Волк в овчарне
Аннотация
"Эрвин Грин по прозвищу Стилет не был монстром. Иногда он, правда, вел себя, как чудовище, но, в целом, Эрвин был всего лишь тем, кем он был: наемником и немного военным преступником". И вот этот Стилет умирает но вместо того, чтобы угодить в Ад, попадает в тело юного ушлепка в альтернативном мире Гардарики конца двадцатого века, с магией и прочим всем. Там, пройдя многие испытания, Эрвин становится боевым магом - штурм-мейстером в 1-м Псковском Мехкорпусе РГК. А далее служба, учения и, наконец, война, на которой он без всякого на то своего желания становится героем. Однако обстоятельства заставляют его снова сменить место жительства, уйдя в другой мир. На этот раз, однако, он переходит во плоти, потеряв по дороге лет десять от своего возраста. И это уже 2-я часть книги, потому что одиннадцатилетний наследник Бойд вынужден отправиться в Хогвартс. А на дворе 1991 год, и в школу одновременно с ним поступают Гарри Поттер и дочь покойного Регулуса Блэка прекраснаю Беллатрикс.
Автор: Макс Мах
Автор: Макс Мах
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Эрвин Грин по прозвищу Стилет не был монстром. Иногда он, правда, вел себя, как чудовище, но, в целом, Эрвин был всего лишь тем, кем он был: наемником и немного военным преступником. Так уж сложилась его жизнь, такова оказалась его судьба. Одна ошибка потянула за собой другую, а та следующую, и, в конце концов, получилось, как в поговорке: «коготок увяз — всей птичке пропасть». Сначала был спецназ ВДВ и Афган[1], потом с какого-то перепугу его занесло в Иностранный Легион[2], и все, собственно. Дальше ему было просто «не остановиться и не сменить ноги»[3]. Наемники редко могут остановиться и оглянуться. Пока позволяет здоровье и за эту работу платят хорошие деньги, никто никуда не уходит. И Эдик Гринев, ставший за бугром Эрвином Грином, не исключение. Когда-то, еще в советские времена, в фильме «Офицеры» один из героев сказал про себя, что есть, мол, такая профессия – родину защищать. Ну, а профессией Стилета была война со всеми ее ужасами и мерзостями. У Эрвина Грина ведь в послужном списке значились не только успешные рейды, кровавые расправы и блистательные операции. Полтора десятка ранений тоже, увы, входили в условия заключенных им когда-то контрактов. Неуязвимых солдат в спецназе нет и никогда не было. Уцелеть и не стать инвалидом – это удача, а боль, страх и помойки полевых госпиталей — это всего лишь издержки профессии, как и долгие переходы через джунгли и горы, через жаркие пески или малярийные болота. И все бы ничего, но нанимают диких гусей, по большей части, подонки, и задачи перед ними ставят соответствующие. Не каратели, конечно, - не приведи господь, - но операции против повстанцев, в особенности, если речь идет об Африке, мало чем отличаются от карательных экспедиций. Поучаствовал в одной такой, и вот ты уже военный преступник. А если в двух или трех? То-то и оно. И сам не думал, не гадал, а уже числишься в розыскных листах. Так это, на самом деле, и происходит, но, когда приходит понимание, оказывается, что поезд ушел, и ты по уши в дерьме. И, наверное, закономерно, что кончил Эрвин плохо. Был ранен в бою, брошен «соратниками» и, оставшись в одиночестве, долго и скверно умирал от полученных ран, забившись в зловонный отстойник канализационного коллектора. Мерзкое место, чтобы умереть, но Грин заслужил все испытанные перед концом страдания, хотя сам, разумеется, с этим никогда бы не согласился. Он не воспринимал случившееся с ним, как месть небес или воздаяние, поскольку не верил в то, что Добро всегда побеждает Зло, слишком много он видел в своей жизни примеров обратного. Раскаяние же претило Эрвину, поскольку ему была непонятна сама концепция покаяния и искупления, и он никогда не испытывал угрызений совести или чувства сожаления. И умер, как жил, оставаясь в душе все тем же монстром и подонком.
Тем более, удивительным оказалось для него пробуждение в незнакомом месте, в чужом теле и в крайне неприятной, хотя и до боли знакомой ситуации. Будучи отпетым материалистом, Эрвин не верил в загробную жизнь, хотя иногда и задумывался о возможности реинкарнации. Было любопытно, «посчитает» ли Сансара[4], что его грехи достойны того, чтобы переродиться шакалом или навозным жуком. Однако то, что с ним случилось, наверняка не было ни посмертным воздаянием, как его понимает церковь, ни результатом перерождения. Скорее это следовало считать переселением душ, но имелся нюанс. Его душа явно поменяла одно тело на другое, но при этом вынуждена была слиться, по крайней мере, на время с душой, обитавшей в этом теле прежде. Впрочем, ситуация изменилась достаточно быстро. Собственное сознание Эрвина осталось при нем, а вот сознание того, кому с рождения принадлежало это тело, выбили из него уже в присутствии нового хозяина.
