Старшина. Том 1
Аннотация
Сорокашестилетний инструктор по огневой подготовке умер от инфаркта посреди занятия. Очнулся в воронке под Минском 26 июня 1941 года, в теле старшины стрелковой роты Николая Климова.
Боевого опыта у него нет. Есть двадцать лет полигона и руки, которые помнят всё, чему он учил других. Впереди немецкие танки, мотоциклисты на «тыловых» дорогах и отступление через две реки, Березину и Днепр. Позади рота, в которой прежнего старшину не любили.
Учить придётся на ходу, под огнём, иногда одной фразой. Главная задача — вывести своих.
Авторы: Смолин Павел, Евгений Син
Цикл: Старшина
Боевого опыта у него нет. Есть двадцать лет полигона и руки, которые помнят всё, чему он учил других. Впереди немецкие танки, мотоциклисты на «тыловых» дорогах и отступление через две реки, Березину и Днепр. Позади рота, в которой прежнего старшину не любили.
Учить придётся на ходу, под огнём, иногда одной фразой. Главная задача — вывести своих.
Авторы: Смолин Павел, Евгений Син
Цикл: Старшина
Глава 2
Немец заглушил мотор.
Звуки мира вступили в свои права: гул орудий на гребне, тиканье остывающего железа, ручей за спиной. Два других мотоцикла встали следом, не глуша двигателей. Пыль догнала их и медленно поползла через просёлок в рожь.
Пулемётчик в коляске смотрел на ивняк. Лицо серое от пыли, над очками полоска белого лба. Ствол пулемёта смотрел туда же, только чуть ниже.
Климов лежал за кочкой в десяти шагах от края кустов и прикидывал. Три мотоцикла, три пулемёта на колясках. У него трёхлинейка, у Долгова своя, у Шилова своя. И двое раненых, которые не умеют молчать. Если пулемётчик даст очередь по кустам, ивняк их не спрячет. Ивняк прячет от глаз, и только. Климов вспомнил, кому он это говорил сегодня утром, и чуть не усмехнулся.
Водитель головного мотоцикла слез с седла, потянулся, хрустнув спиной, и пошёл к кустам, на ходу расстёгивая штаны.
— Pinkelpause! — крикнул он через плечо. С других мотоциклов засмеялись.
Он остановился у самого ивняка. Климов видел его сапоги с короткими голенищами, серые от пыли, и тёмное пятно, растущее на земле. Немец насвистывал.
С мотоциклов донеслось ещё несколько смешков. Один из немцев глянул на часы.
— Nicht einschlafen!
Головной водитель поднял свободную руку, мол, погоди.
Эти переговоры отвлекли немцев. Раненый в ногу дышал часто, но тихо. Долгов держал ладонь у его рта и смотрел на немца, не мигая. Шилов лежал, уткнувшись лбом в землю, и шевелил губами — то ли молился, то ли ругался.
Немец застегнулся, сорвал ивовый прут, похлестал им по голенищу и бросил. Пошёл обратно.
Пулемётчик что-то спросил. Водитель махнул рукой. Мотор чихнул и завёлся. Головной мотоцикл тронулся, за ним остальные, и пыль снова встала стеной и пошла за ними по просёлку — к гребню, к далёким крышам, туда, где стоял батальон.
Климов выдохнул, когда звук моторов стал тонким.
Двадцать лет он учил, как стрелять. Про то, как лежать и не стрелять, рассказывал меньше. Зря.
Шилов поднял голову. На лбу отпечатались травинки.
— Ну всё, пронесло, — сказал он и сел. — Теперь просёлком, товарищ старшина. Они вперёд ушли, а мы потихоньку следом. Через час у своих.
— Нет, — отрезал Климов.
— Чего нет?
— Просёлком не пойдём.
Шилов посмотрел на дорогу, потом на старшину.
— Так они ж проехали.
— Эти проехали. — Климов смотрел туда, где оседала пыль. — Дорога голая, кругом поле: видно далеко, ехать можно быстро. Кто по ней с ранеными пойдёт, того и найдут.
