Оружейникъ. 1794
Аннотация
Я был оружейным конструктором в XXI веке. После горячки очнулся уже в 1794 году двадцатилетним сыном недавно умершего оружейного заводчика. Семейная мануфактура разорена, а из дома уже выносят всё ценное за долги.
Я знаю, что придёт на смену кремню и каким станет оружие через сотни лет. Осталось разобраться с долгами и решить, с какого оружия будущего начать.
Авторы: Григорий Ясинский, Иннокентий Белов
Я знаю, что придёт на смену кремню и каким станет оружие через сотни лет. Осталось разобраться с долгами и решить, с какого оружия будущего начать.
Авторы: Григорий Ясинский, Иннокентий Белов
Глава 2 - Карты, деньги и дворяне
Я взял карандаш и написал Архипу:
«Покажите одну из пар пистолетов».
Прочитав записку, Архип ещё раз посмотрел на меня, и некоторое время мы разглядывали друг друга. Возможно, он ждал объяснений, а может, просто решал, какую пару мне доверить. За несколько дней я успел достаточно озадачить людей в этом доме, так что его заминка меня не удивила. Наконец старик вытер ладони о фартук, подошёл к шкафу и достал длинный футляр.
Откинув крышку, я вынул один из пистолетов, провёл большим пальцем по аккуратной насечке и покачал оружие в руке. Хороший орех, ровное воронение, длинный ствол, который не перетягивал вперёд. Рукоять легла удобно, и я невольно задержался, разглядывая работу. Не скажу, что ожидал увидеть что-нибудь скверное, но пистолет понравился больше, чем я рассчитывал. Впрочем, пришёл я не любоваться отделкой, поэтому, ещё раз проверив баланс, занялся замком.
Сняв его, я разобрал механизм, затем взял второй пистолет. Когда детали обоих замков легли рядом, я выбрал две одинакового назначения и попробовал поменять местами.
Первая села, хотя и туго, а со второй пришлось бы повозиться, прежде чем она заработала бы в чужом замке. Я положил их рядом, ещё раз присмотрелся. Внешне почти не отличались, но без напильника тут было не обойтись.
Попробовав другую пару деталей, я получил тот же результат и поднял глаза на Архипа. Старик смотрел спокойно, словно давно понял, чего я добиваюсь, и теперь ждал, когда это надоест мне самому. Впрочем, ни удивляться, ни предъявлять ему претензии я не собирался. Он сделал два хороших пистолета, для своего времени.
Пока я перекладывал детали, вспомнился Блан, который ещё до французской революции тасовал замки перед комиссиями, показывая, что один можно поставить вместо другого. Нок в Англии как раз в эти годы выпускал большие партии, тоже приближаясь к взаимозаменяемости. Так что сама мысль будущему не принадлежала, и я не собирался считать себя единственным умным человеком среди мастеров с напильниками. Но до ящика, из которого можно взять любую деталь и сразу поставить в оружие, им оставалось далеко. В России до этого тоже дойдут, только позже, а мне ждать не хотелось.
Я вернул детали на места. Каждому из этих пистолетов требовался мастер, который подгонял его и помнил, где пришлось снять лишнее. Работа могла быть превосходной. Некоторые старые ружья, попадавшие ко мне у частников, я разбирал медленно, с удовольствием, разглядывая то, чего при обычном осмотре даже не увидишь. Но попробуй повторить такое десять раз, потом сто, добившись, чтобы сотое оружие получилось тем же, что и первое.
Впрочем, тысяча экземпляров мне пока не требовалась. Сделать бы пару, которую согласятся купить, а уж потом можно думать, как наладить массовое производство.
Повернув замок полкой к свету, я склонился над ним, разглядывая знакомую механику. Утром Фёдор оборвал меня примерно на этом месте, но теперь можно было вернуться к мысли, которая занимала больше самой подгонки деталей. Кремнёвую систему довели почти до совершенства, она ещё долго останется в ходу, сами мастера будут ею вполне довольны. Я и сам не имел ничего против этого замка, пока не начинал думать, сколько хлопот исчезнет, если все это убрать.
