Сельский лекарь Том: 2
Аннотация
Сорок пять лет на ногах: глухие деревни, ночные вызовы, резиновые сапоги по колено в грязи и бесконечная борьба за каждую захворавшую скотину. Сердце деревенского ветеринара Алексея Николаевича остановилось в стареньком уазике среди февральской метели.
А застучало вновь — в молодом и здоровом теле, на пороге тихой деревушки в незнакомом мире. Здесь нет ревущих моторов и районного начальства, зато есть заброшенная усадьба у ручья, добрая русская печь и бескрайние леса.
Казалось бы — живи, латай крышу, вари сытную похлебку да лечи деревенских коров. Вот только душа прежнего спасателя работает как невидимый маяк. И пока где-то за тридевять земель гремят чужие войны и лютуют работорговцы, к его теплому крыльцу из чащи ползут те, кого этот мир покалечил и выбросил на обочину.
Первой на мокрых досках очнулась беглая волчица с перебитой капканом лапой. А места в доме хватит на всех. Главное — вовремя растопить печь и не дать им снова упасть духом.
Автор: Данил Чернов
Цикл: Сельский лекарь
Предыдущая книга этой серии:
Сельский лекарь
А застучало вновь — в молодом и здоровом теле, на пороге тихой деревушки в незнакомом мире. Здесь нет ревущих моторов и районного начальства, зато есть заброшенная усадьба у ручья, добрая русская печь и бескрайние леса.
Казалось бы — живи, латай крышу, вари сытную похлебку да лечи деревенских коров. Вот только душа прежнего спасателя работает как невидимый маяк. И пока где-то за тридевять земель гремят чужие войны и лютуют работорговцы, к его теплому крыльцу из чащи ползут те, кого этот мир покалечил и выбросил на обочину.
Первой на мокрых досках очнулась беглая волчица с перебитой капканом лапой. А места в доме хватит на всех. Главное — вовремя растопить печь и не дать им снова упасть духом.
Автор: Данил Чернов
Цикл: Сельский лекарь
Предыдущая книга этой серии:
Сельский лекарь
Ознакомительный фрагмент
Пролог
Осень угасла тихо, без затяжных дождей, укрыв землю первым сухим, колким снегом. К середине декабря зима взяла Белоречье в крепкую морозную хватку. Река встала намертво, санный путь по замерзшему руслу наладился ровный, как стол. Дни стояли короткие, ясные, с низким багровым солнцем, а ночи — бездонные, чернильные, звенящие от трескучего тридцатиградусного мороза.
На заимке жизнь вошла в глухой, сытый зимний ритм.
С рассвета до сумерек в избе и новых покоях стояло ровное тепло: две печи — русская и голландка — дышали жаром, пожирая сухие березовые поленья. В хлеву, укутанном по самые окна плотными сугробами, в теплой соломе довольно хрюкали раздавшиеся в боках поросята, дремали овцы, а козочка Белянка давала густое, жирное зимнее молоко.
Алексей развернул в просторных сенях настоящую шорную мастерскую. На широком верстаке лежали выделанные лосиные и оленьи шкуры от Саввы. Пахло дубовой корой, воском и теплой кожей. Он кроил из мягкой замши штаны для девушек, а из плотной бычьей кожи на деревянных колодках тачал зимние сапоги с высоким голенищем, подбитые изнутри стриженым овечьим мехом.
Марта освоила прялку, оставшуюся от жены Тихона. Ее сильные, чуткие пальцы ровно тянули белоснежную нить из овечьей кудели. У ее ног, свернувшись клубком, дремала Тайга, изредка подергивая кисточками ушей, когда мимо пробегал солнечный зайчик.
Лиска, обутая в новые сапоги, каждый день уходила с Саввой в лес — валили сухостойный осинник на дрова, и к вечеру волчица возвращалась на санях, разрумянившаяся от мороза, с инеем на ресницах, гордая своей работой.
Маяк под ребрами Алексея дремал. Струна отзывалась лишь ровным, глубоким теплом, согревая изнутри. Стая была в сборе, дом — полная чаша, зима — время для неспешного труда и покоя.
