Оружейникъ. 1794
Аннотация
Я был оружейным конструктором в XXI веке. После горячки очнулся уже в 1794 году двадцатилетним сыном недавно умершего оружейного заводчика. Семейная мануфактура разорена, а из дома уже выносят всё ценное за долги.
Я знаю, что придёт на смену кремню и каким станет оружие через сотни лет. Осталось разобраться с долгами и решить, с какого оружия будущего начать.
Авторы: Григорий Ясинский, Иннокентий Белов
Я знаю, что придёт на смену кремню и каким станет оружие через сотни лет. Осталось разобраться с долгами и решить, с какого оружия будущего начать.
Авторы: Григорий Ясинский, Иннокентий Белов
Ознакомительный фрагмент
Глава 1 - Велизарий
Секундант откинул крышку деревянного футляра, в котором на зелёном сукне лежала пара пистолетов. Взяв один за ствол, он протянул его мне рукоятью вперёд.
— Условия прежние, господа. По команде начинаете движение. Можете идти до барьера или стрелять с места. Переступать отметку запрещено. Всё понятно?
Я кивнул, проверяя, удобно ли лёг пистолет в руку. Напротив, возле своей отметки, стоял человек, которому очень хотелось меня убить. Он смотрел исподлобья, не обращая внимания на секунданта, то и дело шевелил губами. Надеюсь, молился, хотя, зная, из-за чего мы здесь оказались, скорее ругался.
Нам в последний раз предложили примириться. Противник дёрнул головой, шумно фыркнул, после чего секундант повернулся ко мне.
— Нет, — сказал я.
Он отошёл, оставляя нас друг против друга.
— Сходитесь!
Я двинулся вперёд, стараясь не поскользнуться. Человек напротив остался на месте. Сделав третий шаг, я поднял руку и увидел направленный мне в грудь ствол.
Раздались выстрелы.
Некоторое время назад….
На стене отцовского кабинета висела картина. Старый полководец в лохмотьях сидел у колонны, протягивая руку за милостыней, а женщина кладет ему монеты. За её спиной замер солдат, только что узнавший своего бывшего командира. После недели с отцовскими книгами я начинал его понимать.
По обе стороны от картины светлели прямоугольники на выцветших обоях. Остальные полотна уже продали, и я не знал, чем провинился Велизарий, что его оставили нам. Возможно, покупателям не нравились нищие. Мне тоже не нравились, особенно когда возникала опасность оказаться одним из них.
Неделю назад я очнулся здесь, в Петербурге, в теле двадцатилетнего Романа Резникова. Первые дни почти ничего не понимал: меня трясло, бросало в жар, над кроватью появлялись незнакомые лица. Когда я стал различать их и слышать, о чём говорят люди, то решил, что горячка ещё не прошла. Слишком уж многое не походило на жизнь, которую я помнил.
Но жар понемногу спал, а люди остались. Как сам дом, непривычная одежда и молодой человек в зеркале, лицо которого совсем не походило на мое прежнее. Худощавый, сероглазый, с тёмно-русыми волосами. Вид вполне приличный, если не считать усталости после болезни. Я бы спокойно прошёл мимо такого на улице, но теперь приходилось встречаться с ним каждое утро.
С разговорами было сложнее, к старой речи я понемногу привыкал, но французского не знал, хотя прежний Роман, как выяснилось, владел им свободно. Пока всё это списывали на горячку, поэтому я не спешил никого разубеждать. Все приходилось узнавать, слушая разговоры и делая вид, что лишь уточняю давно знакомые вещи. Главное было не спросить завтра то же самое.
Вместе с новым именем мне достались петербургский дом, оружейная мануфактура и долги. Про дом и мануфактуру я узнал сразу, с долгами меня знакомили понемногу. Первые два дня я ещё искал недостающую книгу, уж очень хотелось верить, что часть платежей записали где-нибудь отдельно. Перерыл стол, шкафы, добрался до старых писем. Бумаги находились в изобилии, но почти каждая сообщала, что кому-нибудь опять должны.
Широкая арка под домом вела в мощёный двор. С одной стороны стояли хозяйственный флигель и бывшие комнаты прислуги, с другой — кладовые и каретный сарай. В глубине, отдельно от жилых построек, помещался кирпичный корпус мануфактуры с высокими окнами, закопчённой трубой и тяжёлыми дверями. За ними были горны, верстаки и станки, ради которых отец годами занимал деньги.