Итак, Эрвин умер. Во всяком случае, в очередной раз потерял сознание и очнулся от боли и ужаса. Ужас, как он догадался несколько позже, принадлежал тому самому парню, которого уже в присутствии Эрвина неизвестные злодеи забили ногами насмерть. Так что боль, которую перестал чувствовать покойник, теперь целиком и полностью принадлежала новому хозяину тела. От нее он и отключился.
В себя пришел только через двое суток, - во всяком случае, так сказал ему санитар, - и место, где он очнулся, Эрвину решительно не понравилось. Это была больничная палата, но больница, — вот в чем дело, - явно принадлежала гребаному Третьему Миру. Впрочем, негров вокруг не наблюдалось от слова «совсем». На доброй дюжине железных кроватей, расставленных рядами в довольно большой, но порядком обветшавшей комнате со сводчатым потолком, лежали, - стонали, матерились, пердели и кашляли, - сплошные русаки. Говорили они по-русски, но на каком-то незнакомом Эрику диалекте. Собственно, о странном говоре больных и персонала он задумался несколько позже. Сначала ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы удержаться в сознании, изучить, хотя бы поверхностно, окружающий его «ландшафт» и обдумать в первом приближении ту жопу, в которую он угодил на этот раз. Честно сказать, думалось с трудом. Мысли путались, и в тот первый раз он ни в чем толком не разобрался. Сообразил только, что жив, но страшно избит, попил воды, поданной каким-то доброхотом, и тут же впал в беспамятство. В следующие четыре дня он приходил в себя еще, как минимум, три раза, и постепенно в его голове сложилась примерная картина происходящего с ним бреда.
Прежде всего, это было не его тело, и значит идея, мелькнувшая у него в голове в момент перехода из «смерти Там» в «жизнь Здесь», оказалась верной. Паренька, а он был лет на тридцать моложе Эрвина, действительно забили насмерть, и он «ушел», оставив в наследство Эрвину имя, знание языка, вернее, трех языков, и некоторые умения, которые еще следовало изучить. Язык, на котором здесь говорили, был похож на какую-нибудь поморскую гово́рю[5], - видел Эрвин когда-то документальный фильм о вологодских поморах, - но был разбавлен большим количеством старославянских архаизмов и заимствований из германских языков. Во всяком случае, в нем явно «потоптались» немцы, шведы и кто-то еще, кого он сходу не опознал.
Почившего в бозе паренька, а значит, теперь и самого Эрвина, звали Алексеем, а фамилия у него была Устюжанин. И это все, что было известно об этом несчастном. Эрвин даже своего точного возраста не знал, - вернее, не помнил, - не говоря уже о родителях и прочих родственниках. Определенно было известно лишь следующее. Алёкса Устяжан, - и откуда бы взяться такой форме имени? - знал три языка, причем его русский не смешивался с родным языком Эрвина, существуя как бы параллельно. Еще парень хорошо знал немецкий язык, но читал на нем скверно, и довольно свободно изъяснялся на польском, с трудом разбирая при этом даже печатный текст. Английский и французский языки принадлежали лично Эрвину, и получалось, что он нынешний знает пять языков, если считать русский язык за один, или даже шесть, если считать за два. Жил Алексей, однако, не в России, а в какой-то Гардарике, но ни о географии, ни об истории этого государства Эрвин ничего не знал. Было неизвестно так же, есть ли у него какое-нибудь постоянное место жительства, близкие или дальние родственники, друзья или, на худой конец, знакомые. В больнице для бедных, в которой оказался избитый до «полусмерти» Алёкса Устяжан, никто ничего про него не знал, даже его имени, пока он сам его не вспомнил. Однако из рапорта околоточного, любезно предоставленного ему милосердной сестрой, следовало, что били Устюжанина местные бандиты и, скорее всего, за дело, потому что просто так такие вещи не делаются. Чужака могли просто поставить на перо или избить, но забить насмерть – это было похоже на казнь, а не на обычное хулиганство. Наверное, поэтому, один из работавших в больнице санитаров, Акинфий, посоветовал Эрвину, как можно быстрее, покинуть Торговую сторону Хольмгарда[6] и уйти куда-нибудь за реку, а еще лучше, вообще, покинуть столицу.
- Из Хольмгарда тебе лучше бы уйти, - сказал он. – Узнают, что остался жив, придут и добьют.
- А куда идти-то? – тоскливо поинтересовался Эрвин, запертый в хилом теле жестоко избитого подростка и ничего не знавший об окружающем его огромном мире.
Был бы он в своем прежнем теле, вопросов бы не было. Солдаты везде нужны, да и выжить двухметровому бугаю, умеющему убивать, как дышать, намного легче. Однако, сейчас он был тощим оголодавшим дрыщом, у которого к тому же болело все, что только может болеть. И если этого мало, то Эрвин, который теперь Алекса, остался без половины зубов. Это он и так знал, ощупав языком полость рта, и в зеркало увидел, когда добрался до умывален. Впрочем, кроме отсутствия зубов, он о себе ничего путного не узнал. Волосы, вроде бы, светло-русые, остриженные под ноль уже здесь, в больнице, ну а внешность оценить было еще сложнее, поскольку лицо парня заплыло от множества синяков и было заклеено в нескольких местах медицинскими пластырями. Однако его новая внешность заботила Эрвина в самой малой мере. Куда важнее было состояние организма, а оно продолжало желать лучшего. Однако, держать его в больнице дольше необходимого, никто не хотел. Больница-то бесплатная, и одна единственная на огромную толпу страждущих, так что выписывать его надумали уже завтрашним днем. И поскольку идти Эрвину было некуда, вопрос его был вполне закономерным, но обращен был явно не по адресу.
