Старшина. Том 1
Аннотация
Сорокашестилетний инструктор по огневой подготовке умер от инфаркта посреди занятия. Очнулся в воронке под Минском 26 июня 1941 года, в теле старшины стрелковой роты Николая Климова.
Боевого опыта у него нет. Есть двадцать лет полигона и руки, которые помнят всё, чему он учил других. Впереди немецкие танки, мотоциклисты на «тыловых» дорогах и отступление через две реки, Березину и Днепр. Позади рота, в которой прежнего старшину не любили.
Учить придётся на ходу, под огнём, иногда одной фразой. Главная задача — вывести своих.
Авторы: Смолин Павел, Евгений Син
Цикл: Старшина
Боевого опыта у него нет. Есть двадцать лет полигона и руки, которые помнят всё, чему он учил других. Впереди немецкие танки, мотоциклисты на «тыловых» дорогах и отступление через две реки, Березину и Днепр. Позади рота, в которой прежнего старшину не любили.
Учить придётся на ходу, под огнём, иногда одной фразой. Главная задача — вывести своих.
Авторы: Смолин Павел, Евгений Син
Цикл: Старшина
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Стоп. Все ко мне.
Двенадцать человек поднялись с мокрой земли и подошли, отряхивая колени. Разгрузки новенькие, лица после трёх перебежек красные. Над стрельбищем висело низкое октябрьское небо, ветер тянул с поля запах сырой глины и кислый пороховой дым.
Климов дождался последнего из ребят и кивнул на ржавую бочку посреди поля.
— Кто за ней сидел?
Поднялись три руки.
— Зачем?
— Укрытие, — сказал рыжий парень с краю. Его звали Денис. Он задавал больше всех вопросов и пока хуже всех стрелял.
— Бочка пустая, — сказал Климов. — Жесть в миллиметр. Пуля её прошьёт и не заметит. Вы втроём сидели за ней плотненько, плечом к плечу, и я бы вас положил одной короткой очередью. Укрытие держит пулю. Бочка прячет от глаз, и только. Запомнили разницу?
Кивнули. Он знал этот кивок: инструктор, отстань.
— Денис. Вот ты лёг за бочку. Дальше что?
— Веду огонь.
— Откуда?
— Ну… из-за бочки.
— Справа или слева?
— Справа.
— А в прошлый раз?
Денис покраснел. Кто-то сзади хмыкнул.
— Тоже справа, — напомнил Климов. — И в позапрошлый. На третий раз тебя там и ждут. Высунулся в одном месте — в следующий раз высовывайся в другом. Ниже, выше, с другого бока. Вам кажется, что всё это мелочи. Так и есть, но из таких мелочей потом складывается, кто едет домой своим ходом, а кого везут.
Намёк тяжёлый, а парни молодые. Пусть, решил Климов. Пусть лучше здесь вздрогнут.
В груди давило с утра. Он списал это на лестницу с высокими ступенями в учебном корпусе и две чашки кофе натощак. Лена третий месяц гнала его к кардиологу, он третий месяц обещал. Сорок шесть лет, давление чуть выше нормы, работа на свежем воздухе. Какой кардиолог? Ещё бы к психологу отправила, душу излить.
— Не дождётесь, — буркнул под нос Климов.
Двадцать с лишним лет он учил чужих сыновей не умирать по глупости. До того пять лет служил старшиной роты — в мирное время, где самым опасным противником был начпрод со своими накладными.
Настоящей войны Климов не видел ни разу, и в такие вот серые дни это его грызло: учит тому, чего сам не пробовал. Потом он смотрел на очередную группу и думал, что если хоть один из них вернётся живым, потому что не сел за бочку, значит, всё было не зря.
— Теперь перебежка, — сказал он. — Ещё раз, для отстающих. Три секунды. Встал, пробежал, упал. Дольше трёх секунд вы на открытом — вас уже видят. Через пять в вас уже целятся. Падаете туда, где есть хоть кочка, хоть борозда. Упали — откатились. Там, где вы легли, вас запомнили. А если запомнили…
Левую руку повело тупой ломотой, от плеча к локтю. Климов замолчал на полуслове и переждал. Отпустило. Он сел на патронный ящик — со стороны казалось, что просто устал стоять.