— Это ж тыл, — заметил Шилов уже не так уверенно.
— Утром был тыл. А сейчас, может, уже и передок. Ты по дороге за час уложишься? Уложишься. Если тебя по ней не встретят.
Шилов вытер лоб ладонью, посмотрел на ровную ленту просёлка и на поле по обе стороны. Поле было большое, чистое, и от этого неприятное. Он оглянулся на Долгова, ища поддержки. Долгов молча поднялся и взвалил на плечи раненого в голову. Поддержки Шилов не нашёл.
— Ладно, — буркнул он. — Только вы потом не говорите, что Шилов ноги стёр.
— Не скажу.
— Дальше по лощине. — Климов кивнул влево. — Вдоль ручья.
— Грязно же, — поморщился Шилов.
— Зато тихо.
— И дольше, — добавил он после паузы.
— Дольше — не значит хуже. — Климов поправил ремень. — Слышал, как моторы шли? Ровно. Не искали. Им тут ездить удобно. Этими тремя дело не кончится.
Шилов поднялся, отряхнул штаны.
Пошли по ручью.
Лощина забирала вбок и вниз, ручей разливался, и через полкилометра под ногами захлюпало болото, заросшее ольхой. Вода стояла тёплая, ржавая, пахла гнилым листом. Шилов раза два чертыхнулся, вытаскивая ногу из грязи. Плащ-палатку с раненым тащили вдвоём. Долгов шёл впереди со своей ношей и смены не просил ни разу.
Солнце ползло по небу и жарило даже сквозь ольху. Комары садились на мокрые шеи. Голова у Климова болела ровно и тупо, в контуженном ухе то затихало, то снова звенело. Один раз он остановился, и его вырвало в мох. Шилов деликатно отвернулся.
— С час уже, товарищ старшина, — сообщил он немного погодя.
Климов не сразу понял.
— С тех пор как жгут наложили, — пояснил Шилов. — По солнцу, если прикинуть.
Климов посмотрел на него. Шилов глядел в сторону и ковырял ногтем ложе винтовки.
Климов проверил жгут. Держал, свежая кровь на штанине не выступала. Парень замычал сквозь зубы и открыл глаза.
— Пить…
Климов дал ему два глотка из своей фляги и отнял.
— Ещё…
— Потом.
Второй раненый, которого нёс Долгов, тоже пришёл в себя, и его вырвало Долгову на спину. Долгов остановился и постоял, ничего не сказав и даже не поморщившись. Климов снял раненого, уложил на бок, подогнул ему верхнюю ногу в колене и повернул голову ртом к земле.
— Если опять, клади так, — сказал он Долгову. — На бок. На спине захлебнётся.
Долгов кивнул. Он смотрел на старшину внимательно, запоминая.
Шилов тоже смотрел, но по-другому.
Из болота выбрались к опушке ольшаника. Отсюда снова был виден просёлок — далеко, за полем, почти у самых крыш. На проселке стояла полуторка. Она горела жарко и чадно. Из кузова раз за разом с сухим треском выбрасывало искры. Патроны, понял Климов. Везли в батальон.
Людей возле машины не было видно. Ни своих, ни чужих.
Шилов долго смотрел на полуторку. Потом сплюнул.
— Ну да, — хмыкнул он.
Остаток пути шли молча.
Отсюда ещё часа через два вышли к своим — на склон, где по краю молодого березняка тянулась свежая траншея. В березняке стояли повозки, сновали люди, пахло дымом и бензином. Их окликнули, обругали за то, что лезут без пароля, но всё равно пропустили.
Рота была чужая. Климов понял это сразу: он смотрел в лица, и тело молчало. Ни одного имени, ни одной вспышки.
Молодой лейтенант с закопчённым лицом выслушал его на бегу.
— Пятая? Левее, за полем. Туда сейчас не пройдёшь, немец через поле садит. Раненых — в березняк, к санитарам. — Он глянул в сторону шоссе. — Сейчас опять полезут. Бутылки получил?
