сколько стоил контракт, отвечать надо в течение семи дней. Если спрашивают, почему на улице второй день прорвало трубу, отвечать надо сегодня. Иначе к вечеру город сам придумает объяснение, и оно вам не понравится. Я про прорыв трубы и испорченные сосиски не пишу, если только за этим не стоит нечто более глобальное, как, например, коррупция, но мы же тут все едины в нашем стремлении доносить до людей своевременно качественную информацию. Поэтому, да, мои претензии таковы.
За столом стало чуть тише. Даже те, кто до этого листал бумаги, перестали листать.
– Хмм… Город сам придумает объяснение, – задумчиво повторил Дегтярёв. – Справедливо.
Он улыбнулся и записал.
Я заметила, что он действительно записал, а не просто сделал вид для приличия. Ручка остановилась на секунду, он перечитал написанное и поставил рядом короткую пометку. Мелочь. Но мелочи говорят о человеке больше, чем его выступление. А в отношении депутата лучше сказать – дьявол кроется в деталях.
Дальше разговор пошёл живее. Кто-то предложил сделать единый телефон для запросов редакций, кто-то пожаловался на пресс-службы, которые отвечают письмом через неделю после выхода материала, а один седой мужчина из районной газеты долго объяснял, почему без официального комментария они вообще ничего не могут публиковать. Дегтярёв выслушал всех и почти ничего не обещал. Зато несколько раз уточнил, кто именно отвечает за проблему.
К концу встречи у меня уже сложилось впечатление, что практической пользы здесь будет немного. Такие круглые столы обычно заканчиваются папкой с предложениями, которая потом отправляется в шкаф, где благополучно переживает несколько начальников.
После заседания он поймал меня у гардероба.
– Мы формируем рабочую группу. По информационной политике, с участием практиков. Четыре человека от прессы. Я бы хотел видеть вас.
– Что она делает?
– Готовит предложения. Что-то из них дойдёт до регламента, что-то нет.
– А что даёт?
Он чуть улыбнулся.
– Доступ.
Слово прозвучало настолько просто, будто речь шла о пропуске в соседний кабинет.
– Какой именно?
– Вы будете знать о решениях за две недели до того, как о них узнают разного рода Селивановы. Например.
Вот теперь мне стало интересно. Не из-за красивого названия рабочей группы и не из-за возможности посидеть рядом с чиновниками ещё несколько вечеров, быть в гуще событий, развить нужные знакомства. Информация до того, как она становится информацией для всех остальных, имеет вполне конкретную стоимость.
– А что берёт?
– Время. Пока – только время, Марина Андреевна.
Слово «пока» он произнёс совершенно ровно, и именно поэтому я его запомнила.
Он не стал дожимать меня. Просто попрощался, забрал пальто и ушёл. Хороший признак. Человек, который умеет предложить выгодную вещь и спокойно оставить её на столе, обычно понимает цену собственному предложению.
Я взяла паузу до понедельника. Метку над ним читать не стала. Не из деликатности, а потому, что за последние две недели голова у меня болела уже трижды, и я решила приберечь ресурс для тех случаев, когда от него будет реальный толк.
Артём
Утром я встал рано. Выпил стакан воды, принял душ, сварил кофе и… ещё раз перечитал колонку Вершининой. Публикацию я всё-таки в последний момент бросил в машину. Вот, сходил, взял, принёс.
Вчерашнее раздражение никуда не делось, просто стало немного холоднее.
Закончив все утренние процедуры, включавшие и завтрак, я захватил с собой публикацию и поехал к Наталье Борисовне, в её простенький офис. Нормальный рабочий офис человека, который зарабатывает деньги не интерьером.
– Артём, здравствуйте.
– Здравствуйте, Наталья Борисовна.
Я сел напротив и положил перед ней материал.
– Вот публикация Вершининой из “Медиа72”. Там обо мне, но очень витиевато, хитро и главное подло. Мне нужно понять, что с ней можно сделать. Можно ли что-то или пока успокоиться.
Она взяла разворот, пробежала глазами заголовок, потом начала читать. Дошла до середины, вернулась к первому абзацу и снова пошла дальше. Дочитала, сняла очки и положила их рядом с публикацией.
– Хорошо. Это всё?
– Да. Всё.
– Оставьте.
– Конечно.
– Бегло я поняла общий смысл, но я ещё посмотрю спокойно, вдумчиво, слово за словом. Сегодня вечером или завтра вам позвоню.
– Хорошо.
Я уже поднялся, когда она спросила:
– Как Лена?
– Сознания пока нет. Состояние стабильное. Врачи говорят, что динамика есть…
Она кивнула.
– Тогда будем надеяться на хорошую динамику. Переживаю за неё, молодая девчонка ведь…
– Да, будем надеяться. Спасибо.
Я вышел.