— Вам плохо?
Ребята оживились, но подойти струхнули.
— Нормально. Кто скажет, куда смотрит голова при перебежке?
Ответить не успели. Боль ударила в грудь, в челюсть, под лопатку — и воздух кончился. Ящик ушёл из-под него. Климов увидел над собой серое небо и лицо Дениса, белое, с открытым ртом.
— Скорую! В скорую звоните!
Хотелось ещё многое сказать. Что голову при перебежке держат низко и смотрят на следующую точку. Укрытие нужно выбирать заранее, а не в момент, когда уже встал. После рывка не задерживать дыхание. Короткий вдох, выдох — и дальше. Сразу оценить обстановку. Губы не слушались.
Мысли шли медленно, но очень ясно. Лена справится. У неё свои магазины и толковый бухгалтер. Дети уже выросли: сын на третьем курсе, дочь заканчивает школу. Лена всегда справлялась лучше него. Об этом можно не думать.
Плохо другое. Группа набрана на шесть недель, прошла одна. Половина до сих пор лезет за бочку. Денис стреляет хуже всех и спрашивает больше всех. Из таких и выходят лучшие, если успеть.
Небо потемнело с краёв.
«Не успел ребят научить», — подумал Климов.
* * *
Первое, что Климов понял: он жив. Голова раскалывалась, в ушах стоял тонкий звон.
Он лежал на боку на дне воронки. Над краем висело выгоревшее небо с полосой дыма. Пахло рожью, бензином и палёным. Хотелось верить, что палёным пахнет не он.
Пальцы сами нашарили винтовку. Рука была чужая: широкая, молодая, в рыжих волосках. Климов поднёс её к глазам. Ни шрама на костяшке, ни обручального кольца. Ногти обломаны, под ними земля.
Реанимация, подумал он. Препараты. Бред. Сейчас придёт врач.
Из уха на щёку натекло липкое. Потрогал, посмотрел на пальцы. Красные.
Врач не шёл. Впереди и справа короткими очередями работал пулемёт. Климов знал этот звук по записям: частый, рвущий, под девятьсот выстрелов в минуту. МГ. Он слышал его на видео десятки раз и ни разу лёжа в яме с явными признаками контузии.
Сверху посыпался песок. В воронку съехал длинный костлявый парень в каске набекрень.
— Товарищ старшина! Живой?
Товарищ старшина. Так к Климову последний раз обращались лет двадцать назад.
— Живой, — прохрипел он. Голос оказался ниже и гуще собственного. Климову он понравился.
Парень сидел на корточках и всё равно глядел сверху вниз: такой был длинный. Лицо скуластое, мальчишеское, на шее грязные потёки пота, из-под каски торчат белёсые вихры. И без всякого усилия в голове возникло: Долгов. Мишка Долгов. К имени прилипло чувство, тёплое и досадливое разом. Откуда оно взялось, разбираться было некогда.
— Я тут, если что, — донеслось сверху. Над краем показалась небритая довольная физиономия. — Махорочкой не богаты? У меня вся вышла. Немец, зараза, кисет прострелил.
— Врёшь, Шилов.
Фамилия выскочила сама, а с ней короткая сухая неприязнь. Шилов перестал улыбаться и глянул внимательно, с прищуром.
— Ну, вру, — согласился он и сполз в воронку. — Для поддержания духа. Вас, товарищ старшина, по макушку землёй засыпало. Мы с Мишкой откапывали. Думали, всё, отслужил своё Климов.
Климов. Фамилия та же. Хоть что-то своё.
— Не дождётесь.
Вырвалось само и застряло комом в горле. Сплюнул. Посмотрел на Долгова внимательнее. Каска старого образца с гребнем и козырьком. Петлицы малиновые с чёрным кантом. У самого Климова в руке трёхлинейка, затвор вытерт до светлого металла.
Сорок первый — эта мысль уже даже не удивила. Ладно. Сначала живыми отсюда, остальное потом.