— Какие бутылки? — не понял Климов.
— Ясно. Не до тебя, старшина.
Лейтенант убежал вдоль траншеи.
Раненых сдали двум санитарам с носилками. Тот, что с ногой, вцепился Климову в рукав и не отпускал.
— Товарищ старшина…
— Жгут наложен несколько часов назад, — сказал Климов пожилому санитару. — Не ослабляли. Крови потерял много.
Санитар сразу наклонился к раненому и проверил жгут. Парень разжал пальцы, и его унесли. Имени его Климов так и не вспомнил.
Того, что с головой, Долгов донёс до носилок сам и сам уложил на бок.
Бутылки Климов увидел, когда вернулся в траншею. Они стояли в нишах, вырезанных в стенке, рядами: пивные, водочные и непонятные зелёные с длинным горлом. Из горлышек торчали тряпки. Боец в расстёгнутой гимнастёрке переливал бензин из канистры через жестяную воронку. Бензин плескал ему на сапоги, и боец ругался, не повышая голоса. Воняло на всю траншею.
Климов взял одну бутылку и взвесил в руке. Тяжёлая, скользкая от бензина. Спички у бойцов в карманах.
На полигоне про такое рассказывали в одном абзаце, между историей вопроса и техникой безопасности.
— Идут! — закричали справа.
Климов поставил бутылку на место и лёг на бруствер рядом с Долговым. Шилов пристроился чуть дальше.
Внизу, у шоссе, из ржи выползали танки. Два. Те же угловатые, с короткими пушками. За ними, пригибаясь, шла пехота — серые спины, каски, перебежками от танка к танку. Над гребнем за спиной хлопнула противотанковая пушка, и перед левым танком встал чёрный столб земли. Танк дёрнулся, развернулся бортом и пополз назад, к шоссе. Второй шёл прямо на траншею.
Когда до танка осталось метров шестьдесят, из траншеи выскочил боец с бутылкой. Чиркнул спичкой, раз, другой, тряпка вспыхнула. Он размахнулся и швырнул. Бутылка не долетела, лопнула во ржи, и по колосьям побежал огонь. Танк прошёл сквозь пламя, не заметив. Из-за танка ударили сразу несколько винтовок, и боец упал обратно в траншею. Жив он или нет, Климов не увидел.
Через полминуты выскочил второй боец, уже чуть ближе, и тоже упал, не успев бросить. Его бутылка разбилась на бруствере и загорелась. Кто-то попытался сбить огонь лопатой.
Климов смотрел на серые каски за танком. Пехота шла метрах в тридцати позади машины и стреляла в каждого, кто поднимался.
— Долгов! По тем, кто идёт за танком.
Долгов прижал приклад к плечу. Выстрел. Серая фигура за танком споткнулась и пропала во ржи. Климов выстрелил тоже, промахнулся, передёрнул затвор, выстрелил снова.
— Пехоту бей! — крикнул он вдоль траншеи. Голос гаркнул громко, по-командному, и чужие бойцы повернули головы. — По пехоте! Пусть ляжет!
Кто-то справа уверенно подхватил. Потом ещё один. Траншея затрещала винтовками вразнобой, и серые фигуры за танком залегли. Поднялся один, перебежал и снова лёг. Дальше они не пошли.
Танк остался один. Он шёл, качаясь на неровностях. Пулемёт в лобовом листе бил короткими очередями вдоль бруствера, и пули с визгом рикошетили от камней. Метров за двадцать до траншеи Климов разглядел заклёпки на броне и серую краску, облупившуюся на углах.
— Ложись!
Танк наехал на траншею левее, шагах в десяти. Земля под Климовым качнулась, стенку траншеи повело, сверху посыпалось. Его обдало жаром и выхлопом. На секунду замолкло всё, кроме лязга гусениц. В воздухе осталась только вонь горячего масла.
Лязг ушёл дальше, за спину.