Все изменилось в последнюю неделю перед зимним солнцестоянием.
С севера навалилась глухая, вязкая пурга. Небо затянуло плотной серой хмарью, повалил густой, плотный снег, а ветер завыл в печной трубе протяжным, тоскливым волчьим воем. За два дня заимку занесло по самые крыши: сугробы перехлестнули через высокий тын, завалили крыльцо, превратив усадьбу в белый безмолвный остров посреди ревущего снежного океана.
В первую ночь бурана Алексей проснулся от знакомого, сосущего холодка в груди.
Маяк проснулся.
Но это был не тонкий, отчаянный зов Лиски и не трепет Тайги. Струна в груди натянулась туго, басовито, и завибрировала с низкой, прерывистой частотой — как треснувший колокол, в который бьют из последних сил. Зов шел не издалека. Он бился совсем рядом, в занесенном снегом буреломе за ручьем, и в нем не было паники — была лишь глухая, угасающая мощь огромного, изможденного существа.
Алексей сел на нарах, прислушиваясь.
Лиска рядом шевельнулась во сне, заворчала, ее пепельные уши нервно дернулись. Волчица тоже чуяла — звериным нутром.
К утру метель не утихла. Ветер сбивал с ног, швырял в лицо ледяную крупу, видимость упала до десяти шагов.
— Сиди в избе, — бросил Алексей, натягивая полушубок и подпоясываясь широким ремнем. — Печи топи, двери держи на засове.
— Я с тобой, — Лиска уже стояла на ногах, одетая в суконную куртку и сапоги. В янтарных глазах горел упрямый огонь. — Один в такую погоду сгинешь. Я след и под снегом удержу.
Он не стал спорить. Вдвоем — надежнее.
Они вышли на крыльцо, пробиваясь через сугроб. Ветер тут же попытался сбить их с ног, закружил в белом вихре. Алексей зажег фитиль в слюдяном фонаре-светце, но его тусклый огонек едва пробивал молочную мглу.
Зов натянутой струны вел их на север, вверх по течению замерзшего ручья, туда, где начинался старый бор, заваленный сосновыми буреломами. Они шли по пояс в рыхлом снегу, ориентируясь на внутреннее чутье Алексея и нюх Лиски.
— Сюда, — волчица указала рукой в сторону глубокого оврага, заросшего молодым ельником. — Дух густой… Медвежий дух. И кровь.
Они спустились по крутому склону, цепляясь за стволы. На дне оврага, под нависшей снежной шапкой корневища вывороченной бурей сосны, темнела глубокая ниша.
Из этой ниши и шел тот самый угасающий зов.
Алексей поднял фонарь.
В полумраке, привалившись спиной к мерзлой глине, сидел гигант.
Это был зверолюд-медведь исполинского сложения. Даже сидя, он был выше Алексея на голову. Широченные плечи едва втискивались в нишу, могучая грудь, покрытая густой бурой шерстью, вздымалась с хриплым, натужным свистом. Голова его была опущена на грудь, спутанная темно-русая борода смерзлась в ледяные сосульки. Одет он был в рваную холщовую робу каторжника, которая лопнула на его сокрушительных мышцах.
Ноги его были босы. Огромные ступни, больше похожие на медвежьи лапы, представляли собой страшное зрелище. Это было глубокое обморожение второй, переходящей в третью степени. Кожа на пальцах и пятках вздулась огромными, налитыми мутной кровянистой жидкостью пузырями. Там, где пузыри лопнули, обнажилась синюшно-багровая, безжизненная ткань. Пальцы не сгибались, потеряли всякую чувствительность, а стопы отекли, превратившись в две ледяные колодки. Еще несколько часов на морозе — и начался бы необратимый некроз.
Но страшнее была спина.
Правое плечо неестественно провисло, а под лопаткой вздулся огромный синюшный кровоподтек: при падении в овраг он ударился о корень, и без того надорванные на рудниках мышцы и сухожилия плечевого пояса разорвались окончательно.