Он перевернулся на живот и подполз к краю.
Поле уходило под уклон к шоссе. Рожь стояла по пояс, белёсая поверху, а через неё тянулись свежие полосы от гусениц, примятые до земли. На шоссе, метрах в двухстах, горел танк — небольшой, угловатый, с короткой пушкой. Чешский, тридцать восьмой, отметил Климов и сам удивился. Из книжек. Из той жизни, где про войну читали перед сном.
Второй танк стоял дальше, у мостика, разув гусеницу. Возле него ни движения, ни звука. Остальные ушли вперёд, за поле, к гребню, откуда били противотанковые пушки. Их выстрелы сухо хлопали сквозь пулемётную трескотню.
Ближе, метрах в шестидесяти, тянулась короткая траншея с бруствером, развороченным гусеницами. Оттуда кто-то кричал — тонко, без слов. Крик обрывался, когда по брустверу проходила очередь.
Пулемёт сидел в кювете у шоссе, левее горящего танка. Климов видел вспышки и две серые каски над краем кювета. Ещё дальше, у обочины, пригибаясь, перебегали другие фигуры и пропадали в хлебах за дорогой.
— Что за окоп? — уточнил Климов.
Долгов с Шиловым переглянулись.
— Так охранение ж, — сказал Долгов. — Боевое. Мы ж им патроны несли, с вами, затемно. И хлеб. А тут танки. Охранение они проутюжили, а вас у воронки накрыло. Снарядом, что ли.
— Помню, — соврал Климов.
Он не помнил ничего. Шилов, кажется, это понял: опять прищурился и промолчал.
— Контузило меня, — пояснил Климов, не отрываясь от поля. — Голова гудит. Рота где?
— Там. — Долгов махнул за спину, на гребень. — С километр. Танки туда и пошли, а там пушки, прямой наводкой лупят. Одного так разорвало — башня улетела. Сам видел.
— В окопе кто?
— Наши. Охранение. Сколько живых — не знаю. Кричит вон.
Крик сошёл на ровный стон, на одной ноте.
Двадцать лет Климов объяснял чужим сыновьям, как это устроено. У пулемёта есть сектор, и сектор не бесконечный. У расчёта есть мёртвые зоны и есть секунды, когда меняют ленту или ствол. Этот пулемёт держал траншею и гребень, за которым стояла рота. На воронку он не отвлекался: там лежал убитый старшина, кому он нужен?
Слева от воронки вдоль поля шла межа, заросшая полынью, а за ней — сухая неглубокая канава. Канава тянулась к шоссе. Метров полтораста ползком.
На полигоне он гонял новичков по таким дистанциям с секундомером.
Страшно было так, что сводило живот. Климов отметил это и отложил. Курсантам он всегда говорил одно: бойтесь сколько влезет, руки пусть работают. Страшно? Бери больше, кидай дальше. Пока летит — отдыхай. А ничего так, хороший совет.
— Гранаты есть?
Шилов полез в подсумок и достал две гранаты с металлическими рукоятками, в рубчатых рубашках. РГД-33. Климов видел такие однажды — в музее, под стеклом. Он взял гранату, и пальцы, не спросив его, уверенно проверили механизм и запал. Пальцы знали эту гранату лучше хозяина.
Пусть знают, решил Климов. Потом разберёмся, кто тут кому хозяин.
— Долгов. Стреляешь как?
Долгов покраснел до ушей и потупился:
— Попадаю.
— Он белке в глаз попадает, — хохотнул Шилов. — Только стесняется.
— Видишь кювет со вспышками? — Климов показал рукой. — Бей по каскам. Не части, раз в полминуты. Попадёшь — хорошо, не попадёшь — пусть головы пригнут. Как там рванёт — прекращай.
— А вы?
— А я по делам. Шилов, вторую гранату мне. Сам со мной до межи. Как рванёт — к окопу. Три секунды бежишь, падаешь, откатываешься. Снова.
Шилов отдал гранату и хмыкнул.
— Это чего вы по-учёному, товарищ старшина? Раньше проще было: «Шилов, вперёд, мать твою за ногу».
