Шеф с системой. Великий турнир
Аннотация
Великий Турнир лишь набирает ход. Главные испытания еще впереди. Столичная элита не прощает унижений: чтобы раздавить уличных выскочек, аристократы готовы на любую грязь и закулисные удары. Ставки взлетают до небес.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Шеф с системой в новом мире
Предыдущие книги этой серии:
Шеф с системой. Пятый вкус
Шеф с системой. Турнир пяти ножей
Шеф с системой. Крепость
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Шеф с системой в новом мире
Предыдущие книги этой серии:
Шеф с системой. Пятый вкус
Шеф с системой. Турнир пяти ножей
Шеф с системой. Крепость
Глава 2
Трибуны уже потянулись к выходам, когда Лоран поднял руку.
— Простите, — сказал он негромко, но все услышали, потому что заморский судья говорил редко. — Мы кое-что забыли.
Феофан, который уже встал и поправлял рясу, остановился. Посмотрел на Лорана. Потом на мешочек с табличками, который так и лежал на краю судейского стола.
— Ох, — сказал Патриарх.
Демидов хлопнул себя по лбу.
— Жребий! Тему третьего этапа не вытянули!
Наташа среагировала мгновенно. Рупор взлетел.
— Гости! Стоять! Не расходимся! Мы тут в пылу страстей забыли самое главное!
Люди, которые уже поднялись и двинулись к проходам, остановились. Зашумели, заоглядывались. Те, кто успел дойти до выхода, развернулись и полезли обратно.
— Патриарх тянет жребий третьего этапа! — Наташа крутанулась к судейскому столу. — Прямо сейчас! Какой раунд следующий — решает Божья воля!
Арена затихла. Не так быстро, как утром, но когда Феофан взял мешочек и запустил в него руку, замолчали все.
Осталось три таблички. Дары Леса, Дары Воды, Дары Земли. Два этапа сыграны — Начало Жизни и Дары Поля. Счёт один-один. Следующий раунд — переломный.
Я стоял у края помоста и прикидывал. Дары Леса — мясо, Матвей против Захара Морозова. Тяжёлый будет бой, но у Матвея база, которую я вбивал в него всё это время. Дары Воды — рыба, Макар против Волконского. Макар — зверь, портовый волчонок, рыбу чувствует кончиками пальцев. Дары Земли — овощи, я против Анны. Но до финала ещё может и не дойти, если победитель выявится в двух ближайших раундах. Что ж посмотрим.
Феофан пошарил в мешочке и вытащил табличку. Поднёс к глазам, прищурился.
— Дары Воды, — объявил он и продемонстрировал табличку зрителям.
Значит драться будет Макар.
Я повернул голову и нашёл своего портового волчонка в толпе у подтрибунного входа. Макар стоял, скрестив руки, с чёрной повязкой на лбу. Он всё услышал и кивнул мне.
Наташа подхватила:
— Дары Воды, гости! Послезавтра — рыба! Макар из Слободки против Демьяна Волконского! Готовьтесь!
Трибуны зашумели. Кто-то крикнул «Макар!» с верхнего яруса, и крик прокатился по рядам, но не разросся — Макара не знали так, как Тимку или Гришку. Мой тихий волчонок не шутил с трибунами и не подмигивал девчонкам. Он просто работал.
На другом конце помоста Волконский лениво потянулся и сказал что-то Анне. Та кивнула. Значит, мастер тонкого ножа, который крутит филейник между пальцами, как фокусник крутит монету.
Против моего Макара, который разделывает щуку в полной темноте на ощупь.
Послезавтра будет интересно.
*
Мы выходили с арены через подтрибунный коридор, и толпа обступила нас ещё на пандусе.
После двух дней турнира команду Слободки узнавали в лицо. Мужики хлопали по плечам, женщины совали гостинцы, мальчишки и девчонки бежали рядом и орали наши имена. Тимка шёл впереди, прижимая к груди горшок с закваской обеими руками, и лицо у него было такое сосредоточенное, будто он нёс не тесто, а новорождённого.