Из семьи здесь жили мать, старший брат Фёдор и я. После похорон мать почти не выходила из своих комнат, мне было неловко тревожить её расспросами. Фёдор уходил, возвращался, снова исчезал и редко задерживался настолько, чтобы можно было толком обсудить наши дела.
Из мастеров остался Архип Иванович, глухонемой оружейник, работавший в небольшой мастерской через двор. Он заканчивал старые штучные заказы и пока никуда не собирался, хотя платить ему было почти нечем. Другие ушли раньше, устав ждать жалованья, поэтому я не находил причин их осуждать.
Я перелистнул несколько страниц, посмотрел на письма поставщиков и отодвинул книгу. На столе, возле связки векселей, лежал дорожный пистолет отца, дорогой двуствольник с ореховой рукоятью, серебряным прибором и парой кремнёвых замков. За него, вероятно, можно было получить хорошие деньги, но расставаться с ним я не хотел.
Утром я снял замки, вычистил накопившийся нагар, привёл в порядок затравочные каналы и переставил кремни. Ничего серьёзного с оружием не случилось, его просто не чистили как следует, а потом, полагаю, удивлялись осечкам. Подогнаны детали были хорошо, пружины сохранили силу, на металле почти не осталось ржавчины.
Я повертел двуствольник, поднося его ближе к окну, и большим пальцем отвёл правый курок. Тот встал на взвод мягко, без заедания, потом я, придержав его, нажал на спуск и осторожно опустил обратно.
В прежней жизни я конструировал оружие. Считал, испытывал, сидел над механизмами, которые на чертеже работали безупречно, а в металле вдруг начинали вести себя так, будто их собрали по другому чертежу. Это меня раздражало, но обычно ненадолго. Стоило разобраться в причине, как я опять забывал, сколько времени провёл за столом.
Старинное оружие занимало меня и вне работы. Мог отправиться в другую страну, если там соглашались показать редкий замок без ложи. Потом долго разглядывал снимки, увеличивал их, пытаясь понять, каким инструментом обрабатывали сталь.
Коллеги ездили к морю, на рыбалку, показывали фотографии детей. Я тоже показывал фотографии, пока не заметил, что на третьем снимке спускового механизма слушатели начинали скучать. После этого перестал навязывать им своё общество. Каждый отдыхает как ему нравится, мне вовсе не требовалось, чтобы мои увлечения разделяли все вокруг.
Теперь замок восемнадцатого века лежал у меня в руке. Настоящий, без музейного стекла, можно было вертеть его сколько угодно, не ловя на себе встревоженный взгляд смотрителя. Я поднёс пистолет к свету. После чужих книг, разговоров и лиц было приятно заняться тем, что хотя бы не требовалось заново узнавать.
Мастер, работавший над этим дорожником, знал своё дело. И всё же я смотрел на него придирчивее, чем заслуживал его создатель.
Я слишком хорошо представлял, что происходит после нажатия на спуск. Кремень бьёт по стали, огниво откидывается, искры падают в затравку, только потом огонь добирается до заряда в стволе. Камень может затупиться, затравка отсыреть, канал забиться. Даже с исправным оружием всякий раз приходится ждать, пока всё хозяйство сработает.
Обычному пехотинцу не предлагали выбирать пуговицу на чужом мундире. Заряди, подними ружьё, выстрели вместе с остальными и начинай сначала. Порох попадался разный, пули тоже не всегда были одинаковыми, но в строю с этим мирились. Лишь бы успеть выстрелить, пока люди напротив заряжают своё оружие.
С нарезами попадать легче. Я знал это, как знали здешние оружейники, только тугую пулю в грязный ствол быстро не загонишь. Представил солдата, который возится с шомполом, слыша, как вокруг стреляют, и поморщился. Сомневаюсь, что в такую минуту его утешит хорошая мишень, которую он поразил вчера.
Военные к кремнёвому замку привыкли, мастера умели его делать. Можно было ещё повозиться с пружинами и огнивом, добиться более быстрого срабатывания, но мне не хотелось тратить на это месяцы. Я знал, что нужен состав, вспыхивающий от удара. Затем закрытое воспламенение, капсюль и можно забыть об открытой полке с её капризами.