Я придвинул лист и написал наверху: «Ударное воспламенение».
Нужен был маленький чувствительный заряд, который сработает от удара и передаст огонь основному пороху. Тогда можно избавиться и от кремня, и от открытой полки с затравкой, которую приходится беречь от сырости. Я нарисовал возле надписи небольшую чашечку и некоторое время смотрел на неё, держа карандаш на весу.
Капсюль. Я посмотрел на собственный ноготь, прикидывая размер, и усмехнулся. Впрочем, хлопот с ней действительно предстояло больше, чем с обоими пистолетами.
С самим составом было понятнее. Поставив точку внутри чашечки, я задержал карандаш над бумагой. Гремучую ртуть я знал и понимал, почему она на десятилетия станет удобным решением для ударного воспламенения. Другие варианты тоже имелись. Бертолетову соль уже получили несколько лет назад, однако первые опыты довольно ясно показали, что бывает, когда смесь выходит слишком чувствительной.
Я постучал карандашом по бумаге, представляя человека, который сунет коробку в карман перед дуэлью. Уронит в снег, подберёт дрожащими руками, забудет об осторожности, думая о том, что это последние его минуты. Мне не хотелось, чтобы ещё до первого выстрела он остался без пальцев. Поэтому гремучая ртуть интересовала меня больше.
Только готового состава в Петербурге не найти. До работы Говарда оставалось несколько лет, а спросить совета почти не у кого. Я записал ниже исходные вещества: ртуть, крепкая азотная кислота, хороший спирт.
За спирт я беспокоился меньше всего. Ртуть и кислоту тоже можно достать, только знать бы, что именно мне продадут. Насколько чистой окажется ртуть, какой крепости кислота из аптечной лавки? Я оглядел полки Архипа, хотя вряд ли стоило надеяться, что среди его инструмента найдётся всё необходимое. Даже подходящую стеклянную посуду ещё предстояло искать. Я откинулся, потёр переносицу. Со знанием химии у меня всё обстояло неплохо, а вот с людьми, которые продавали нужный товар в этом городе, ещё предстояло познакомиться. Что толку помнить нужные вещества, если понятия не имеешь, что получишь под этими названиями?
Да и с хорошими исходными веществами хлопоты не закончатся. Сначала следовало убедиться, что воспламенение вообще работает, отдельно от оружия. Для такого опыта много состава не требовалось. Я набросал испытательный узел, обозначил место удара, канал к заряду и отдельный инициирующий элемент. Чашечка оставалась самым очевидным вариантом, но теперь я разглядывал её с меньшим удовольствием.
Архип придвинул ко мне ещё один обрезок бумаги, решив, видимо, что исписанного листа уже мало. Я поблагодарил его кивком, но карандаш отложил. Рисовать можно хоть до вечера, а чашечка от этого на верстаке не появится. Надо посмотреть, чем её здесь делать.
Поднявшись, я прошёл вдоль стены, разглядывая тиски, простые оправки, ручную сверлильную машину. Часть инструмента висела на своих местах, остальное старик держал возле верстака, и я старался ничего не перекладывать. Сам не любил, когда чужие руки наводили порядок там, где всё можно найти не глядя. Возле небольшого винтового прижима задержался, попробовал ход винта и обернулся к Архипу. Тот пользовался им для совсем другой работы, однако на первые двадцать капсюлей его могло хватить.
Разумеется, не в нынешнем виде. Понадобится приспособление, которое всякий раз давало бы одну и ту же форму. Молотком тоже можно выбить маленькую чашку, только потом придётся выяснять, почему одна села на трубку, другая болтается, а третья вообще не подходит. Возиться ещё и с этим мне не хотелось.
Я снова повернул винт, присматриваясь к прижиму. Простую оснастку для тонкого мягкого металла можно сделать быстрее, чем отдельный пресс. Петербургские ювелиры уже умели работать с медью и серебром, изготовляя вещи гораздо сложнее. Вопрос был во времени и аккуратности, а не в том, возможно ли получить такую мелочь.