Наташа догнала нас у выхода на ярмарочное поле.
Она уже была без рупора и без своей аренной бойкости — просто девчонка в зелёном платье и покрасневшими от слёз глазами. Она обошла Матвея, обошла Макара, протиснулась мимо Гришки и остановилась рядом с Тимкой.
— Тимофей, — сказала она, и голос у неё звучал совсем по-другому. Он был тихий, без искры и привычного звона. Просто голос девушки, которой нужно сказать что-то важное.
Тимка покосился на неё, не останавливаясь.
— Чего?
— Ты был невероятен, — Наташа шла рядом с ним, подстраиваясь под его быстрый рваный шаг. — Твой пирог — лучшее, что я ела в жизни, а я много чего ела, Тимофей, поверь.
— Я проиграл, Наташ.
— Ты проиграл столетней закваске, а не повару. Не надо себя корить.
Тимка промолчал. Он шёл, глядя под ноги и прижимая горшок.
Наташа протянула руку и коснулась его запястья. Сжала на секунду его руку и убрала, задержала, а потом убрала.
Тимка споткнулся об это прикосновение. Его уши вспыхнули так, что стали алые как помидоры.
— Спасибо, — буркнул он, не поворачивая головы. — За… ну… за слова.
— Тимофей.
— Что?
— Ты большой молодец. Помни это.
Тимка покраснел ещё сильнее, хотя, казалось, дальше некуда. Наташа улыбнулась и отстала, вернувшись к Марфе и Ольге, которые шли позади.
Я наблюдал за этим краем глаза и думал — вот тебе и дерзкий уличный кот. Одно девчоночье прикосновение к запястью, и мой боец, который не боится ни ножей, ни огня, ни Лоренцо со столетней закваской, превращается в варёного рака.
Додумать мысль я не успел.
— Господин Веверин! Господин Веверин, можно вас на минуточку?
Две девицы выросли передо мной, как из-под земли. Нарядные и с такими улыбками, от которых у нормального мужика должно было сбоить сердце. Одна — в платье глубокого синего цвета, с жемчужными серёжками. Вторая — в розовом, с лентой в тёмных волосах. Купеческие дочки, судя по дороговизне ткани платьев и повадкам.
— Мы так восхищены вашим искусством, — защебетала голубая, прижимая ладони к груди. — Просто потрясены! Мой батюшка говорит, вы — гений!
— А мой говорит — вы самый интересный человек на Севере! — подхватила розовая. — Мы так мечтали познакомиться! Может быть, вы согласитесь на приватный ужин? У нас чудесный повар, но рядом с вами он, конечно…
— Господин шеф-повар не принимает заказы на приватные ужины, — раздался голос за моей спиной.
Варя вышла откуда-то сбоку и встала рядом со мной, подхватив под руку. Голос у неё был вежливый, как скатерть на парадном столе, и такой же холодный.
— Он занят подготовкой к турниру и не располагает свободным временем, — продолжила Варя, глядя на девиц с выражением, от которого те слегка попятились. — Если желаете отведать его кухню — приходите в трактир «Веверин», если вам когда-нибудь пришлют приглашение. И поберегите подолы, барышни, тут мука летит.
Муки в радиусе десяти шагов не было, но девицы посмотрели на Варю, потом на свои подолы — фыркнули и ушли, покачивая головами.
Я посмотрел на Варю. Она стояла рядом и провожала девиц взглядом, от которого, наверное, могло скиснуть молоко. Потом повернулась ко мне и лицо её мгновенно стало обычным, а потом она улыбнулась, как бы говоря: «Ну и чего удивительного увидел?».
— Пойдём, Саш. Надо собирать инструменты. Тимкину печь оставляем на арене или катим обратно?
— Оставляем, — сказал я. — Макару послезавтра печь может быть нужна.