Позвонила она на следующий рабочий день, в первой половине дня. Я был в офисе, сидел за столом.
– Разобрала, – сказала Наталья Борисовна. – С публикацией всё довольно аккуратно. Она понимает, как делать гадости так, чтобы не схватили за задницу.
– Подробнее?
– Юридически она написана грамотно. Иск о защите деловой репутации здесь будет слабым. Для него нужны конкретные сведения о фактах, которые можно проверить и признать недостоверными. А Вершинина большую часть неприятных для вас вещей подаёт через вопросы, предположения и разного рода сомнения.
– Она пишет, что под моими роликами люди массово жалуются на качество услуг.
– И такие комментарии там действительно есть.
– Они накручены. Спам это.
– Возможно. Но пока у нас нет доказательств, что их заказали. Верно? Или я чего-то не знаю?
– Железобетонных для суда, видимо, нет…
– Ну вот. А она этого и не утверждает. Она пишет, что прочитала комментарии и не знает, кто за ними стоит. С этой стороны она себя прикрыла.
Я посмотрел в окно.
– Дальше.
– Дальше она связывает это с вашим мессенджером. Опять же через вопрос. Не говорит: «Дорохов ненадёжен и представляет угрозу для переписки». Она спрашивает, сколько у человека рук и хватает ли их на то, чего пользователи не видят. Читатель сам достраивает смысл.
– Да, я тоже подумал о том, что она выступает в роли направляющей. Очень удобно.
– Очень. Я даже удивилась, Артём. Насколько я знаю, Марина Вершинина молодая, примерно ваша ровесница. Но у неё такие хитросплетения в словесных оборотах, словно она прожженная женщина лет пятидесяти, которая изрядно пороху понюхала.
О чём и речь, даже юрист со стороны это подметила, не подозревая, насколько она близка к правде.
Она сделала короткую паузу.
– И ещё один момент. Вы сами публичная фигура в достаточно узком городском масштабе. Продвигаете свои продукты, выступаете, ведёте канал. Поэтому критика в ваш адрес может быть довольно жёсткой. Здесь она пока остаётся в пределах допустимого.
– То есть в суд идти бессмысленно.
– По этой публикации – да.
Я откинулся на спинку кресла.
– Что тогда делать?
– Хранить. Помнить.
– Газету?
– Всё, что относится к этому эпизоду. Я уже подшила публикацию к материалам, которые у меня есть.
– К каким материалам?
– К вашим предыдущим историям, которыми вы со мной делились. По поводу Вершининой. Атака, комментарии, заметки, всё остальное. По отдельности это пока набор неприятных эпизодов с очень слабой доказательной базой, которую её адвокаты в суде разрушат в пух и прах одним щелчком пальца. Если подобное продолжится, появится последовательность. Тогда уже будет что анализировать, что можно раскрутить.
– То есть вы собираете досье.
– Типа того. Но всё же я бы уточнила, что собираю документы, – сказала она. – Следы её провокаций.
Я хмыкнул.
– Хорошо. Документы так документы.
– И ещё, Артём Сергеевич.
– Да?
– Если она перейдёт от вопросов к конкретным обвинениям, сразу присылайте мне публикацию. Не через неделю. Вы должны следить за этим.
-– Договорились.
Мы попрощались.
Я положил телефон на стол и пошёл заварить себе вкусный смородиновый чай.
***
Первые крохи по машине дал Аркадий , вечером в очередное больничное дежурство, в коридоре у бокса.
Он достал из внутреннего кармана сложенный лист и разгладил его на колене. Бумага была помята по сгибам, один угол загнулся, будто он уже несколько раз доставал её и перечитывал по дороге.
- Собрали с места, –- сказал он. – Осколки рассеивателя фары и кусок молдинга, отлетел с крыла. Отдали на экспертизу, сегодня пришло заключение. Крупный внедорожник «Тойота ». Скорее всего, «Ленд Крузер», сотая серия.
– Значит, свидетели не ошиблись …
-- Не ошиблись.
Я взял лист и прочитал. Сухие строчки про типоразмер , характер излома и каталожные соответствия. От этих строчек мне стало почти хорошо, потому что появилось хоть что-то, что можно осязать. Не слух, не предположение, не чья-то размытая память “под дождём ”, а кусок чужой машины, оставленный на месте и беспощадная экспертиза по нему.
– Цвет? Именно от эксперта, чтобы железно.
– По осколкам цвет не определяют. Молдинг чёрный, но он у них у всех чёрный.
– То есть машина уже сузилась до конкретной модели, но всё равно их может быть дофига.
– Да.
Я ещё раз посмотрел на лист.
– А камеры?
Аркадий поморщился.