Первые капсюли получатся дорогими, и, скорее всего, я ещё не раз помяну их недобрым словом, пока добьюсь нужного. Но для двадцати штук с этим можно мириться. Если всё заработает, найдутся деньги и на отдельный ручной пресс, и на хорошую оснастку, и на человека, которому не придётся бросать ради них другую работу. Я вернулся к столу, снова посмотрел на чашечку и поймал себя на том, что слишком тороплюсь получить знакомую вещь. Будто обязательно следовало сделать её именно такой, какой я привык видеть.
Ударные замки пройдут через таблетки, пилюли, трубки, разные носители состава и механизмы, на которые потом будут смотреть с недоумением. Зачем столько возни, если ответ так прост? Я знал этот ответ, но здесь у меня ещё не было ни состава, ни инструмента для оболочки.
Для стенда годился и промежуточный одноразовый инициатор. Его не понесут на войну, не уронят в грязь, не станут заряжать под дождём. Сначала разберусь с составом, затем с ударным узлом и металлической оболочкой, а уж после этого можно браться за пистолеты. Я оставил чашечку на бумаге, решив пока не требовать от себя готового оружия.
Взяв один из пистолетов, я провёл пальцем вдоль ствола до дульного среза и на некоторое время замер. С воспламенением было понятно, куда двигаться, только после выстрела владелец всё равно останется с разряженным оружием в руке. И тут уж никакой новый замок не поможет, придётся снова возиться с порохом и пулей.
Фергюсон почти двадцать лет назад показал, как быстро можно заряжать нарезное ружьё с казны. Я помнил его механизм и не собирался повторять. Точная резьба, сложный винт, чистые поверхности здесь всё это обернётся долгой ручной работой. Потом останется следить, чтобы ничего не заедало. Хороший принцип, но мне не требовались все хлопоты, которые шли с ним вместе.
Я осмотрел верстак, инструменты, Архипа, который стоял рядом, ожидая, когда я объясню, что собираюсь делать. Непривычно мало людей для работы, о которой я думал.
Я привык к совсем другому началу работы, когда был бюджет, техническое задание, оборудование, люди, испытания, и, как бы ни раздражали отдельные части этой системы, без них мне бы пришлось куда хуже. Сейчас я это особенно хорошо понимал, глядя на единственный верстак. Архип стоял рядом, и жаловаться ему, что в мастерской не хватает цеха и нескольких десятков специалистов, мне было даже как-то неловко.
Я повернул лист и сбоку написал: «Револьвер».
Вот это было интереснее. Вращающийся барабан не принадлежал будущему: люди уже делали барабанные системы, многозарядные пистолеты, собирали связки стволов, лишь бы не начинать полную перезарядку после каждого выстрела. Надо было выбрать механизм, который получится изготовить здесь, в мастерской Архипа.
Я провёл стрелку обратно, к ударному воспламенению. Без него торопиться с барабаном не хотелось, а с ним задача становилась куда понятнее. Оставалось добиться точного поворота, совмещения каморы со стволом и надёжной фиксации, причём не только при первом выстреле. После нагара, нагрева и сотни взводов механизм должен работать так же исправно.
Рассчитать всё это я умел, но для такой работы инструмента у стены действительно не хватало. Одно ружьё можно довести вручную, револьвер тоже, только в нём слишком много взаимосвязанных положений. Стоит ошибиться в одном месте, и придётся возвращаться к остальному. Некоторое время я разглядывал рисунок, затем отложил карандаш. Рабочий экземпляр сделаю, но не за восемь дней и не раньше, чем разберусь с воспламенением.
Потом всё-таки взял карандаш и написал ниже: «Патрон».
Не бумажный, который здесь уже знали. Такой надо разорвать, насыпать порох, забить пулю и отдельно позаботиться об огне. Я думал о пуле, заряде и собственном воспламенении, собранных в одной оболочке. Она сохранит всё вместе и поможет справиться с газами. С таким боеприпасом заряжание с казны переставало быть просто удобством. Следом можно было думать о магазине.
