Смейся 2
Аннотация
Ты эмпат. Стоит лишь пожелать - и люди будут рыдать. Или смеяться до упаду. Или радоваться.
Казалось бы - манипулируй, используй дар себе во благо, и у тебя золотое будущее... Но у всего есть обратная сторона.
Автор: Денис Ратманов
Цикл: Вперед в прошлое
Предыдущие книги этой серии:
Вперед в прошлое 18
Вперед в прошлое 17
Вперед в прошлое 16
Казалось бы - манипулируй, используй дар себе во благо, и у тебя золотое будущее... Но у всего есть обратная сторона.
Автор: Денис Ратманов
Цикл: Вперед в прошлое
Предыдущие книги этой серии:
Вперед в прошлое 18
Вперед в прошлое 17
Вперед в прошлое 16
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Жить вопреки
18 августа 1994 г.
Антона продержали в больнице три дня и выписали, но он должен был каждый день ходить на перевязки, промывать раны, следить, как срастаются раздробленные кости. Валерун забрал его к себе, ухаживал за ним, как за своим ребенком. Прогнозов врачи не делали, надеялись, что молодой организм быстро восстановится.
А вот у Яна Каретникова все было плохо. Оказалось, что зрение ему восстановить нельзя, слишком серьезные повреждения, но можно поставить искусственный хрусталик, и тогда закрытый глаз, который вытек и зарос рубцами, будет как настоящий.
Пострадавшего при пожаре мальчика пожалели, после операции дали направление в ФГБУ «Государственный научный центр дерматовенерологии и косметологии». Сделав Яну операцию на глаз, Каретниковы переместились туда, чтобы отшлифовать страшные шрамы, уродующие парнишку.
Боря бегал к другу в больницу, носил передачки. Пока ничего не делали – Яна готовили к шлифовке рубцов лазером, в отделении была уникальная установка, чуть ли не единственная в России. Совсем шрамы убрать невозможно, но реально их откорректировать. А еще у Яна появилась подружка, очкастая пигалица с двумя косичками, которая его навещала – так Боря сказал. Звали ее странно – Ия.
Удивительно, у Пашки девушки не было, хотя он парень видный, а у двенадцатилетнего Яна со шрамами – была! Да что там говорить, у Наташи у самой было две работы, учеба и ни одного парня.
Но это не мешало Наташе радоваться за Яна – парнишка наконец будет жить нормально, перестанет стесняться своего лица.
У Наташи был свой пациент – Антоха. Пару дней он провел в подвале Валеруна, и вот в четверг, когда отек с лица сошел, а подбитый глаз отлично скрывала длинная челка, решили взять его петь в ресторан.
Сурен, узнав, о том, что с ним случилось, воспринял покушение на Антона как личное оскорбление. Ашот стал наводить справки, кто такой папаша Алены. Вот тебе и армяне, которыми все пугают, чужие люди — а переживают, как за своих.
Почему-то Наташа была уверена, что они отомстят за Антона, и переключилась с ненависти к Алене к делам насущным.
Сегодня она напросилась в подвал в гости к Валеруну под предлогом, что хочет помочь собраться Антону, но больше – послушать Тохины авторские песни. Засела эта мысль в голове и не отпускала. Вдруг раскрутка собственного творчества обозначит цель парню, потерявшему ориентиры?
Да, раскручивать свое творчество трудно, но для Антона сейчас цель не важна, важнее путь.
Валерун жил в подвале. Наташе представлялось нечто романтичное: питерский дворик, помещение с высокими потолками и продолговатым окошком вверху, через которое можно следить за ногами пешеходов и заглядывать красавицам под юбки, легкий налет декаданса, мечты, ночные разговоры под гитару…
Правда оказалась иной.
Когда-то так и было. Лет двести назад окошко, возможно, располагалось над дорогой. Теперь дом врос в землю, и из окон цоколя была видна только бетонная стена подпорной стены. Наверное, подвал затапливает, когда сильные дожди.
Домик был двухэтажным, если не считать цоколь, длинным и ветхим. Когда-то тут жили не богачи, как в дома Рассадиной, а простые горожане. Это сказывалось и на корявости лестницы, и на тесноте, и на высоте потолков. Возможно, тут располагался тот самый доходный дом, где до революции ютились бездомные работяги.
Рискуя поскользнуться на лестнице с низкими ступенями, отполированными сотнями ног, Наташа спустилась в цоколь, где на синей краске стен угадывались колонии белесой плесени, валялось мышиное дерьмо.