— Раньше голова меньше болела, — сказал Климов и пополз.
Межу проскочили быстро. Шилов залёг в полыни, Климов перевалился в канаву.
Канава пахла пылью и сухой травой. Климов полз на локтях, винтовку держал на сгибах рук: тело само не давало ей ни звякнуть, ни чиркнуть по земле. Над головой с шелестом шли пули. Пулемёт бил по траншее и по гребню, до канавы его внимание не доставало.
Позади хлопнул винтовочный выстрел. Пулемёт споткнулся и тут же ответил длинной очередью — по воронке. Через полминуты ещё выстрел.
Умница, подумал Климов. Не частит.
Восемьдесят метров. Пятьдесят. Канава мелела, и он полз почти плашмя, щекой по сухой земле. Сердце — чужое, молодое, здоровое — било так, что отдавалось в контуженное ухо. Хорошее сердце. Он уже забыл, что такие бывают.
В двадцати метрах от кювета Климов замер.
Немцы переговаривались. Он не понимал ни слова: немецкого не знал, кроме того, что кричат в кино. Один голос раздражённый, второй ленивый.
— Los, los! Mach schneller!
— Ja doch…
Звякнул металл. Пулемёт замолчал.
Меняют ствол, понял Климов. Секунд десять.
Он привстал на колено и бросил. Вторая граната ушла следом, чуть дальше, за кювет. Климов упал лицом в землю. Считай, отдохнул.
Рвануло дважды, коротко и плоско. По спине прошлась земля.
Он вскочил раньше, чем осела пыль, и пробежал оставшиеся метры, низко и зигзагом, с винтовкой у плеча. В кювете лежали двое. Третий, совсем мальчишка, без каски, сидел, привалившись к откосу, и тянул из кобуры пистолет. Пальцы у него не слушались.
Климов выстрелил ему в грудь с пяти шагов.
Мальчишка дёрнулся и сполз набок. На бледном лице с белыми ресницами застыло удивление.
Климов передёрнул затвор. Руки спокойно сделали своё дело, но потом затряслись. Он прижал их к винтовке и подождал. Двадцать лет учил. Вот как это, оказывается, выглядит с другой стороны.
Справа, за дорогой, закричали. Из ржи поднялись двое и побежали к кювету. Климов выстрелил, промахнулся, выстрелил ещё. Первый упал. Второй нырнул в хлеба и затих.
Пулемёт было не унести — впереди раненые, а руки одни. Климов выдернул ленту, снял ствол и швырнул его подальше в рожь. Потом пошёл назад по канаве, пригибаясь и не оглядываясь. На одном месте дольше пары минут не сидеть. Это он тоже говорил курсантам.
Траншею танк проутюжил вдоль. Стенки осыпались, бруствер сполз внутрь, из земли торчал раздавленный ящик и чей-то ботинок с обмоткой. Шилов сидел на дне и держал за плечи парня, который выл, запрокинув голову. Левая нога у парня ниже колена лежала неправильно, вывернутая, штанина набрякла тёмным.
Ещё двое лежали рядом. Один лицом в землю, неподвижно, и Климов, глянув на затылок, понял про него всё. Второй дышал. Голова в крови, глаза закрыты.
Климов присел над воющим. Лицо смутно знакомое, а имени тело не отдало. Только чувство вины неприятно бухнуло внизу живота.
— Жгут есть? — спросил он Шилова.
Тот пошарил в сумке и протянул резиновый жгут. Кровь шла толчками. Климов перетянул ногу выше раны, и кровотечение прекратилось. Парень заорал и обмяк.
— Запомни, когда наложили, — сказал Климов. — Санитару потом скажем. И не ослабляй.
— Даже если просить будет?
— Даже тогда. Снова кровь пойдёт — не донесём.
Шилов посмотрел на него долгим взглядом.
— Вы, товарищ старшина, где такого набрались?
— На сборах объясняли.
— На каких ещё сборах?..