Я остановился, держа карандаш над листом, затем поднял взгляд на окно. За мутноватым стеклом серел двор, там всё ещё был Петербург тысяча семьсот девяносто четвёртого года, и, сколько бы я ни увлекался, ближе к привычному мне миру он не становился. Мастерская Архипа тоже никуда не делась, как и восемь дней, оставленных Кузьминым. Я уже успел добраться до магазина, а подходящей посуды для первого опыта пока даже не нашёл. Пожалуй, стоило немного умерить желание заняться всем сразу.
Я вернулся к первой надписи, проведя пальцем под словами «Ударное воспламенение». Большую часть решений я знал, теперь оставалось выяснить, что из нужного можно достать. Всё остальное подождёт, как бы ни хотелось продолжить рисовать.
В большом корпусе было заметно холоднее, и я, поёживаясь, подошёл к шкафу, где нашлись листы тонкой меди и латуни. Перебрал их, согнул ногтем край одного листа, присмотрелся к поверхности. Качество не то, какое хотелось бы, но для первого опыта сгодится. Выбрав кусок меди, я уже собирался возвращаться к Архипу, когда за спиной с грохотом распахнулась дверь.
Я обернулся к Фёдору, который вошёл вместе с порывом холодного воздуха и даже не заметил, как дверь ударилась о стену. На плечах у него таял снег, платок съехал набок, зато лицо сияло таким удовольствием, что спрашивать, справился ли он с поручением, не требовалось. Меня больше занимало другое, не успел ли брат, пока искал покупателя, найти нам ещё каких-нибудь неприятностей. Судя по тому, как он улыбался, исключать этого не стоило.
— Теперь можешь сказать, что я не зря пропадаю из дома, — объявил он, стягивая перчатку зубами. — Последние несколько часов спасал нашу семью. Нашёл человека, как ты просил, богатый, умеет стрелять, любит оружие. И при некоторых обстоятельствах готов заплатить за него очень много. Потом нашёл ещё одного. Правда, с этим едва не поссорился до дуэли. Но это уже подробности.
— С них, пожалуй, и начни.
— Я поехал к Оболенским. У них собрались все, кого в приличное утро не вытащишь из постели. Карты ещё на столе, шампанское уже выпили. Играть надоело, поэтому люди начали объяснять друг другу, кто кому должен и отчего не собирается отдавать. Не смотри на меня так. Я приехал не играть.
Он подтащил стул, уселся верхом, положив руки на спинку. Перчатки бросил на верстак и только теперь заметил медный лист в моей руке.
— Ты что, всё утро с этим ходил? — удивился он.
— Давай про покупателя.
— Да, да. Там был Сергей Арсеньев. Гвардеец, у которого язык обыкновенно работает раньше головы. Я разговаривал с Беляевым возле окна, когда он подошёл к Ржевскому и сказал, что тот вчера играл нечисто. Сначала вежливо: мол, удивительно хорошо знали, какая карта придёт. Ржевский спросил, правильно ли его понял.
Фёдор выпрямился, поджал губы, изображая оскорблённого человека.
— Вот тут Арсеньев мог сказать, что восхищается его удачей. Или что шампанского было слишком много. Но он решил объяснить понятнее: «Я сказал, что вы шулер».
Фёдор менял голос и выражение лица, так что я почти видел этих двоих возле карточного стола. Не знаю, пытался ли он там кого-нибудь примирить, но пересказывать случившееся ему определённо нравилось. Я даже хотел спросить, не подсказал ли брат Арсеньеву, чем ещё оскорбить противника, однако сдержался. Тогда до покупателя мы доберёмся нескоро.
— И что Ржевский?
— Потребовал удовлетворения. Сначала велел повторить перед секундантами или извиниться. Арсеньев повторил. В комнате стало тихо, мне это очень не понравилось. Когда люди кричат, с ними ещё можно поговорить. А там трое уже думали, кого выберут секундантами, двое — куда ехать, остальные — удастся ли уйти прежде, чем вспомнят про них.