— Хорошо. И Гришку надо покормить, он с утра ничего не ел.
Она деловито и быстро пошла вперёд, тёмное платье мелькнуло в толпе. Я смотрел ей вслед и думал — что это было?
Потом перестал думать, потому что Гришка дёрнул меня за рукав и сообщил, что он действительно голоден и что если его не покормят в ближайшие пять минут, он умрёт.
Мы пошли домой.
*
Трактир опустел к ночи.
Варя увела Гришку домой спать. Макар, Федька, Лешка и остальные составили ей компанию. Матвей задержался на кухне — перемыл посуду, протёр столы, кивнул мне и тоже отправился домой. Наташа убежала ещё засветло, утащив за собой Марфу с Ольгой и пообещав вернуться утром.
Я сидел за стойкой и пил остывший взвар. За окном темнело. Весенний вечер пах сыростью и дальним дымом ярмарочных костров.
Тимка появился в дверях кухни без обычного грохота и трёпа. Он нёс горшок с закваской перед собой обеими руками и аккуратно поставил его на стол, как великую ценность.
Потом сел напротив меня и уставился на горшок.
Молчал долго. Минуту, может две. Я не торопил. На арене он держал лицо, улыбался, пожимал руку Лоренцо, принимал закваску с достоинством. Но арена — это арена. А кухня — это дом, и в доме можно не держать лицо.
— Саш, — сказал он наконец. Голос у него был чужой. Какой-то тусклый и севший, будто из него вынули пружину.
— Тут.
— Я же его сделал.
Я молчал.
— Мой вкус был лучше. Все это признали. Все трое сказали — начинка лучше. Лоран сказал «откровение». Демидов божился, что «такого не ел». Феофан говорил, что «вспомнил молодость». Все трое, Саш.
Он поднял на меня глаза, и в них стояла горькая обида. Детская, рваная обида пацана, которого обсчитали.
— А я всё равно проиграл. Куску старого кислого теста. Я тебя подвёл.
Последние два слова он сказал тише, чем остальные. Я услышал в них то, чего он не произнёс, — страх. В его душе был страх, что Сашка разочаруется. Скажет — не справился и отвернётся. Тимка мог пережить проигрыш на арене, но не мог пережить проигрыш в моих глазах.
Я встал, налил ему кружку тёплого взвара и поставил перед ним. Потом налил себе. Сел обратно.
— Ты не подвёл, — сказал я.
— Подвёл. Счёт один-один, а мог быть два-ноль.
— Тимка. Посмотри на меня.
Он поднял голову. Красные уставшие глаза, мука на скуле.
— Когда мне было примерно столько же, сколько тебе, — начал я, — я работал в одном месте. Далеко отсюда, на западе. Хорошее место и очень серьёзная кухня. И был там старый шеф-повар. Жёсткий, молчаливый мужик. Руки у него двигались так, что казалось — он не режет, а гладит продукт, и продукт сам распадается от уважения.
Тимка слушал. Взвар не трогал.
— Однажды мы с ним поспорили. Я придумал новый сложный, многослойный соус с таким вкусом, что сам от себя офигел. Никто на той кухне ничего подобного не делал. Шеф попробовал, помолчал и сказал — давай проверим. Ты со своим соусом, я со своей классикой. Пусть решит тарелка.
— И что?
— Я проиграл.
Тимка моргнул.
— Его соус был проще моего раз в десять. Три ингредиента и никаких дополнительных фокусов. Но его исполнение блюда, тайминг, температура — все было безупречным. Когда оба блюда встали рядом, моё проиграло, потому что мой гениальный соус лежал на криво нарезанных овощах и чуть пережаренном мясе. А его простой соус лежал на совершенстве.
Тимка опустил взгляд на свои руки.
— Я бесился неделю, — продолжил я. — Ходил злой, хлопал дверьми, чуть не уволился. А потом старик подошёл ко мне на кухне, когда я рубил зелень, и тихо сказал одну вещь.