И три двери, ветхие, в напластованиях краски. Наташа постучала в дверь с номером 3. Лязгнула щеколда. Валерун проговорил, имитируя кавказский акцент:
— Заходы, дорогой, гостем будешь, да?
Из квартиры потянуло сигаретами. Переступив порог, Наташа огляделась: в одной комнате находились и спальня, и кухня. Тюфяк на полу и диван, убитый, как у Пашки в подвале, колченогий древний комод, весь в дырочках, проеденных шашелем, ржавая электроплита, уродский старый стол.
Окно почти не пропускало свет, потому горела лампочка… Господи! Люстра вся черная от плесени, стены тоже в плесени, воняет сыростью.
Пьеса Горького «На дне».
Однако впечатления Наташа оставила при себе – они могли подтолкнуть Антона к осознанию, что он не просто в подвале, а на дне жизни.Вспомнив, с каким настроением сюда летела, Наташа улыбнулась и поставила на стол пакет с пирожками, купленными по дороге у проверенной пирожочницы.
— Мальчики, это вам. С капустой, картошкой и яйцом. С котиками не покупала.
Валерун потер руки и накинулся на пирожки, говоря:
— Съешь пять пирожков – собери котенка.
Антон накрыл одну и вторую руку полотенцами, так же, обеими руками, стиснул пирожок и принялся есть. Бедный! Как же он в туалет ходит?
«Надо бы им чего-то домашнего приготовить, — подумала Наташа. – А то сидят бедолаги на пельменях».
Когда мужчины насытились, Наташа обратилась к Антону:
— Я вспомнила, что ты песни пишешь. А есть записи?
— Чего это ты? – буркнул он. – Было по фиг и вдруг стало интересно?
— Не было по фиг, — чтобы расположить его к себе, Наташа принялась излучать нежность. – Забот много, потому откладывала, все думала, завтра попрошу тебя и послушаю. Ну и просто боялась, что будет плохо, а мне придется хвалить. Потом вдруг оп – и ты пропал. Я подумала, что никогда не услышу твоих песен. Не голос – а именно того, что создает твоя душа. И так больно стало…
Антон долго смотрел на нее, взвешивал, решал. Наконец решился.
— Одна кассета чудом уцелела. Запись паршивая, писали просто на магнитофон. Слов, правда, не разобрать. Только пообещай сказать честно, ладно? Я не уверен, что это хорошо и кому-то надо. Валера, вон, говорит, рок не продается, потому заядлый рокер создал «На-на». – Он скорчил рожу, выражающую максимальную степень презрения.
Наташа включила кассету. Запись и правда была препаршивейшая. Исполнение напоминало Ника Кейва, которого иногда слушал Пашка, только более агрессивная подача. Следующая песня – намного агрессивней, но тоже с нотками декаданса, эдакий гибрид «Депешей» и «Крематория»… Нет, сходство только из-за флейты. Голос очень гармонично сочетался с музыкой, но слов и правда было не разобрать.
— Вообще клево, — улыбнулась Наташа. – Аж полегчало, что не надо хвалить каку. А можно текст почитать? А то непонятно ничего.
— Текста нет. Тексты Алена писала.
Наташа сморщила нос, уверенная, что такая тварь ничего хорошего не напишет.
— Но я из наизусть помню, могу написать… — Он глянул на руки и выругался. – По памяти прочитаю, короче. Вторая песня называется «Искушение». — Он сосредоточился, начал притопывать и запел: — Без тебя нет меня, не прожить мне и дня. Но с тобой меня тоже нет. Я лечу как бабочка на свет. Ты мне врала и уверяла, сама рога мне наставляла…
— Хватит! – взмолилась Наташа. – У меня сейчас случится инфаркт мозгов. Того места, что отвечает за восприятие прекрасного.
— А что такое? – удивился Антон.
— Тебе «На-на» нравится?
Он мотнул головой, насупился.
— Ну вот это – тексты для самой поганой попсы. И не потому, что Алена написала, они ужасны сами по себе. Скажи, Валера?
— Ну, бывает и хуже, — похвалил он так, что лучше бы поругал, закурил прямо в помещении. – Надеюсь, ты это никому не показывал. К музыке, к слову, у меня претензий нет.
— У меня есть знакомая, рокерша и хороший поэт, — проговорила Наташа, вспомнив Сашку Гайчук, которая по Пашке сохла. – Она может сочинить нормальные тексты, как Рита Пушкина.