Я невольно улыбнулся, но, взглянув на перепачканные пальцы, вернулся к тому, что меня ждало на самом деле. Знать, как устроен капсюль, приятно. Изготовить его здесь, из здешнего материала и так, чтобы он срабатывал каждый раз, будет куда труднее. Названия веществ я помнил. Где их брать в Петербурге и что мне продадут под этими названиями, ещё не представлял даже близко.
Я положил двуствольник на книгу, рукоятью к себе. До новых замков ещё надо добраться, а мастерскую я толком не осмотрел. Следовало заняться ею сегодня же, пока разговоры о будущем оружии не увлекли меня окончательно.
Дверь распахнулась, ударив ручкой о стену, вошёл Фёдор. В одной руке он держал тарелку с пирогом, другой застёгивал манжету. Шейный платок уже был повязан, волосы уложены, а вот глаза покраснели после бессонной ночи. На щеке, чуть ниже скулы, виднелась свежая царапина.
— Ты всё ещё здесь? — спросил он, прикрыв дверь ногой. — Если собираешься до вечера смотреть на эти бумаги, лучше сразу брось их в печь. Пользы столько же, зато станет теплее.
Он заметил пистолет, остановился, а затем с весёлым изумлением посмотрел на меня.
— Братец, надеюсь, ты не решил покончить с собой? У нас и так достаточно расходов, чтобы оплачивать ещё одни похороны.
Я молча подвинул двуствольник, освобождая край стола. Фёдор рассмеялся собственной шутке, подошёл и наклонился над оружием.
— Отцовский? Помню, помню. Последние годы осекался через раз. Так что, если намерения серьёзные, выбери другой. А то придётся ещё и лекарю платить.
— Теперь он исправен. Я вычистил каналы и переставил кремни. Оба ствола заряжены, поэтому оставь его на столе.
Фёдор убрал протянутую руку, с интересом оглядел меня и перевёл взгляд на лежавшие возле чернильницы отвёртки и промасленную тряпицу.
— Ты сам его разбирал?
— Сам.
— И собрал? Так, что он ещё и стрелять будет?
Я бы тоже удивился. Прежнего Романа мастерская не занимала, а я за несколько дней успел перепачкать руки, разобрать пистолет и обложиться книгами. Фёдор смотрел на отвёртки, затем на меня, явно собираясь расспрашивать дальше. Мне не хотелось помогать ему замечать, насколько изменился его брат.
— Где ты пропадал утром? — спросил я. — Заходил к тебе, но в комнате никого не было.
— Надо было заглянуть в малую гостиную. Отличный диван, если бы только не эти проклятые подушки. Не знаю, кому пришло в голову нашить на них столько кистей.
Он поставил тарелку на раскрытую книгу. Я перенёс её к чернильнице, пока жир не успел впитаться в страницу. Фёдор посмотрел на меня с обидой.
— После горячки с тобой стало невозможно разговаривать. Пирог тебе мешает, шутки тебе не нравятся. Ещё немного, и ты велишь докладывать о моём приходе.
— Ты ночью разбил столик в коридоре.
— Он стоял посреди дороги.
— А потом спорил с лестницей.
— С лестницей? — Брат нахмурился, пытаясь вспомнить. — Не исключаю. У неё тоже скверное расположение. Федосеев меня убедил, что после ужина надо непременно попробовать ещё одно вино. Вообще не стоило оставаться у него так поздно.
Он взял пирог, откусил и стал жевать, поглядывая на окно. За неделю мы редко разговаривали дольше нескольких минут. Фёдор появлялся, когда я собирался спать, и спал, когда мне требовалось его о чём-нибудь расспросить. Пока я разбирал бумаги, мне начинало казаться, что его гораздо больше тревожит будущий ночной ужин, чем положение семьи.
Я разложил перед ним вексель и отцовскую записку.
— Нам надо поговорить о Кузьмине. В книге девять тысяч, здесь четырнадцать. Разница в пять тысяч, но я нигде не вижу, куда они ушли. Ты знаешь об этом займе?
Фёдор перестал жевать.
— О займе знаю. А ты, выходит и Матвея не помнишь?
— Я хочу понять, что он потребует. Приказчик отца Осип говорит, через него отец получал железо и уголь.