Климов поднял голову. Танк перевалил через траншею и пополз к березняку, к повозкам, к носилкам с ранеными. Из засыпанного участка траншеи, отплёвываясь, поднялся коренастый боец без каски, с перевязанной кистью. Здоровой рукой он сжимал бутылку. Прижав коробок к груди перевязанной рукой, он чиркнул спичкой, поджёг тряпку, выпрямился во весь рост и бросил вслед танку. Метров с пятнадцати. Сзади. На решётку над двигателем.
Бутылка лопнула, и пламя растеклось по решётке, ушло в щели. Секунду ничего не происходило. Потом из-под решётки повалил чёрный жирный дым. Танк прополз ещё метров двадцать, дёрнулся и встал.
Откинулся люк. Из башни полез танкист в чёрном, за ним второй. По ним ударили из траншеи разом, и оба повисли на броне. Третий успел спрыгнуть с другой стороны и побежал ко ржи. У самой межи танкист упал после ещё одного выстрела.
Внизу немецкая пехота поднялась и, пригибаясь, пошла назад, к шоссе. Танк горел. Внутри слышались глухие хлопки.
Коренастый боец сел на дно траншеи, привалился к стенке и засмеялся, тряся перевязанной рукой. Смеялся он долго и не мог остановиться.
Климов смотрел на горящий танк и раскладывал увиденное по полочкам. Привычка осталась от тысяч разборов на полигоне. Сзади, на решётку двигателя. Когда пройдёт. Боец попал с пятнадцати метров. Те, кто бросал издалека, не добрасывали. И пока пехота лежит. Первые двое погибли или ранены, потому что пехоту никто не прижал, и бросали они слишком рано.
Он поймал себя на том, что уже прикидывает, как поставить это в роте. Пары. Один бросает, второй прикрывает. Тренировать на чём угодно, хоть на камне.
Ладно. Сначала до роты добраться.
Лейтенант с закопчённым лицом прошёл по траншее, перешагивая через ноги. Остановился возле Климова, посмотрел на него, потом на Долгова.
— Это вы по пехоте начали?
— Мы.
Лейтенант помолчал.
— Пятая, говоришь? — переспросил он, хотя и так знал. — Жалко.
И пошёл дальше.
Шилов исчез сразу после боя и вернулся через четверть часа, довольный. Из кармана у него торчал туго набитый кисет. Где-то в березняке, у повозок, хриплый голос на чём свет стоит крыл неизвестную сволочь, которая увела пачку махорки прямо из-под брезента.
— Это откуда? — спросил Долгов.
— Генерал угостил, — ответил Шилов, усаживаясь. — Ехал мимо на эмке. Остановился, говорит: Шилов, ты ли это? За охранение, говорит, держи. От всей Красной армии.
— Врёшь.
— Генералу не верите, товарищ старшина?
Хриплый голос в березняке пошёл на второй круг.
Климов решил, что с генералом разберётся позже, и не сказал ничего. Шилов покосился на него, ожидая разноса. Не дождался и, кажется, расстроился.
Лейтенант не соврал: поле левее траншеи немцы держали под огнём. Стоило там шевельнуться, как с той стороны шоссе начинал бить пулемёт. До темноты оставалось часов пять. Климов решил ждать.
Они устроились в ложбинке за березняком, в высокой траве и тени. Долгов сразу уснул, сидя, уронив голову на колени. Шилов курил генеральскую махорку и молчал.
Климов развязал вещмешок.
Он делал это медленно, вынимая и раскладывая на траве по одной вещи. Бритва в чехле, помазок, обмылок, завёрнутый в тряпицу. Полотенце, чистое, сложенное вчетверо. Запасные портянки. Кружка. Котелок с вложенной ложкой. Три сухаря в мешочке. Иголка с ниткой, воткнутая в подкладку. Всё аккуратное, всё на своём месте. Прежний Климов любил порядок. Нынешнему Климову это понравилось.
