Сыскарь с того света. Книга II
Аннотация
Петр Булатов — титулярный советник государевой Канцелярии. Толковая голова, острый язык, загадочный дар и талант находить приключения в самых неожиданных местах. К примеру, на чужой свадьбе.
Прямо перед венчанием невеста падает без чувств на пороге церкви. А на следующий день исчезает без следа, и отыскать ее нужно непременно до Купальской ночи. Почему? Так надо. Иногда вопросы лучше не задавать.
Ведь за всем этим стоят силы, с которыми вынужден считаться даже Особый отдел государевой Канцелярии.
Автор: Валерий Пылаев
Цикл: Петр Булатов
Предыдущая книга этой серии:
Сыскарь с того света
Прямо перед венчанием невеста падает без чувств на пороге церкви. А на следующий день исчезает без следа, и отыскать ее нужно непременно до Купальской ночи. Почему? Так надо. Иногда вопросы лучше не задавать.
Ведь за всем этим стоят силы, с которыми вынужден считаться даже Особый отдел государевой Канцелярии.
Автор: Валерий Пылаев
Цикл: Петр Булатов
Предыдущая книга этой серии:
Сыскарь с того света
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Да не вертись ты! Уже вон какой вырос, тридцать лет скоро, а все туда же.
Что может быть страшнее свадьбы? Разве что своя собственная — но от этого пока бог миловал.
На чужую, впрочем, пойти придется. Будь ты хоть трижды чиновником государевой Канцелярии и даже спасителем города, но когда ее благородие Наталья Георгиевна Булатова говорит, что непременно следует почтить ее давнюю подругу и показаться людям, возражать без толку. Я испробовал, пожалуй, все мыслимые отговорки. Разве что больным сказаться не рискнул — иначе вышло бы еще хуже.
Бабушка есть бабушка.
Так что я стоял смирно, как на параде, пока она поправляла мне воротник и оттирала с локтя видимое только ей пятнышко.
— Нет, ну хорош, хорош! — Бабушка отступила на шаг и сложила руки перед собой. — Вот бы мать посмотрела.
Мать бы посмотрела — и первым делом спросила, почему драгоценное чадо не ест, хоть для своего роста сложения я был нисколько не изящного. Женщинам, впрочем, все свойственно видеть иначе, так что и бабушка про еду уже спросила.
Трижды.
Я глянул в зеркало. В нем отражалась старушка — маленькая, сухонькая, в выходном платье и кружевной наколке поверх седых волос — и молодой человек. Аккуратно причесанный и до забавного серьезный, в темно-синем кителе с петлицами титулярного советника и Георгием на груди. Его при мундире положено носить всегда — хоть на службу, хоть на парад, хоть на свадьбу к чужой дальней родне.
Выглядел молодой человек вполне прилично. Даже слишком прилично — не привыкнуть. Отражение смотрело на меня ровно и спокойно. Разве что чуть внимательнее, чем обычно, но к таким странностям я, пожалуй, уже успел привыкнуть.
— Это что ж у тебя за новая служба такая, Петруша? И раньше не заглядывал, а теперь совсем пропал.
Бабушка пригляделась к мундиру. Потом коснулась кончиками пальцев малиновых петлиц на вороте, нахмурилась — и, видимо, так и не сумела сообразить, к какому же ведомству все это относится.
— Ты при градоначальнике теперь, что ли?
— При Канцелярии, бабушка.
— Канцелярия — это хорошо, это не шутки. Там люди приличные, не то что в полиции твоей. Теперь хоть не придется за всякой нечистью по чердакам и подвалам лазать.
— Это как сказать… — усмехнулся я себе под нос. — Ладно, пойдем уже. Экипаж ждет.
Дверь закрылась, замок щелкнул, и ступеньки заскрипели под ногами. Каждая на свой лад, но как-то знакомо, привычно, хоть я и не заглядывал к бабушке на Выборгскую сторону чуть ли не с самой зимы.
Коляска стояла прямо у крыльца, а при ней — Тойво. Точнее, при лошади — как обычно скармливал что-то с ладони. По случаю выхода в свет мы добыли ему вместо армяка поддевку, которую пришлось сшить из двух обычных, фуражку и новые скрипучие сапоги. Выглядело он все небогато, однако, пожалуй, вполне прилично.
И все же бабушка чуть придержала шаг, а потом и вовсе вцепилась в мою руку. Испугалась, ясное дело — как и все поначалу.
Рост под три аршина, ручищи как бревна, а кожа — серая, шершавая, будто не кожа вовсе, а камень. Издали можно принять за грязь или загар. Да и вблизи, пожалуй, тоже, если не приглядываться, но потом все равно сообразишь.
— Это человек твой, Петруша? И лицо-то какое… Чухонец, что ли?
— Чухонец. Тойво зовут.