— И деньги. Много денег, как ты, должно быть, уже заметил. Лет десять они то ругались, то мирились. Отец обещал расплатиться, Матвей не верил, но всё равно давал взаймы. Потом перестал.
Он потянул к себе записку, испачкав край бумаги крошками, но я удержался от замечания. Брат пробежал глазами строчки, нахмурился и поднял на меня взгляд.
— Кто тебе это показал?
— Нашёл в столе.
— Значит, ты и сюда залез. — Он повернул лист, проверяя оборот. — До горячки ты от бухгалтерских книг шарахался. Отец пытался заставить тебя хотя бы заглядывать в мастерскую, а ты говорил, что тебе там неинтересно. Теперь сидишь с векселями, чинишь пистолеты и спрашиваешь о Кузьмине. Я, признаться, пока не решил, что об этом думать.
Мне тоже было бы любопытно узнать, как он себе всё это объясняет, но расспрашивать я не стал, подвинув к нему письмо поставщика, который отказывался отпускать железо без наличных.
— Подумай потом. Сейчас объясни, откуда лишние пять тысяч.
Фёдор отложил пирог и вытер пальцы платком.
— Отец взял их наличными. В главную книгу не внёс. После предыдущего займа Матвей уже не соглашался дать денег без залога, так что пришлось ещё кое-что ему пообещать. Я был при разговоре, но сам денег не видел.
— И ты решил мне не говорить?
— Когда? Пока ты лежал в жару и не узнавал матушку? Потом умирал отец, потом были похороны. Ты поднялся, заперся здесь и велел не мешать. Я не успел заметить, как мой младший брат стал управлять домом.
Улыбки на его лице уже не было. Я хотел возразить, но он не отвёл взгляд, поэтому я промолчал. Фёдор помнил эти дни гораздо лучше меня, пока я лежал в жару, ему действительно было не до отцовских расписок.
— Хорошо. Что у нас есть из денег?
— Полторы тысячи, если собрать всё, что осталось. Если забрать шкатулку у матушки, наберём две, но с этим, будь добр, иди к ней сам. Моего появления с подобным предложением она не переживёт.
— Занять можно?
Он покачал головой, но затем задумался.
— По тысяче у нескольких гвардейцев, пожалуй. Только не рассчитывай, что они дадут из любви к нашей семье. Я потом год буду слушать, как меня спасли от разорения, и два года — отдавать долг. А четырнадцать тысяч быстро не соберём. Не у кого.
— Попробуем договориться о новом сроке, — сказал я. — Предложим больший процент, часть внесём после первых продаж.
— Каких продаж? — Фёдор уставился на меня. — Ты видел склад? У нас почти ничего не осталось. А то, что осталось, ещё надо доделывать.
— Значит, доделаем.
— Ты сам встанешь за станок? Не сердись, братец, но от твоей уверенности мне становится не по себе. Отец тоже говорил, что вот-вот расплатится. Матвей слушал его несколько лет, а теперь слушать надоело. Ему нужна вещь, которую можно увезти, или деньги, которые можно пересчитать.
Я не успел ответить как во дворе заскрипели колёса, тогда Фёдор, выглянув в окно, поморщился. К крыльцу подкатывала тёмная карета без герба. Кучер натянул поводья, лошади остановились, переступая по грязному снегу.
— А вот и Матвей. Сам приехал.
Я взял двуствольник, опустил оба курка на предохранительный взвод и спрятал оружие во внутренний карман редингота. Фёдор следил за мной, всё ещё держа в пальцах платок.
— Роман, — сказал он уже тише, — не знаю, что ты надумал, но попробуй сперва поговорить. С ним можно договориться, если не очень злить.
Я кивнул и пошёл к двери.
Кузьмин вошёл в дом с приказчиком, который прижимал к груди кожаную папку, а ещё двое остались внизу. Я успел разглядеть их из окна: крепкие, широкоплечие, в коротких кафтанах, удобных для работы. Один, с красной шеей и маленькой головой, сразу оглядел арку, ведущую во двор.
Сам кредитор носил серый кафтан, отороченный хорошим мехом. Борода аккуратно подстрижена, перчатки чистые, по спокойному лицу было видно, что предстоящий разговор его не тревожит. Мы встретились в гостиной, прежде чем поздороваться со мной, он поклонился портрету отца.