Интересно, Сашка согласится на эту авантюру, не пошлет куда подальше? А то получится, что Наташа наобещает, и ничего не получится…
— Реально она может, как Пушкина? – воспылал энтузиазмом Антон, Наташа невольно улыбнулась.
— Она очень хорошо пишет. Для любого поэта радость, когда его стихи звучат. Жаль, сама я в этом бездарна.
— Было бы круто! Я тоже в текстах не секу. Чувствовал – что-то не то с нашими текстами, а что – хрен знает, не цепляют они, и все тут. Спасибо.
— Да пока не за что.
О, как же Наташа обрадовалась, что все получилось, и подлила масла в костер вдохновения Антона:
— Прикинь, как клево, вокалист крутой есть – ты. Есть мультиинструменталист, Валерий. И поэт свой будет! Можно концерты давать!
— Сложно это, — вздохнул Антон.
— Ничего, прорвемся! Ну что, готовы? Выдвигаемся! Площадка для выступлений у нас уже есть! Будем набирать фанатов.
Валерун кашлянул и извиняющимся тоном проговорил:
— Вы меня, конечно, простите, но кабак – это не про искусство и даже не про рок…
— Не пророк, — кивнула Наташа.
— Ха. Короче, им «Синий туман» подавай и «Хуторянку», а не вот это все. Чтобы просочиться хоть куда-то, нужно тусоваться по фестивалям, знакомиться с рокерами, продюсерами. Авось на разогрев пригласят. Если совсем повезет, продюсер тебя купит, раскрутит, будет выжимать все соки, а ты и пикнуть не посмеешь.
— Я на многое не претендую, — пожал плечами Антон. – Можно быть широко известным в узких кругах. Играть по клубам и квартирникам. На жизнь хватать будет.
Вот какая у него мечта.
До метро они шагали, выкрикивая песни, будто пьяные студенты музыкального: парень и девушка, совсем молоденькие, и непонятно как затесавшийся зрелый мужчина с баяном.
— Ты продала мою гитару и купила себе пальто. Тебе опять ведь день звонят, прости, но я не знаю кто! – пели мужчины, Наташа слов не знала, но вскоре стала подпевать припев:
— Ты дрянь, лишь это слово способно обидеть...
Возле метро Валерун сыграл и спел «Вечную любовь», Наташа прошлась со шляпой, пять сотен накалядовала. Пока не спикировали менты, веселая троица убежала в метро. Антон резвился, как и раньше, от былой меланхолии не осталось и следа. Она, конечно, вернется, но главное, что лед тронулся, у Тохи появилось желание жить взахлеб.
В ресторане был только Сурен. Увидев Антона в черных перчатках, обнял его по-отечески, выразил сочувствие и объявил, что Ашот разрешает петь по пятницам до снятия гипса – чтобы было на лечение. Это хорошо, не просто так пятницу тяпницей назвали. Народ начинает активно гулять и тратить денежки.
Наташа переоделась в красное платье, то самое, в котором боялась идти домой ночью и пряталась в подворотнях, поприветствовала слушателей и, щедро даря радость и тепло, посвятила песню дамам и исполнила «мужичий дождь», который так ее насмешил.
Потом пел Антон «Плот», затем – он же вместо Валеруна «Вечную любовь». Наташа ходила по залу, фоня положительными эмоциями изо всех сил. Когда песня заканчивалась, она закрывалась, внимательно следила за лицами посетителей, силясь разглядеть перемены. Ничего, только, казалось, блеск в глазах появлялся, стоило ей пройти рядом.
За несколько дней она выучила Вику Цыганову, Пугачеву, песни маминой молодости – «Миллион алых роз» и «Айсберг».
Люди аплодировали, им нравилось, но песни заказывать они не спешили. Но еще и не вечер, все веселье начинается после одиннадцати.
С официантами, барменами и поварами музыканты перезнакомились. Почему-то все сотрудники считали, что они блатные – прижился слух, что Наташа племянница Сурена, потому держали дистанцию. Вежливо здоровались, но ничем не делились и поболтать не подходили. Мало того, замирали, стоило Наташе появиться рядом.
Устав ходить по залу на шпильках, Наташа уселась возле барной стойки, повернула голову, чтобы попросить воды, и увидела его. Новенького бармена. Он был великолепен: благородное породистое лицо, темно-русые волосы волной. Идеальные черты. Белый воротничок-стойка. Взгляд упал на его руки, на изящные музыкальные пальцы.
Его место было не за барной стойкой, а на экране… Какая бы роль ему подошла? Болконский? Нет. Онегин? Нет. Долохов! Вот! Она рассматривала этого молодого мужчину, как произведение искусства, созданное самим Богом.