Он умолк, перевёл дыхание, провёл ладонью по мокрому плечу.
— Условия пока обсуждают. Сегодня вряд ли успеют, завтра могут. Послезавтра ещё вероятнее. Но не вздумай считать, что у нас три спокойных дня, оба молоды, оба оскорблены и будут торопить тех, кто за них договаривается.
Я положил медь на верстак, возле рисунка замка, некоторое время разглядывал его, прикидывая, что успею.
— И где здесь…
— Арсеньев. Я же рассказывал, если бы ты не перебивал. Когда его уводили, он пожаловался Беляеву на свою пару. У одного пистолета была задержка, другой уводит вправо. Может, действительно уводит, может, у него самого рука кривая. Мне всё равно. Человек недоволен оружием, собирается стреляться и на другое денег не пожалеет.
— И ты предложил наши?
Фёдор снисходительно усмехнулся.
— Не сразу. Выждал, чтобы не подумали, будто я только и ждал ссоры, чтобы продать кому-нибудь пистолеты. Потом сказал Беляеву, что Резниковы сделают пару быстрее большинства городских мастеров.
Я открыл рот, и он торопливо поднял руку.
— Завтра не обещал! Ничего не обещал, кроме ответа к вечеру. Деньги не брал. Между прочим, я вёл себя на редкость осторожно, тебе стоило бы это оценить.
— Учитывая, что вчера ты едва добрался до собственной спальни, прогресс заметный, — согласился я.
— Именно. Не мешай мне становиться полезным человеком. Арсеньев заинтересовался, хотя сперва спросил, зачем ему идти туда, где всё почти закрылось. Половина Петербурга считает, что после смерти отца нам осталось вынести последние станки. Я сказал, потому и приходите. Старые мастера делают то, что делали вчера, а новый хозяин, кажется, собирается попробовать что-нибудь другое.
— Кажется?
— Я ещё не видел, что ты придумал. А вдруг теперь выяснится, что всё утро ты просто украшал медные кружочки? Мне надо было оставить себе возможность вернуться к человеку и не выглядеть полным дураком.
Он потянулся к рисунку, но я прикрыл лист ладонью. Фёдор посмотрел на мою руку, дождался, пока я уберу её, и взял бумагу. Повернул к свету, склонил голову.
— Я знаю о замках ровно столько, чтобы не сунуть палец между курком и огнивом. Но здесь, даже на мой взгляд, чего-то недостаёт.
— Так и задумано. Теперь мне нужен человек, который разбирается в петербургском рынке химических товаров.
Фёдор поднял глаза, снова посмотрел на рисунок, улыбка медленно исчезла с его лица. Он нахмурился, положил лист на верстак, ещё несколько мгновений придерживая за угол. Я ждал, уже понимая, что дело не в замке.
— Роман, от тебя мне уже не по себе.
— Почему?
— Несколько дней назад ты не помнил половину людей в доме. Теперь разбираешь пистолеты, а вдобавок оказался химиком. Я обещал не расспрашивать после болезни, но всему есть предел. — Он попытался улыбнуться. — Ты случаем не свёл батюшку в могилу? А то я уже не знаю, чем ещё объяснить твои таланты.
У меня неприятно похолодело в животе. Несколько мгновений я смотрел на Фёдора, пытаясь понять, насколько серьёзно он это сказал. Улыбка ещё держалась на его лице, но взгляд был внимательным, совсем не весёлым. Брат ждал ответа. Я думал, что рано или поздно он начнёт задавать вопросы, однако от этого не становилось легче. Особенно после такой тяжелой шутки.
Оттолкнувшись от верстака, я шагнул к нему, Фёдор торопливо поднялся, задев стул ногой. Тот с неприятным скрежетом сдвинулся по полу, но я даже не посмотрел вниз.