Договорить он не успел: сзади, шурша рожью, приполз Долгов. Увидел убитого и на секунду застыл. Сглотнул. Перевёл взгляд на старшину и стал ждать.
— Этого — на плечи. — Климов кивнул на раненого в голову. — Сможешь?
— Смогу.
Долгов взвалил тело на спину и поднялся на колени, хрустнув суставами.
Убитого Климов перевернул. Молодой, рот открыт. Климов снял с него винтовку, повесил за спину и вытащил из кармана чёрный пенал медальона. Остальное потом, если будет потом.
Раненого в ногу уложили на плащ-палатку. Климов взялся за один угол, Шилов за другой.
— Куда? — спросил Шилов. — К роте через поле, а там танки.
— В лощину.
Лощину Климов приметил ещё из воронки. Она начиналась за траншеей и уходила влево, прочь от шоссе, по дну густо заросшая ивняком.
Немцы за дорогой опомнились, когда они прошли полпути. Ударили две винтовки, потом третья. Пули шли поверху, стригли колосья. Видеть немцы ничего не видели и били по качанию ржи.
— Ниже, — сказал Климов. — Долгов, на коленях вперёд. Не вставать.
Плащ-палатку тащили волоком. Раненый мычал сквозь зубы. Шилов матерился на каждом рывке, ровно, вполголоса и ни разу не повторившись. Климов против воли оценил словарный запас.
Метров за двадцать до лощины у самой его головы вспухла земля. Климов вжался в борозду. Кто-то за дорогой пристрелялся по колосьям.
— Лежим, — сказал он. — Ждём. Дышать не забываем.
Климов сам поймал себя на том, что перестал дышать, и медленно выдохнул.
Они лежали неподвижно, и рожь над ними понемногу выпрямлялась. Через минуту немец выстрелил ещё раз, уже далеко в стороне. Потерял.
— Пошли.
Лощина встретила сыростью и тенью. По дну бежал ручей, тёплый, пахнущий тиной. Долгов опустил раненого на траву и сел рядом, вытирая лицо рукавом. Руки у него дрожали. Он спрятал их между колен.
Климов сделал вид, что не заметил.
Шилов достал кисет, целый, без единой дырки, и принялся крутить самокрутку.
— Прострелили, значит? — спросил Климов.
— Заштопал, — невозмутимо ответил Шилов.
Он закурил и долго смотрел на старшину сквозь дым. Угощать не стал.
— Крепко вас, товарищ старшина, приложило.
— Крепко.
— Раньше вы так не ползали.
— Раньше не надо было.
Шилов хмыкнул и отвернулся. Разговор он, похоже, отложил до лучших времён.
Климов умылся из ручья. Вода у берега порозовела. Ухо ныло, но звон стал тише. Из воды на него хмуро глянул незнакомый мужик лет тридцати: широкое лицо, светлые брови, рыжеватая щетина. Крепкое лицо. Климов решил к нему привыкать.
Потом он отполз туда, где лощина выходила в поле, а ивняк редел.
Дальше шёл просёлок. Он тянулся вдоль опушки, мимо копны, к далёким крышам деревни… а там, прикинул Климов, огибал гребень сзади — туда, где стояла рота.
— Просёлком до батальона рукой подать, — сказал за спиной Шилов. — Мы утром тем путём и шли. Тыл, наши кругом. Через час дома будем.
Климов не ответил. Он слушал.
Сквозь звон в ухе и стрельбу на гребне пробивался ещё один звук — высокий, рваный, быстро нараставший. Моторы. Несколько.
Из-за копны вылетел мотоцикл с коляской, за ним второй, третий. Следом стеной вставала серая пыль. На колясках пулемёты, в сёдлах каски и очки на глазах. Шли быстро и уверенно, по нашему тылу, как у себя дома.
Шилов сзади тихо выругался.
Раненый в плащ-палатке застонал. Долгов, не дожидаясь приказа, накрыл ему рот ладонью.
Головной мотоцикл сбросил скорость напротив лощины. Пулемётчик в коляске повернул голову и посмотрел прямо на ивняк.
Климов положил палец на спусковую скобу.
Поделится в соц.сетях