Медведь был в полузабытьи. Он медленно поднял голову, и в свете фонаря блеснули глубоко посаженные карие глаза. В них не было страха или агрессии — лишь глухая усталость и покорность судьбе. Он посмотрел на Алексея, на Лиску, и из его груди вырвался стон — низкий, вибрирующий, как гул потревоженного улья:
— Дошел… кажись…
— Дошел, медведь, дошел, — Алексей опустился на колени в снег, коснулся его ледяной руки. Пульс на запястье прощупывался едва-едва — редкий, нитевидный. — Потерпи, сейчас домой тебя потащим.
Вытащить из оврага полумертвое тело весом в добрых десять пудов вдвоем было немыслимо.
— Лиска, беги в деревню! — скомандовал Алексей, срывая с себя полушубок и укутывая гиганта. — К Сидору! Скажи, нужны сани-розвальни, Ворон, веревки и трое мужиков! Живо!
Волчица кивнула, ее фигурка мгновенно растворилась в снежной круговерти.
Алексей остался с медведем. Он растер его уши, щеки, засунул под полушубок флягу с горячим травяным взваром, который захватил из дома. Гигант глотал с трудом, но жизнь в его глазах разгоралась слабым угольком.
Через час из метели донесся скрип полозьев и конский храп.
Сидор, Панкрат и Савва-охотник примчались на широких дровнях. Увидев медведя, кузнец только крякнул, сняв шапку:
— Мать честная, Николаич… Какого лешего ты в лесу откопал…
Вчетвером, натужно кряхтя и увязая в снегу, они выволокли обмякшее тело из оврага на широком брезенте, уложили на сено в розвальнях и укрыли тулупами.
В лазарете пришлось вынести все лавки.
Медведя уложили прямо на пол, на ворох чистой соломы и овечьих шкур, поближе к теплому боку голландки. Марта, увидев гиганта, только ахнула, всплеснув руками, и тут же принесла таз с теплой водой и мягкие холсты.
Первым делом — обмороженные лапы.
— Снегом растирать — убить его! — отрезал Алексей, останавливая Сидора. — Пузыри лопнут, откроем ворота для заразы. И никакого быстрого согревания у огня! Сосуды забиты, кровь хлынет — разорвет капилляры, начнется внутренний отек. Только медленное согревание.
Он не стал накладывать согревающих повязок. Вместо этого они укутали тело в сухие овечьи тулупы, оставив обмороженные ступни открытыми на прохладном воздухе лазарета. Главной задачей было согреть корпус, заставить сердце гнать теплую кровь к периферии. Марта и Лиска принялись растирать его грудь, спину и бедра суконными тряпицами, смоченными в теплом спирте.
Через час, когда тело гиганта согрелось и пульс выровнялся, Алексей приступил к ногам.
— Василиса, таз с водой. Температура — не выше комнатной, рукой проверь!
Он осторожно опустил ледяные ступни медведя в таз с прохладной водой. Постепенно, подливая по кружке теплой воды каждые десять минут, он за полтора часа довел теплоту ванны до температуры парного молока.
Кожа на ступнях начала отходить. Из багровой она стала ярко-красной, отек усилился, по телу пробежала судорога — возвращалась чувствительность. Это был верный знак.
— Теперь самое поганое, — процедил Алексей. — Пузыри нужно вскрыть и выпустить сукровицу.
Он взял прокаленный ланцет. Василиса держала таз. Алексей аккуратно, у самого основания, надрезал каждый пузырь. Из-под кожи хлынула бурая жидкость. Обнажилась влажная поверхность.
— Спиртовой настой календулы, — скомандовал Алексей.
Он обильно промыл вскрытые участки антисептиком, а затем наложил рыхлые повязки с мазью на основе прополиса и барсучьего жира, чтобы предотвратить высыхание.
— Кожа слезет пластами, — объяснял он Василисе, бинтуя ступни. — Под ней будет нарастать новая. Месяц минимум он на ноги не встанет. Но если не занесем гниль — лапы спасем. До единого когтя.
Затем взялся за плечо.
Ощупывание показало полный разрыв надостной и подостной мышц — плечевой сустав болтался в сумке, как пестик в ступке.