— Мне нужен человек, который хоть немного понимает в химии, — сказал я. — У которого товар на складе, а не только названия в книге. Об остальном поговорим потом.
Мы оказались почти вплотную. Фёдор отступил на полшага, быстро взглянул на мои руки, затем мне в лицо, и только тут я понял, как это выглядело со стороны. Я слышал его дыхание и чувствовал, что сам тоже дышу чаще, чем следовало. Стоило ответить спокойнее, остаться возле верстака, перевести разговор на другую тему. Вместо этого я стоял перед братом, словно собирался требовать удовлетворения вслед за его утренними знакомыми. Он больше не спрашивал, но возвращаться к сказанному мне совсем не хотелось.
— Есть Семён Лукич, — ответил Фёдор. — Я у него покупал, правда, совсем другие вещи. Аптечный товар, красители, стекло, привозная мелочь. Сам он, кажется, не всё понимает, зато знает, кто что продаёт. И достанет то, чего у остальных не найдёшь. Даже если они уверяют, что подобного в городе вообще нет.
— Вот к нему и поедем.
Фёдор коротко рассмеялся, но прежней лёгкости в голосе ещё не было.
— На Выборгскую сторону. Он там живёт и торгует. Если сейчас выехать, застанем. Только дай мне закончить: Арсеньев то ещё не самое интересное, что случилось этим утром.
Взяв лист, я сложил его и убрал во внутренний карман, потом предлжил уже помягче:
— По дороге расскажешь.
Через несколько минут мы выехали со двора.
За окном тянулись невысокие фасады, в промежутках между домами открывались дворы, а над крышами оставалось столько неба, что я никак не мог к этому привыкнуть. Карета покачивалась, мимо проходили люди, впереди сани обходили телегу, заставляя встречного всадника прижиматься к краю улицы. Я следил за ними и на какое-то время забывал, куда мы едем. Город был знакомым и совершенно чужим, иногда порой мне казалось, что стоит проехать ещё немного, как всё станет на свои места. Из-за поворота выйдет автобус, дальше обнаружится привычная улица, можно будет перестать удивляться каждой мелочи. Разумеется, никакого автобуса не появлялось. Я прекрасно это понимал, но всё равно смотрел.
— Так вот, — заговорил Фёдор, перекрывая грохот колёс. — Пока вокруг Арсеньева собирались возмущённые люди, явился Павел Сергеевич Верейский. Его ты, конечно, тоже не помнишь. Человек убеждён, что Господь сначала создал Англию, а остальное пришлось доделывать, потому что мир получался слишком маленьким и некрасивым.
Я повернулся от окна.
— У него английские лошади, сёдла, сапоги, портной. Камердинеру однажды приказал отыскать английское мыло: наше, видишь ли, портит кожу. И вот он привёз охотничье ружьё. Новое, дорогое, разумеется, английское. Ноя, кажется. Или Нода. Нет, всё-таки Ноя. Фамилию я слышал раз пятнадцать, должен был запомнить, — засомневался брат.
— Генри Нок? — вспомнил я хорошо знакомое имя.
— Вот! Нарезное ружьё, заказанное через Лондон. Ждал больше года и теперь показывал всем, кто ещё оставался в комнате. Объяснял, что русские хорошо делают военное оружие и всякую дешёвую работу. А точность, баланс, настоящая механика исключительно в Англии. Может, он говорил изящнее. Я перестал слушать слова, когда мне начало надоедать его лицо.
Я взглянул на брата, который сидел, чуть подавшись вперёд, явно ожидая вопроса. Спросить, чем он ответил, я не успел, Фёдор продолжил сам.
— Я сказал, что половина цены его ружья ушла на дорогу через море. Вторая на удовольствие всем сообщать, что оно английское. На железо уже ничего не осталось.
Я усмехнулся, и Фёдор, заметив это, оживился ещё больше.
— Он тоже сперва засмеялся. Потом спросил, что из русского оружия я поставлю рядом с его Ноком. Я назвал отца. Верейский ответил, что уважал отцовские работы, но обсуждать надо живых мастеров, а не покойников.