— Примите соболезнования, Роман Андреевич. Ваш батюшка был достойным человеком, хотя сходились мы с ним далеко не во всём. Трижды обещал себе больше не давать ему взаймы. И трижды давал.
Я поблагодарил, предложил кресло и сел напротив, а Фёдор устроился у окна. Кузьмин не снял кафтана, из чего я заключил, что задерживаться он не собирается.
Приказчик встал позади его кресла, держа папку под мышкой и с любопытством рассматривая гостиную.
Я положил на стол вексель.
— Долг я признаю. Но через восемь дней четырнадцати тысяч здесь не будет. Если начнёте взыскание, придётся ждать оценки, торгов, спорить с остальными кредиторами. За это время мануфактура встанет совсем, и вы получите меньше, чем рассчитываете.
Кузьмин выслушал, не перебивая, снял правую перчатку и расправил её на колене.
— Что же вы предлагаете?
— До срока ничего не увозить. За эти восемь дней я продам часть готовой работы, внесу первый платёж. На остаток подпишем новое обязательство. Процент будет выше.
— Какой платёж?
— Сумму назову, когда проверю склад и заказы. Я только начал разбирать дела.
Он положил ладонь на вексель, слегка постучал по бумаге пальцами.
— Вы только начали, Роман Андреевич, а я уже закончил. Здесь указано, сколько мне должны и когда обязаны вернуть. Сумму назовёте после проверки склада… Позвольте узнать, что на этом складе лежит? Я ведь бывал у вашего батюшки. И знаю, как у него шла работа последние месяцы.
Я знал, что он там видел. Старые долги закрывали новыми, железо больше не отпускали без наличных, казённого заказа не было. Кузьмин наблюдал это гораздо дольше и, судя по его лицу, не собирался изображать удивление.
— Вы наверняка считали, сколько получите, если мы разоримся, — сказал я. — Станки ещё могут приносить доход. Дайте мне показать это, тогда вам не придётся делить имущество с остальными.
— Я хочу вернуть своё. Если для этого надо оставить станки у вас, оставлю. Но вы же понимаете, что уже предлагали мне больший процент? — Он взглянул на Фёдора, затем снова на меня. — Ваш батюшка предлагал. Не помогло. Вы намерены устроить дело иначе? Каким образом?
Я задержал взгляд на его чистых ногтях. Надо было ответить, и он это прекрасно видел. Скажи я, что умею наладить производство, Кузьмин спросит, где научился. Расскажи про оружие, поинтересуется, почему раньше им не занимался. Лгать человеку, который годами слушал обещания отца, следовало осторожнее. А времени придумать что-нибудь убедительное он мне не давал.
Кузьмин заметил заминку и чуть улыбнулся.
— Только не говорите, что за неделю стали заводчиком. Я помню, как вы прежде относились к мастерской. Есть и другое дело. Фёдор Андреевич мне тоже должен. Карточный долг, который я выкупил у прежнего кредитора.
Брат отвёл глаза и принялся разглядывать мокрые снежинки на стекле, которые до этого его совершенно не интересовали.
— Этот долг к отцовскому векселю не относится, — сказал я. — Будем обсуждать отдельно.
— Именно так. Фёдор Андреевич сегодня поедет со мной. Покажет залог, который обещал, или подпишет новый. К вечеру вернётся домой.
— Я сам собирался решить этот вопрос, — недовольно отозвался Фёдор, поворачиваясь от окна. — Не надо мной распоряжаться, Матвей. Я никуда с вами не поеду.
— Вы слишком долго собирались, — сказал Кузьмин. — Поэтому ваш долг и достался мне.
Я хотел спросить, что именно брат успел пообещать, но со двора донёсся звонкий удар металла о металл, заставивший меня повернуть голову. Через несколько мгновений он повторился.
Фёдор взглянул на дверь.
— В мастерской кто-то есть.
— Мои люди, — объяснил Кузьмин. — Готовят к вывозу расточной станок.
— Пока мы с вами разговариваем?
— Для этого я и приехал. Приказчик покажет вам расписку.
Человек за креслом открыл папку и достал сложенный лист. Я пробежал глазами строки, задержался на отцовской подписи. По этой бумаге станок переходил Кузьмину в счёт просроченных процентов, и возразить мне было нечего.
Снизу снова лязгнуло железо. Я положил расписку на стол, поднялся.
— Продолжим там.