— Какую?
— Вкус — это талант, но правильная база — это ремесло. Талант без ремесла рано или поздно упрётся в стену. Ты можешь придумать самый гениальный соус на свете, но если твои руки не могут его исполнить безупречно — он останется идеей. Вот только идеями людей не накормишь.
Тимка молчал. Горшок с закваской стоял между нами, и от него тянуло слабым кисловатым теплом.
— Лоренцо не унизил тебя, Тимка. Он тебя признал. Подумай сам — он отдал тебе свою закваску. Прабабкину. Ты же сам знаешь, что такое вырастить правильную закваску, что закваску ни один пекарь тебе не даст ни за какие деньги. Он отдал оружие, которым он тебя побил. Кто отдаёт оружие врагу?
— Не враг он мне, — буркнул Тимка.
— Вот именно. Он увидел в тебе равного, если не выше. Увидел человека, которому не хватает только базы. И дал тебе эту базу. Понимаешь, что это значит?
Тимка посмотрел на горшок. Потом на меня.
— Что если я её освою — меня никто не остановит?
— Вот, — сказал я. — Вот теперь ты понял.
Тимка сидел, обхватив кружку обеими руками, и молчал. Я видел, как постепенно уходит обида, а на её месте остаётся взрослое чувство лёгкой грусти, но и уверенности.
— Саш. Но тебя-то я все равно подвел…
— Тимка, — я приобнял парня и потрепал по голове. — Это поражение стоило того. Это лучшее поражение в твоей жизни. Я им горжусь и ты гордись.
Тимка расплылся в улыбке и выпалил:
— Научи меня с ней работать. С закваской. Прямо сейчас.
Я прикинул время. Уже почти полночь.
— Её нужно покормить, — сказал я. — Мукой и водой. Лоренцо так сказал?
— Так.
Я встал, достал из ларя горсть муки и зачерпнул ковшом тёплой воды. Поставил перед Тимкой.
— Открывай.
Тимка снял полотенце с горшка. Закваска лежала внутри — мягкая, пористая, живая. От неё шёл тот самый кисловатый, хлебный запах, который сегодня на арене заставил судей закрыть глаза.
— Сыпь муку, — сказал я. — Горсть. Не больше.
Тимка зачерпнул муку и высыпал в горшок. Белая пыль осела на тёмную поверхность закваски.
— Воду теперь лей. Чуть-чуть, два пальца.
Он плеснул воды. Закваска приняла её, и мука начала намокать, темнеть.
— Теперь мешай. Только пальцами, а не ложкой. Она должна знать твои руки.
Тимка запустил пальцы в горшок. Мука, вода и столетняя закваска встретились под его ладонью, и он начал осторожно мешать, с таким лицом, с каким Гришка держал своё первое яйцо.
— Чувствуешь? — спросил я.
— Тёплая, — прошептал Тимка. — Живая. Как тесто, только… старше. Будто у неё память есть.
— Есть. Сто двадцать лет памяти. Теперь она запомнит и тебя.
Тимка мешал, и я смотрел на его руки в горшке. Теперь они кормили столетнюю закваску на тихой ночной кухне. Мука оседала на пальцах, и Тимка улыбался — первый раз с арены.
Мы сидели в тишине. Свеча на стойке догорала. За окном Слободка спала. Горшок стоял между нами, и в нём дышала закваска, которая сегодня ночью впервые в жизни попробовала муку и руку северного повара.
Тимка накрыл горшок полотенцем и прижал к себе.
— Я с ней спать буду, — сказал он. — Чтобы не остыла.
— Идём, — кивнул я. — Подъём в семь. Завтра выходной, но руки должны работать.
Он встал, прижимая горшок к груди, и пошёл к лестнице. На первой ступеньке остановился.
— Саш.
— Что?
— Спасибо. За историю про старого шефа.
— Идем домой, Тимка.
Я накинул плащ и вышел следом за ним.
Поделится в соц.сетях