Видимо, он ощутил ее восторг и чуть шевельнул бровью с изломом.
— Здравствуйте, — проблеяла, улыбнувшись Наташа. – Можно мне воды? В горле… пересохло.
Он не сказал ни слова, кивнул на приветствие, налил воду из электрочайника и протянул ей, тут же отвлекшись на подошедшего бычка, желающего убойный коктейль. На другом конце стойки сидела сухощавая женщина лет сорока пяти, вся в золоте, и пыталась испепелить Наташу взглядом.
Приревновала, что ли, старушка?
Забрав стакан, Наташа удалилась на негнущихся ногах. Нельзя так пялиться на мужчин! Западать тоже не время, остановись! Вот начнутся съемки, и не такие красавцы будут попадать в поле зрения.
Но магнетизм молодого мужчины оказался сильнее нее. Весь вечер Наташа украдкой на него поглядывала, пела – для него. А когда зазвучала ее коронная песня Summertime, он наконец обратил на нее внимание. Но она знала, что красавчики избалованы женщинами, которые вешаются на них гроздьями, потому пела в зал, а на него не смотрела, но щедро делилась теплом уходящего лета, мимолетностью юных чувств, нежных, как касанье крыльев бабочки.
Ей так хотелось, чтобы он не отбивался от тетки, которая годится ему в матери, а ощутил то, что чувствует она. Но, наверное, не получится, потому что слишком далеко.
Зато почувствовали бычки на первом столике, склеившие местных шлюх Карину и Кристину. С ними Наташа тоже познакомилась, они мало отличались от деревенских плечевых, только выглядели поприличнее: были такими же тупыми, роготали, как лошади, и с трудом связывали три слова. Если четвертое и появлялось в их словесных конструкциях, было оно непечатным.
Интересно, такие шлюхи, что поприличнее, тоже все на веществах? И не спросишь ведь, а распознать начинающего наркомана крайне сложно.
Как она ни старалась отвлечься, мысли снова и снова возвращались к красавчику-бармену. Откуда тут появилось такое чудо? Как его зовут? Ему бы подошло имя Эдуард, но не Эдик! Или какой-нибудь Роберт.
Надо было зарабатывать деньги, и Наташа спела «Фраера», поглядывая на двух бычков, тискающих проституток. Песня поразила их в самое сердце, потому, когда запел Антон, тот бык, что поздоровее, снова заказал «Фраера». И так три раза подряд. Под конец они запомнили часть слов и голосили, подпевая. Особенно им нравился куплет, где «кипишнулся стог» (или все-таки стол?). Спасибо, к микрофону не рвались. Наташа думала, что за стог такой и что значит «сели в бест на долгий срок». Тюрьма такая? Ну а «метут» — что? Вряд ли имелась в виду уборка. Надо у Валеруна спросить, а то поешь и не понимаешь.
Только Антон запел «Нажми на кнопку» и начались танцы, повалил туман, заплясали лучи стробоскопа, как Наташа увидела воочию «кипишнувшийся стог». Из-за бьющего по глазам стробоскопа разглядеть, из-за чего сыр-бор, было невозможно. Люди остановились, развернулись к источнику кипиша. Что удивительно, Сурен не было за его столиком.
Перекрывая музыку, орала женщина:
— Отпустите! Отпустите, я не… не уйду. Антон! Анто-он, скажи им!
Голос показался Наташе знакомым, она покосилась на Антона. Если бы это была Алена, он бы узнал голос… или нет? Вон как увлеченно поет, абстрагировавшись от происходящего. Потому смотреть, что за шум, побежала Наташа.
Слух ее не подвел, это и правда была Алена, охранник тащил ее за руку, она вырывалась, как раненая рысь. Сурен смотрел на нее, уперев руки в боки и что-то говорил. Она бросала слова ему в лицо. Какую наглость надо иметь, чтобы припереться сюда требовать денег! Наташа была уверена, что она именно за этим пришла.
Вскипела ярость, захотелось за патлы ее выволочь и дать под зад для ускорения, и Наташа направилась на помощь охраннику, чтобы сделать то, чего она так долго желала.
— Пустите к нему… Блин! – Алена снова рванулась вперед. — Да хоть скажите, что с ним! Пожалуйста!
Наташе словно врезали под дых. Алена искренне негодовала, что ее выгоняют столь беспардонно. Значит ли это, что она не виновата, а виноваты неизвестные любера, и тем письмом Наташа призвала эту демоницу?
Поделится в соц.сетях