Кузьмин не возражал неспешно натянул перчатку и двинулся следом, пока приказчик убирал бумаги в папку. Фёдор догнал нас у лестницы, уже не пытаясь шутить и сердито потирая большим пальцем край манжеты.
Во дворе снег размесили копытами и колёсами. Я миновал арку, ступая по скользким камням, и направился к кирпичному корпусу. Двери были распахнуты настежь, из трубы не шёл дым, а на потемневших кирпичах над порогом осела мелкая мокрая крупа.
Я видел мастерскую из окон, но внутри всё оказалось хуже. Серый свет едва проходил сквозь высокие стёкла, на верстаках лежали недоделанные ложи, заготовки, брошенный инструмент.
Здесь давно никто не убирал, а под одним из окон в пыльных опилках отпечатались следы крысиных лап. Возились только люди Кузьмина у дальней стены.
Тот, что был повыше, держал лом. Его товарищ выбивал клин, освобождая крепление станка. При нашем появлении он поднял голову, посмотрел на кредитора, и не получив других указаний, вновь занёс молоток.
— Прекратите, — сказал я. — Пока мы не закончили разговор, станок не трогать.
Молоток замер. Оба человека уставились на Кузьмина, ожидая, что скажет он.
— Станок мой, — спокойно объяснил Матвей. — Вы только что видели расписку.
— Без него работа не пойдёт. Если сейчас увезёте, можете не ждать денег.
— Если не увезу, вы попросите ещё три недели. Потом выяснится, что у станка новый хозяин и мне надо разговаривать уже с ним. Роман Андреевич, я слышал всё это прежде. Не думайте, что ваш батюшка не умел убеждать.
Кузьмин говорил без злости, словно объяснял мне что-то совершенно очевидное. Я чувствовал, как начинаю сердиться. На него, на бумаги, на себя за то, что не хватило времени. Можно было ещё торговаться, только лом уже стоял возле станка, и человек, который держал его, явно ждал одного кивка хозяина.
Я посмотрел на станину, шпиндель, массивное основание. Даже толком осмотреть не успел. Не знал, где люфт, что изношено и сколько потребуется работы, чтобы привести станок в порядок. Но если его увезут, в этой мастерской мне уже нечего будет налаживать.
— Я оставлю его здесь, — сказал я. — Он будет работать, и вы получите деньги. Подпишем новое обязательство, если вам мало прежнего.
Кузьмин устало покачал головой.
— Обязательств достаточно. Фёдор Андреевич, подойдите. Со станком мои люди разберутся и без вас. Пора ехать.
Один из людей Кузьмина отложил молоток и подошёл к брату, который стоял у верстака позади меня. Взял его за локоть, потянул к выходу. Фёдор вырвал руку и отступил.
— Вам сказали, что я никуда не еду. — Он повернулся к Кузьмину. — Матвей, уберите от меня этого человека. Иначе разговор у нас получится совсем другой.
Кредитор промолчал. Его человек снова ухватил Фёдора, теперь за плечо. Брат попытался оттолкнуть его, но получил сильный толчок в грудь, отлетел к верстаку и сдавленно охнул, ударившись спиной о край.
— Отпусти его, — сказал я, вытаскивая пистолет.
Приказчик увидел двуствольник первым, дёрнулся и попятился к двери. Лицо его вытянулось. Высокий человек у станка опустил лом, Кузьмин резко повернул голову.
— Что вы…, — произнёс Матвей.
Сердце колотилось, я слишком сильно сжимал рукоять. Кузьмин смотрел с досадой, его человек продолжал держать Фёдора. Они не верили, что я выстрелю. Перед ними стоял младший сын покойного хозяина, недавно вылезший из постели. Может, раньше этот мальчишка и в самом деле умел только пугать. Но ждать, пока Фёдору вывернут руку, я не собирался.
Я отвёл правый курок, направил стволы в сторону от людей и нажал на спуск.
Кремень ударил по огниву, полка вспыхнула, и мастерская наполнилась грохотом. Кисть дёрнуло вверх, пуля вошла в толстую деревянную опору возле станка, разметав щепу, из-под балок посыпалась пыль. На миг я потерял из виду Кузьмина, зажмурившись от вспышки, а когда открыл глаза, вокруг уже клубился серый дым.
В ушах стоял пронзительный звон.