Брат отвёл взгляд к окну. Пальцы, лежавшие на перчатках, сжались.
— Можно было промолчать, — сказал он уже без прежнего удовольствия. — Только произнёс он это так, словно с отцом умерло всё дело. Я объяснил, что у Резниковых теперь работает его сын. И если ему так хочется сравнивать, мы сделаем лучше.
Я молчал, разглядывая брата, и он, кажется, начал понемногу терять удовольствие от рассказа. Карета попала колесом в выбоину, нас качнуло, трость соскользнула с сиденья. Фёдор придержал её ногой, наклонился, поднял и стал пристраивать рядом с собой, уделяя этому делу гораздо больше внимания, чем оно заслуживало. Я его никуда не торопил. Возможно, человеку требовалось время, чтобы вспомнить, что именно он пообещал от моего имени.
— Он предложил пари. Пятьдесят рублей. Не сделаем лучше плачу я. Сделаем платит он и покупает ружьё.
— У тебя есть пятьдесят рублей?
— Часть есть.
— Какая часть?
Фёдор с сожалением покачал головой.
— Не с того ты начинаешь. Я рассказываю, как нашёл покупателя, а ты сразу спрашиваешь о вещах, которыми можно заняться позднее.
Я ещё несколько мгновений смотрел на него, затем всё-таки рассмеялся. Фёдор тут же улыбнулся в ответ, я понял, что о деньгах он больше не скажет ни слова.
— Стрелять будем на нескольких дистанциях, — продолжил он. — Сравнивать кучность, заряжание, удобство. Условия ещё не записали. Верейский считает, нам надо дать несколько недель, чтобы мы сначала испугались, а потом признались, что ничего не получится.
Я опять отвернулся к окну. Ещё час назад казнозарядное нарезное ружьё было всего лишь рисунком, на который я отвлёкся, обдумывая другую работу. Теперь нашёлся человек, готовый поставить против него английский Нок, а Фёдор уже пообещал, что наше окажется лучше. Даже не посмотрев, что именно я собираюсь делать. Я покосился на брата, но тот ждал ответа без малейших сомнений в моей способности выполнить обещанное.
— Сперва Арсеньев, — сказал я. — Если секунданты торопятся, у нас день или два. Верейский подождёт. Он ещё не скоро перестанет любить своё ружьё.
— Согласен. К тому же чем дольше ждёт, тем больше людей узнают о пари. При таком количестве свидетелей он уже не сделает вид, что ничего не говорил.
Брат произнёс это с явным удовлетворением. Я не стал напоминать, что свидетели слышали не только Верейского. Взглянул на улицу, пытаясь понять, далеко ли до Семёна Лукича.
Когда карета приблизилась к Неве и колёса загрохотали по настилу, я невольно подался к окну. Вода была совсем рядом, поэтому переезд вдруг перестал казаться обычным продолжением дороги. В моём Петербурге мост можно было пересечь, даже не вспомнив о реке под собой. Здесь же я смотрел вниз, чувствуя каждое движение экипажа, и ждал, когда под нами опять окажется земля. Ничего опасного вроде бы не происходило, лошади шли спокойно, Фёдор тоже не выражал беспокойства. Только мне почему-то этого было мало. Я откинулся на сиденье, но продолжал следить за водой.
Фёдор высунулся наружу, несколько секунд разглядывал дома, затем постучал тростью в крышу.
— Ещё немного! У следующего двора.
Я коснулся внутреннего кармана, нащупав сложенный лист. Ртуть, азотная кислота, спирт, стекло. Всё это ещё предстояло найти, но очень хотелось, чтобы хоть здесь обошлось без неприятных неожиданностей. На них у меня уже не оставалось времени.
Утром меня занимали пустая мастерская, долги и восемь дней. За несколько часов Фёдор добавил к ним возможную дуэль и английское ружьё. Я посмотрел на брата, который поправлял перчатку, ожидая остановки, он был совершенно доволен собой.
Поделится в соц.сетях