— Той… Тотошка, значит, — кивнула бабушка. И, набравшись смелости, спустилась на ступеньку. — Тотошка, руку подай.
Тойво на чужие приказы обычно не отзывался — молча смотрел мимо и делал вид, что не расслышал. Но тут вдруг шагнул к крыльцу сразу, без заминки. Только не подал ладонь, а осторожно взял бабушку под руки, поднял и, развернувшись, усадил ее в коляску прямо через борт.
Случилось это так быстро, что она на мгновение потеряла дар речи. Но когда Тойво уже полез на козлы, снова заговорила — впятеро тише прежнего, почти шепотом.
— Ох ты… Ну и здоровый. Откуда ж такого взял? — Бабушка нахмурилась было, но тут же добавила: — Глаза-то добрые, однако.
— Он мне не слуга, а… ну, вроде помощника. — Я забрался в коляску следом. — И за лошадью смотрит.
— Сивка, — отозвался Тойво. — Хороший.
Конь нам достался с норовом — чужих к себе не подпускал и при случае мог куснуть. Зато силы и выносливости был необыкновенной, и нас двоих вместе с казенной коляской нес так, что фуражку сдувало. Даже без кнута — на моей памяти Тойво за него не взялся ни разу.
Обычному титулярному советнику собственный выезд по чину не полагался, но то ли в Конторе расклады были другие, то ли Полоцкий распорядился — я спрашивать не стал.
Тойво дождался, пока мы устроимся, и тронул. Ехали не быстро — Тойво Сивку не гнал, да и торопиться было некуда. Утро еще, хоть и не раннее, а венчание начнут, пожалуй, ближе к полудню, после литургии. Так что я развалился на сиденье и просто глазел на проплывающую мимо панораму.
Выборгская сторона — не Невский. Сначала по бокам тащились заборы из кирпича и фабричные трубы, потом слева показалась река. Большая Невка — без гранита, с деревянными причалами и баржами у берега. Дальше дома пошли пореже, пониже, замелькали палисадники и огороды. Мостовая кончилась, под колесами зашуршал щебень, а вдоль обочины потянулись мостки из досок. Не деревня еще, но уже и не город, а так — ни то ни се.
Бабушка молчала — видимо, до сих пор привыкала к странному великану на козлах. И сидеть бы мне тоже тихо и без разговоров, но черт — не иначе тот самый, которого я в апреле обыграл в карты — дернул спросить.
— А кто хоть женится, бабушка?
— Племянник Елизаветы Генриховны, Митька. Ну, то есть Дмитрий Аркадьевич. Давно уже ему пора. Не служит нигде, почитай с самой турецкой кампании. Так пусть хоть детьми займется, а то одно на уме — ружье с собаками да мамзели с шампанским.
Мамзели, шампанское… Прекрасная, если разобраться, жизнь. Уж точно не хуже, чем болтаться по городу в поиске нераскаявшихся граждан, из которых как бы не каждый норовит отгрызть тебе ногу или руку. Будь у меня средства — сам, пожалуй, пожил бы без службы годик-другой.
Бабушке я об этом, впрочем, сообщать не стал — себе дороже.
— Он и невесту-то нашел не пойми какую, — продолжала она между тем. — Лицом хорошенькая, только не говорит. Слова от нее не слышали — немая. Из простых — то ли мещанка, то ли еще кто. И вида болезненного! Бледная, худая вся — в чем душа держится. Но уж лучшая такая, чем…
Бабушка не договорила — махнула рукой и поджала губы. Жест, надо думать, означал следующее: жених мог бы подыскать себе партию и получше. Но раз уж бог послал немую — надо брать, потому как иначе почтенный Дмитрий Аркадьевич продолжит и дальше жить в свое удовольствие.
Чего допускать, конечно же, было никак нельзя.
Впереди за низкой каменной оградой показалось кладбище. Сначала кресты, потом верхушки могильных плит, а уже за ними, чуть в глубине — то ли желтая, то ли бежевая ротонда с колоннадой. Благовещенская церковь, единственная на всю округу.
И весьма странного, надо сказать, вида: будто и не церковь вовсе, а чья-то загородная затея — только кресты на крыше выдавали. Даже колокольни не имелось. Колокола, как я потом разглядел, висели наверху, прямо между белых колонн.
На утоптанной площадке перед оградой стояли коляски и пара экипажей побогаче, а чуть дальше, к воротам, уже толпился народ — не густо, но и не пусто. Тойво придержал Сивку, свернул к обочине, а бабушка чуть привстала, щурясь — и тут же подобралась, поправила наколку.
— Вот и Елизавета Генриховна. Уже приехали.
Здоровенная черная карета стояла чуть в стороне от ворот, но почти у самой ограды. Богатая, на рессорах, не то что моя повозка. И тяжеленная — колеса вдавились в грунт на добрый вершок.