Я видел, как приказчик присел у двери, обнимая папку, как высокий человек выронил лом. Железо упало на каменный пол, но звука не было, это на миг испугало меня сильнее, чем дым. Фёдор согнулся, закрыв уши ладонями.
Кузьмин тоже отступил, приоткрыв рот и глядя на меня широко раскрытыми, злыми глазами. Он что-то сказал, но я не разобрал, продолжая держать оружие перед собой.
— Вы обезумели! — услышал я наконец. Голос Кузьмина казался далёким и глухим. — Вы понимаете, что делаете?
Я посмотрел на его людей. Они стояли возле станка, не пытаясь ни приблизиться ко мне, ни уйти. Второй ствол оставался заряженным, и это они поняли без всяких объяснений.
— Станок будет здесь, — сказал я. — И к Фёдору больше не прикасайтесь.
Матвей посмотрел на выбоину, на торчащую щепку. Я тоже на миг скосил туда глаза и сразу вернул взгляд к его людям. Пистолет дрожал, пришлось прижать локоть к боку. Мне не хотелось стрелять ещё раз. Убирать оружие, надеясь, что теперь все сделаются любезнее, хотелось ещё меньше.
Кузьмин молчал, и по лицу было видно, что ему хочется сказать гораздо больше, чем он позволяет себе. Его приказчик уже поднялся и стоял в дверях, словно приготовился выскочить, едва заметит что-нибудь подозрительное.
— Восемь дней, — произнёс Матвей. — Если денег не будет, взыщу всё, что положено по бумагам. И станок, и другое имущество. В следующий раз вашего пистолета не хватит. Слышите, Роман Андреевич? Это касается и вас, и вашего брата.
Я кивнул, не сводя глаз с красношеего.
— Отойдите, — велел Кузьмин своим людям. — Ничего не трогать.
Кузьмин задержался у порога. Приказчик уже выскользнул во двор и ждал под мокрым снегом, прижимая папку к груди.
— Теперь я знаю, к кому приеду, — сказал Матвей, глядя на меня. — И подготовлюсь.
Он вышел, а я опустил пистолет, сразу почувствовав, насколько от него устала рука.
Я дождался, пока заскрипят колёса, подошёл к дверям и проследил за каретой, выезжавшей через арку. Во дворе было холодно, снег лип к лицу, но после дыма дышалось легче. Разрядив второй ствол, я вернулся к Фёдору.
Брат стоял возле простреленной опоры, потрогал торчащую щепку, отдёрнул руку и повернулся ко мне.
— Я думал, ты только пугаешь. Роман, ты ведь мог в него попасть.
— Я целился в дерево.
— Да я видел, куда ты целился. Только я рядом стоял, если помнишь. — Он поморщился, потирая спину. — До сих пор ничего толком не слышу.
Я спрятал пистолет и сжал пальцы в кулак. Пока Кузьмин стоял передо мной, дрожь удавалось сдерживать, теперь это получалось хуже. Не скажу, что я был доволен собой. Станок остался, Фёдор тоже, но Матвей уходил с таким лицом, что надеяться на спокойный следующий разговор не приходилось.
Несколько станков, немного инструмента, почти пустой склад и Архип, работавший во флигеле через двор. Всё, чем я располагал, было здесь, но через восемь дней мне предстояло превратить хотя бы часть этого в какие-то деньги.
Я посмотрел на Фёдора, который перестал разглядывать выбоину и ждал, что я скажу дальше.
— Найди мне покупателя. Богатого, который любит оружие и хочет получить что-нибудь особенное. Желательно такого, который умеет стрелять.
Брат ещё раз потёр спину, обдумывая услышанное.
— А что ты собираешься ему продать?
— Пистолеты. Только дай мне немного времени и не обещай ничего, пока я не покажу их тебе.
Он посмотрел на опору, на оттопырившийся карман моего редингота, затем кивнул.
Когда мы вернулись в дом, Фёдор остановился перед зеркалом в прихожей, поправил сбившийся платок и выбрал из двух тростей ту, что была с дорогим набалдашником. Уже с крыльца велел кучеру сначала ехать на Миллионную.
Я проводил его до крыльца. Снег всё ещё шёл, заполняя свежие колеи во дворе. Во флигеле горело окно Архиповой мастерской, когда карета брата скрылась за аркой, я направился туда.
Поделится в соц.сетях