— Шину накладывать бесполезно, — констатировал Алексей. — Мышцы сократились, концы разошлись. Только шить.
Это было первое сложное сшивание разорванных жил и сухожилий на заимке.
Алексей споил медведю крепкий настой мака и валерианы на спирту, погружая его в глубокий сон. Марта держала слюдяной фонарь, Лиска подавала иглы и кетгут, вываренный из овечьих кишок, а Василиса промокала кровь салфетками.
Ланцет рассек кожу над лопаткой. Алексей развел волокна, обнажил сустав. Сухожилия, похожие на разорванные пеньковые канаты, были размочалены, суставная сумка залита запекшейся кровью.
Больше часа, в полной тишине, нарушаемой лишь воем ветра за окном, он сшивал порванные ткани — стежок за стежком, работая кованой иглой и крепкой нитью.
Закончив, он наложил на плечо и спину гиганта белково-мучной корсет, намертво фиксирующий лопатку и плечевой сустав.
К утру метель утихла.
В лазарете лежал огромный, неподвижный медведь, укрытый тулупами. Дыхание его стало ровным. Жар спал. Алексей сидел рядом на низкой скамье, меняя повязки на его ступнях. Отек начал спадать, а на подушечках пальцев проступил розовый цвет — ткани оживали.
Марта принесла миску с теплым костным бульоном:
— Поить надо.
Алексей приподнял голову гиганта. Медведь открыл глаза, посмотрел на него, потом на статную коровницу и покорно глотнул из ложки.
— Как звать-то тебя, лесной человек? — спросил Алексей.
Медведь помолчал, собираясь с силами:
— Потапом кличут… Спасибо, лекарь. Думал, в овраге и сгину.
— Не сгинешь, Потап. Дома ты. Отдыхай. Зима долгая, силы понадобятся.
Две недели Потап лежал пластом.
Огромное тело медведя жадно вбирало покой и сытость. Он спал по двадцать часов в сутки, проваливаясь в целительное забытье. Все заботы о нем взяла на себя Марта.
Степнячка ухаживала за гигантом с той же кроткой основательностью, с какой ходила за новорожденным теленком. Каждое утро она приносила в лазарет таз с теплой водой и ромашковым мылом, обтирала его широкую грудь и спину, меняла солому, следя, чтобы под массивным телом не образовывались пролежни. Трижды в день поила его с ложки густым наваристым бульоном, в который крошила вареную репу и чеснок для крепости крови.
Потап принимал заботу молча, с глубокой благодарностью в карих глазах. Из его груди вырывался низкий вибрирующий рокот, похожий на гул просыпающегося шмеля.
Лиска поначалу держалась на расстоянии. Волчица инстинктивно чуяла в нем огромную силу, и ее хищная натура требовала соблюдать дистанцию. Она заносила дрова для голландки, но стояла у порога, настороженно прижав уши.
Тайга наблюдала за медведем с верхней полки аптечного шкафа, сворачиваясь там в рыжий клубок.
Перелом наступил на исходе второй недели.
Алексей с Василисой сняли с плеча Потапа монолитный белково-мучной корсет. Кожа была бледной, но чистой. Длинный шов над лопаткой затянулся ровным рубцом. Алексей осторожно, поддерживая руку медведя под локоть, начал разработку затекшего сочленения — медленные сгибания и вращения, чтобы восстановить подвижность.
Потап лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, и натужно стонал, когда растягиваемые сухожилия отзывались болью. Но терпел, стиснув зубы.
А к концу месяца сошли последние повязки со ступней. Обмороженная кожа сошла чулком, обнажив под собой новую — тонкую, розовую. Пальцы и ногти уцелели.
— Ну что, хозяин тайги, — Алексей сел на край ложа. — Пора вставать.
Поддерживаемый Алексеем и подоспевшим Сидором, Потап медленно опустил ноги на пол.
Он встал.
Качнулся, уперся руками в плечи помощников, но устоял. Перенес вес на одну ногу, потом на другую. Новая кожа горела, но кости держали.
Он выпрямился во весь свой исполинский рост.
В лазарете стало тесно. Голова медведя почти упиралась в потолочную матицу, а широченные плечи заслонили свет из окна.