Лакей в ливрее уже распахнул дверцу, откинул ступеньку, и из кареты выбиралась пожилая дама в темном выходном платье. Неторопливо и с достоинством — как и положено знатной госпоже И не успела она ступить на землю, как второй лакей раскрыл над ней громадный черный зонт — хоть на небе не было ни намека на дождь, а блеклое солнце пряталось за верхушками деревьев.
— Вот ведь Елизавета Генриховна — ровесница мне, а будто годы не берут. — Бабушка оперлась на мою руку и спустилась из коляски. — Все такая же.
Я пригляделся. Ровесница бабушки — это семь десятков, а то и побольше, однако дама у кареты выглядела едва на шестьдесят. Держалась прямо, двигалась уверенно. Лицо моложавое, ухоженное, почти без морщин — да и те будто для приличия, чтобы уж совсем не расстраивать прочих старушек.
Раньше я бы, пожалуй, просто позавидовал чужому здоровью. А теперь знал, куда смотреть.
Зонт в пасмурный день. Лакеи, которые явно боятся не взбучки от строгой хозяйки, а чего-то такого, о чем стараются не думать. Глаза моргают впятеро реже, чем у прочих, корсет не шевелится, кружево на воротнике висит неподвижно. Живой человек так не умеет, даже если очень захочет.
Елизавета Генриховна стояла, улыбалась, оглядывала гостей — и не дышала.
Ну вот и познакомились. Я на мгновение даже нахмурился было, но тут же одернул себя и перестал глазеть. Подумаешь, вампирша… Они, хоть и пьют кровь, однако в целом ведут себя куда приличнее прочих нелюдей. Да и людей, если разобраться, тоже.
Эта вот пожаловала поздравить племянника с невестой. Ничего такого.
Бабушка устремилась к карете быстрым мелким шагом. Я за ней. Елизавета Генриховна увидела нас издалека и раскинула руки.
— Наталья Георгиевна! Голубушка!
Далее начались поцелуи, охи, «как давно не виделись», «да вы все молодеете» — и прочее, что полагается двум почтенным дамам, которые не встречались бог знает сколько. Елизавета Генриховна играла свою роль безупречно — ласковая, радушная, чуть утомленная годами. Старая барыня, каких в Петербурге и в уезде сотни. Только зонт над ней не шевелился, потому что лакей, который его держал, стоял как вкопанный и, кажется, сам старался не дышать.
Вдоволь наобнимавшись с бабушкой, Елизавета Генриховна перевела взгляд на меня. Осмотрела с ног до головы, будто оценивая, и на мундире задержалась — впрочем, лишь на мгновение.
— Наталья Георгиевна, это ведь Петенька, внук ваш? А до чего возмужал… Так бы и съела — какой красавчик!
Я изобразил учтивый поклон, но украдкой поморщился. Старая карга отлично знала, что и зачем говорит — конторские петлицы в Петербурге различил бы даже самый дремучий леший.
Когда наверху первый раз ударил колокол, гости тут и притихли и потянулись к воротам. А Елизавета Генриховна даже не сдвинулась с места.
— Я, с вашего позволения, тут останусь. Годы не те — всю службу стоять да ладаном дышать.
Я усмехнулся, и она подмигнула — быстро, так, чтобы больше никто не увидел.
По обе стороны дорожки стояли кресты и надгробия, кое-где из травы проступали края старых плит. Кладбище при церкви было небольшое, но ухоженное — оградки крашены, на некоторых могилах свежие цветы.
Освященная земля.
В последний раз я был в церкви еще перед Пасхой — с бабушкой, как всегда. До того, как волколак едва не выпотрошил меня на Сенатской, а после как-то не случалось. А может, сам нарочно не хотел… проверять.
Я ступил за ограду — и замер. Ждал чего-то. Толчка, укола или еще какой неприятности — вроде той, что вполне благоразумно опасалась Елизавета Генриховна. Раз уж я теперь и сам, строго говоря, не вполне…
Но ничего не произошло. На мгновение показалось разве что, будто кто-то взглянул на меня издалека — и махнул рукой, пропуская.
Я выдохнул. Негромко, чтобы бабушка не услышала. Особо верующим никогда не был, однако на душе сразу полегчало, чего уж там.
— Едут! — крикнул кто-то за оградой. — Молодые едут!
К воротам подкатило ландо, запряженное парой гнедых. Не четверка, но лошади крепкие, каждая не хуже нашего Сивки. И цены явно немалой — видно было, что на выезд хозяин не поскупился, подготовил все в лучшем виде. Кучер осадил, спрыгнул чуть ли не на ходу — и открыл господам дверцу.