На дне, под котелком, лежала пачка писем, неплотно перевязанная бечёвкой.
Он развязал бечёвку. Солдатские треугольники, затёртые на сгибах, и несколько конвертов. На всех один и тот же почерк — крупный, неровный, буквы клонились то вправо, то влево. Обратный адрес: Пензенская область, Мокшанский район, село Сосновка. Климова А. Ф.
Сначала развернул верхний.
«Здравствуй, сынок Коленька. Пишу тебе опять, а ты всё молчишь. Я не сержусь, ты не думай. У нас всё по-старому. Картошку посадили, Сёмкины помогли. Корова доится хорошо. На Троицу ходила к отцу, прибрала, покрасила оградку. Ты бы написал хоть два слова, что жив. Больше мне ничего не надо. Твоя мама».
Климов прочёл два раза. Потом взял следующий треугольник. Там всё почти то же самое: огород, соседи, корова, «ты бы написал». И в следующем. Письма старые, перечитанные до мягкости бумаги, на сгибах проступили дыры.
Мать писала, сын не отвечал. Сын хранил эти письма на дне вещмешка, под котелком, и перечитывал. Заметно по бумаге.
Под последним конвертом лежал сложенный вдвое тетрадный листок. Климов развернул и его.
Чужой почерк — и всё-таки знакомый. Климов узнал его так же, как утром узнал лица Долгова и Шилова. Ровный, с нажимом, буквы стоят прямо, плечом к плечу. Над буквой «т» чёрточка.
«Здравствуйте, мама. Простите, что»
И всё. Дальше чистый лист в клетку.
Климов долго смотрел на эту строку. Воспоминаний не пришло. Вместо них из глубины чужого тела поднялось что-то тяжёлое и горячее, подступило к горлу и там встало. Стыд. Плотный и давний, будто тело носило его годами и устало от него. Чего стыдиться, кого он обидел, почему не дописал — тело не говорило. Оно только напомнило, что стыдно.
Климов сложил листок, вложил обратно в пачку и завязал бечёвку. Подумал и положил письма в нагрудный карман гимнастёрки. Почему, он и сам не знал.
— Из дома? — спросил Шилов.
— Из дома.
— Мать?
— Мать.
Шилов кивнул и больше не спрашивал. Он затянулся, выпустил дым и посмотрел на старшину сквозь него — иначе, чем утром. Без прищура.
Солнце сползало к лесу, тени березняка вытянулись через ложбину. Где-то за гребнем ещё постреливали, реже, чем днём. Пахло нагретой травой и далёким горелым железом.
Долгов проснулся сам, без толчка, будто кто позвал. Поднялся, взял винтовку и пошёл к краю ложбины, откуда виднелось поле и просёлок. Постоял там. Потом лёг на живот.
— Товарищ старшина, — позвал он негромко. — Едут.
Климов подполз к нему.
У деревни, возле крайнего дома, стояли мотоциклы. Немцы возились у машин; один привязывал к коляске какой-то свёрток. В низком вечернем солнце над дорогой розовела пыль. Три машины. Ровно столько, сколько было утром.
— Обратно, сволочи, — прошипел Шилов, подползая. — Домой. К ужину.
Климов не ответил. Он смотрел на дорогу. Письма ещё некоторое время жгли грудь. Проселок спускался к ручью, к тому самому, вдоль которого они шли утром, перебирался через него по бревенчатому мостику и дальше шёл между двумя копнами. Там мотоциклы сбросят скорость. Там головной пройдёт, а последний ещё будет на мостике.
Минут пять бегом, если срезать низом. Пока немцы собираются, можно успеть.
Климов отполз назад, к вещмешку, затянул лямки и закинул его за спину. Проверил подсумки.
Шилов смотрел на него снизу вверх, и в глазах у него читалось что-то среднее между ужасом и восторгом.
— Товарищ старшина, вы чего это?
Климов поднял винтовку.
— За генеральской махоркой, — ухмыльнулся он. — Пошли.
Поделится в соц.сетях