— Держит… — глухо пророкотал Потап, глядя на свои ноги. — Земля держит…
С этого дня началось его возвращение к силе.
Каждое утро он, опираясь на дубовый посох, выходил во двор. Делал десять шагов до поленницы. Потом двадцать. К концу недели уже обходил всю усадьбу по периметру.
Первым делом он взялся за дрова.
Подошел к поленнице, где лежали толстые комли. Взял в руки увесистый колун Сидора. Взмахнул.
Раздался сухой треск.
Березовый кряж в два обхвата разлетелся на две плахи, словно был сделан из гнилой трухи.
Лиска, рубившая щепу у сарая, выронила топорик. Тайга на крыше подпрыгнула, выгнув спину.
Потап опустил колун, посмотрел на свои ладони, потом на Алексея, и в его бороде мелькнула первая благодарная улыбка.
Он просто делал дело.
Если нужно было принести воды из ручья — брал два ведерных коромысла и приносил четыре ведра за раз, не пролив ни капли. Если в печи кончались дрова — молча уходил к поленнице и возвращался с охапкой, под которой прогнулся бы и кузнец.
Марта продолжала опекать его, как старшего брата, — подкладывала за ужином лучший кусок мяса. Потап в ответ чинил ей сломанные грабли, вытесывал новые черенки для ухватов.
Тайга осмелела. Однажды рысь загнала деревянный шарик под массивный дубовый ларь в сенях. Скреблась, шипела, но достать не могла. Потап подошел, крякнул, одной рукой приподнял ларь, а второй выкатил игрушку. Тайга издала благодарное мурлыканье и потерлась о его валенок.
Сложнее всего было с Лиской. Волчица признавала его силу, но держалась настороженно.
Развязка наступила в конце зимы.
В одну из ночей со стороны хлева донесся яростный лай и визг.
Алексей выскочил на крыльцо с фонарем и топором. За ним выбежал Потап с дубовым дрыном.
К птичнику пробралась пара матерых волков-одиночек. Лиска уже дралась там, вцепившись в горло одному из хищников, но второй заходил ей со спины, метя в бок.
— А ну, прочь, падаль! — рев Потапа прокатился над двором, как раскат грома.
Одним сокрушительным ударом дубины он переломил хребет второму волку, а затем сгреб тушу и перебросил через тын в овраг.
Лиска отпустила мертвого врага, натужно переводя дух. На ее плече алела рана.
Она посмотрела на поверженного хищника, потом на огромную фигуру медведя, стоящего над ней, как скала.
В ее глазах не осталось недоверия.
Она подошла к Потапу, ткнулась лбом в его могучую грудь и тихо заскулила, признавая в нем защитника стаи.
Весна пришла дружно.
Едва земля оттаяла, Потап взялся за работу:
— Погреб копать надо, — сказал он Алексею, оглядывая склон за баней. — Подпол у тебя теплый, сыр летом потечет, масло прогоркнет. Нужен ледник. Глубокий, каменный.
Он взял кирку и лом.
Земля под его ударами отлетала пластами. За два дня он один вынул столько глины и камня, сколько артель мужиков не подняла бы за неделю. Он вгрызался в склон, формируя котлован в две сажени с пологим наклонным спуском.
Валуны для стен он таскал из русла реки на своих плечах. Панкрат и Сидор только качали головами: медведь играючи ворочал камни, которые они вдвоем не могли сдвинуть с места.
Стены погреба Потап выложил насухо, подгоняя валуны друг к другу с ювелирной точностью. Сводчатый потолок вывел из плитняка на глиняном растворе, который месила Марта. Сверху погреб засыпали землей и обложили дерном, оставив лишь низкую дубовую дверь и вытяжку.
По последнему льду нарезали на реке прозрачные блоки и забили ледник доверху, пересыпав лед толстым слоем опилок.
К началу лета у Алексея был каменный ледник с нерушимым погребным холодом. Головки сыра лежали в прохладе, масло не таяло, а в кадках хрустела прошлогодняя квашеная капуста.
Поделится в соц.сетях