Первым спустился жених. Я оглядел его, по привычке отмечая черты, как на службе. Дмитрий Аркадьевич Рагозин оказался весьма крупным мужчиной — выше меня на полголовы, грузным и широким в плечах. Лет тридцати с небольшим, с усами и темными кудрями с ранней проседью.
Лицо еще красивое, пожалуй, но оплывшее — годы беззаботной жизни не прошли для Рагозина бесследно. Его благородие изрядно напоминал отставного гусара, а может им и был, если уж успел повоевать в турецкую кампанию. Но со службы ушел рано — значит, или ротмистром, или вовсе в младших чинах.
За ним из ландо показалась невеста — и я на мгновение замер.
Маленькая, тонкая, с черными волосами и огромными глазищами на бледном лице. Все вокруг — за исключением разве что Елизаветы Генриховны — за весну уже успели загореть, однако у невесты кожа осталась почти прозрачной. До такой степени, что я даже от порога церкви разглядел голубую жилку на виске.
Красивая. Не просто хорошенькая, как сказала бабушка, а из тех, на кого оглядываются на улице — только красота эта была какая-то измученная. Будто выцветшая, с тенями под глазами и с тем выражением лица, которое бывает у людей, не спавших вторую ночь. Невеста вцепилась в локоть Рагозина, едва ступив на землю — словно боялась упасть.
А он на нее даже не смотрел — зато с гостями уже здоровался во весь голос, успевая на ходу пожимать руки господам и отвешивать дамам комплименты, за которые в любой другой день, пожалуй, рисковал бы получить сразу с дюжину вызовов на дуэль от разгневанных братьев и супругов. И близость церкви его, похоже, нисколько не смущала.
Мезальянс — слово всплыло само.
И не только по положению или возрасту. Жених с невестой выглядели так, будто стояли рядом исключительно оттого, что Всевышний то ли не досмотрел, то ли решил развлечься со скуки, состряпав столь необычную пару.
И я, пожалуй, заподозрил бы, что бедняжку выдают замуж силой — вот только смотрела она на Рагозина снизу вверх, не отрываясь. И не так, как смотрят на человека, за которого выходят по расчету или от безысходности. В этом взгляде было что-то тихое, упрямое и почти отчаянное.
Видимо, то самое чувство, которое принято называть словом любовь.
Они двинулись к церкви. Рагозин шел уверенно, будто броненосный крейсер, а невеста семенила рядом, на каждый его шаг делая по четыре. Гости потянулись следом. Из открытых дверей доносилось пение — хор уже начал, негромко, на два голоса.
Не дойдя до паперти десяток шагов, невеста вздрогнула — я заметил, хоть и шел заметно позади. Дернулась, будто ее окликнули, и на мгновение остановилась. Рагозин не заметил, потянул за собой, и она пошла дальше, но теперь уже иначе — еще тяжелее и медленнее, с каждым шагом все заметнее повисая на его локте.
Народ вокруг зашептался.
— Ей, никак, худо. — Бабушка тронула меня за рукав и проговорила, почти не разжимая губ. — На сносях бедная, точно тебе говорю. Иначе кто ж даст в Петров пост венчаться?
Я молча кивнул. И про себя помянул нехорошим словом жениха, которому не хватило ума перенести свадьбу. Не знаю, видел он или нет, но невеста едва держалась на ногах. Цеплялась за него, вздрагивала каждый раз, когда наверху били колокола.
А потом вдруг замерла на самом пороге — и упала. Не споткнулась, не оступилась — просто медленно осела, будто из нее разом вынули все кости. Рагозин не успел подхватить, только дернулся, и она соскользнула с его руки на каменные ступени. Тихо, без крика, и платье разметалось по паперти белым пятном.
Народ ахнул. Кто-то из женщин вскрикнул, кто-то уже спешил на помощь. А Рагозин так и стоял над невестой. Растерянный, большой и совершенно беспомощный — видимо, никак не мог сообразить, то ли поднимать, то ли не трогать, то ли еще чего.
— Доктора! — закричал старичок с козлиной бородкой, пробираясь мимо и задев меня плечом. — Есть тут доктор?
Я тоже шагнул вперед — и остановился.
Что-то заставило меня оглянуться. Не звук, не движение — а то самое чутье, которое порой стоит второй пары глаз на затылке. Я повернулся и посмотрел через двор назад, мимо крестов и надгробий.
Елизавета Генриховна стояла прямо за воротами — у самой невидимой линии, отделявшей улицу от кладбища у церкви. И смотрела почему-то не на толпу вокруг невесты, а выше — туда, где между колонн наверху еще гремели колокола. Внимательно, чуть нахмурив брови — будто пыталась сложить что-то в уме, и никак не могла. На бледном лице старой вампирши застыло недовольство, изрядно разбавленное тревогой.
Вот только удивленной она не выглядела нисколько.
Поделится в соц.сетях