– Да уж… Камеры… Это отдельная песня, Артём! У сберкассы есть запись, там кусок дороги в углу кадра. Видно, как что-то тёмное проезжает. Кусок капота, кусок крыла. Номера нет, потому что номера в кадр не влезли вообще. У автомойки камера смотрит на въезд, но краем ловит проезжую часть. Там качество такое, что специалист смотрел час и сказал: тёмный крупный внедорожник, похож на «Крузер», больше ничего сказать не могу.
– А магазин? Там же камера над входом висит.
– Муляж, – сказал Аркадий.
Я даже не сразу нашёлся.
– Чего? В смысле – муляж?
– В прямом. Корпус, лампочка мигает от батареек, провода в стену уходят и заканчиваются в двадцати сантиметрах. Директор объяснил, что настоящую поставить дорого, а воры и от такой шарахаются.
Аркадий говорил спокойно, но по последней фразе было понятно, что он сам уже успел несколько раз мысленно послать этого директора куда подальше.
Вот тут меня накрыло профессиональным бешенством.
Я вообще спокойно отношусь к тому, что в две тысячи шестом в городе почти нет камер. Это нормально, это эпоха, они дорогие, их надо ставить, тянуть кабель, где-то хранить записи, обслуживать всё это хозяйство. И писать их надо на видеомагнитофон или на накопитель. Нормальная система видеонаблюдения стоит совсем не копейки. Претензий ноль.
Но муляж.
Люди сознательно вешают на фасад коробку с мигающей лампочкой, чтобы всем казалось, что тут ведётся наблюдение. Причём делают это именно там, где камера нужна в первую очередь. Не ради защиты имущества в каком-то абстрактном будущем, а чтобы человек, увидевший эту чёрную коробку над дверью, решил: здесь смотрят, здесь записывают, здесь лучше не чудить.
А потом выясняется, что всё это действительно просто коробка… И девушка, которую сбили как кеглю на тротуаре в двадцати метрах от этой коробки, попала бы в кадр целиком.
Досада!
Я снова посмотрел на Аркадия.
А он – на меня.
Я мысленно представил себе эту мигающую лампочку, которая продолжала делать свою работу. Успокаивать посетителей, отпугивать мелких воришек, создавать ощущение порядка. И всё это прекрасно работало до того момента, когда понадобилось узнать, кто только что сбил человека.
– Хрень какая, – сказал я вслух.
– Согласен полностью, – сказал Аркадий.
– По пути его смотрели?
– Смотрят. Собирают всё, что есть по возможному маршруту. Там дальше в основном частный сектор и заборы, писать нечем. Пока ничего.
Он забрал лист, сложил и убрал обратно.
– Не остывает дело, Артём, — сказал он. — Я слежу. Мне обещали, и обещали не пустое, я такие обещания различаю. Только вы поймите правильно: даже когда я нажимаю сверху, снизу всё равно должны быть данные. Из воздуха их никто не сделает.
– Да-да, Аркадий. Я понимаю.
***
Ещё три дня я объезжал сервисы.
Идея была примитивная, но, в общем-то, единственная разумная. Машина после такого удара обязана иметь сильно битый передок. Фару меняли точно, крыло скорее всего, бампер почти наверняка. Если удар был достаточно сильным, могли пострадать крепления, решётка, капот. Значит, где-то в городе или в области кто-то в эти дни привёз чёрный «сотый» и попросил сделать быстро и без вопросов.
Официалов я отмёл сразу –- туда с таким не поедут. Там заказ-наряд, документы, нормальная приёмка, фотографии повреждений. А если машина действительно скрывается от милиции , владельцу меньше всего захочется оставлять лишний бумажный след.
Значит, гаражные и полугаражные конторы, которых по Тюмени десятки. Боксы на промзонах, небольшие мастерские во дворах, кузовщики Серёги, которые работают сами на себя и знают полгорода по именам.
Я взял список, сел в машину и поехал. Восемь адресов за три дня, в окно между офисом и больницей. Перекусывал и то в машине -- хот-доги с баварскими сосисками и минералка. Иногда успевал поговорить с мастером, иногда попадал на закрытые ворота и возвращался позже. В одном месте мне вообще сказали, что кузовщик будет только вечером, и я оставил номер.
Разговаривал я честно, без легенд. Здравствуйте, ищу машину, сбили девушку, водитель скрылся, чёрный «Крузер » сотый, битый передок. Если что-то видели – вот телефон, вознаграждение будет.
Люди реагировали по-разному. Кто-то сразу становился серьёзнее, кто-то начинал задавать вопросы. Когда я говорил про девушку в реанимации, разговор обычно становился короче.
Три раза мне вежливо сказали, что не видели. Один мастер даже посочувствовал, покрутил в руках мою визитку (с моей IT-компании, они всегда при мне) и сказал:
– Слушай, а ты в Антипино съезди, там кузовной есть, они как раз таких любят.
Я записал адрес…
Поделится в соц.сетях