- Я бы на твоем месте пошел на восток, - ответил ему, тем не менее, санитар. – Куда-нибудь на южный урал. Сейчас апрель. Здесь еще прохладно, а там уже, считай лето.
- Карту бы посмотреть… - тяжело вздохнул Эрвин.
— Это можно, - неожиданно кивнул Акинфий. – Подожди, паря. Сейчас схожу в книжную комнату. Там, вроде бы, есть атлас.
- А мне с тобой можно? – сразу же вскинулся Эрвин.
- А дойдешь? – Санитар смотрел на него с известным скепсисом. – Это, паря, под крышей. Выше пятого этажа.
Ну, да. Акинфий был прав. Шесть высоких этажей по крутым лестницам…
- Ты прав, - согласился Эрвин. – И знаешь, что. Мне бы еще лист бумаги и карандаш. Запишу, если что.
— Это можно, - снова кивнул санитар, усмехнулся и ушел в сторону лестницы, а Эрвин остался ждать в коридоре, сидя на старой исцарапанной и обчурханной деревянной скамье.
Что ж, в городе его по любому ничего не держало. От бывшего хозяина этого жалкого тела остались лишь общие знания, да и то не все, но не осталось практически ничего личного. Может быть, у него где-то есть родня, какие-нибудь друзья и знакомые, но Эрвин ничего об этом не помнил. И, значит, исходить следовало из того, что есть. А есть…
«Ничего у меня нет…» - констатировал он с тоской.
Одежда на нем была недорогая, но все-таки приличная, однако, она порвана во многих местах, и бог бы с ним, что вид, у него, как у бомжа, но, если он сейчас где-то в Гардарики, то есть, в Северо-Западной России, то в апреле здесь не только ночи холодные. В этих местах, насколько он помнил, и днем может быть нежарко. Это раз. Сам он избит, но, вроде бы, ничего смертельного, хотя это более, чем странно. Его же убили, разве нет? Но лекарь на утреннем осмотре сказал, что внутренние органы не пострадали и переломов нет. Только ушибы и гематомы… Эрвин не знал, как такое возможно, но факты упрямая вещь. Боли есть, что да, то да, но, в целом, состояние организма можно считать терпимым. Проблема только в зубах, но тут уж ничего не поделаешь. Пока не появятся деньги, протезов не сделать, так что с едой будут трудности, даже если он ее раздобудет. Однако и выбора нет. Акинфий прав. Отсюда надо уходить. Вот сейчас посмотрит на карту и поймет, где он находится и как далеко ему добираться до Екатеринбурга. По климату Южный Урал летом и ранней осенью место вполне кошерное, но странно, что Акинфий не предложил ему идти на юг. В районе Черного моря всяко будет теплее, на Нижней Волге тоже. Так отчего не туда?
Ответы нашлись в атласе. Судя по карте, страна, в которой оказался Эрвин, действительно называлась Республикой Гардарики, а он, стало быть, находился сейчас в ее столице Хольмгарде или по старо-новому в Господине Великом Новгороде. Страной городов Русь назвали древние норманны, которых затем в бесконечном множестве войн покорили северянцы, то есть новгородцы или, по-другому, северные русичи. В этом мире не осталось независимой Швеции и Норвегии, а о Финляндии никто даже не слышал. Зато здесь было Великое Княжество Литовское, которое тоже неоднократно бодалось с Гардарики, ничего, в результате, не приобретя, но зато потеряв по ходу дела Минск, Туров, Слуцк, Пинск, Новогрудок, Гродно, Вильно и Ковно и ужалось до территории Польши. Сохранился здесь и Хазарский каганат. Его Гардарика тоже успешно пощипала, прирезав себе обширные территории с такими крупными городами, как Любич, Чернигов и Киев. На востоке же Гардарика простиралась до Уральских гор, благополучно поглотив Булгарское и Уральское ханства. При этом, если верить легендам, сопровождающим карты[7], Гардарики являлась республикой, однако в бывшей Швеции, например, на автономных началах правили конунги и ярлы, а в Булгарии – ханы. Судя по всему, времена свободолюбивого и буйного новгородского Вече давно миновали. Теперь этим словом назывался парламент, а сенат скрывался под именем боярской думы.
Стало понятным и то, отчего Акинфий посоветовал идти на Южный Урал. На Черном Море сейчас было неспокойно. Там шел активный передел территорий между хазарами, русичами и литовцами, которые уже стали поляками.
«Что ж, Урал, так Урал…»
Впрочем, Екатеринбурга здесь не было, зато примерно в том месте, где он должен был быть, находился город Ревда[8] и еще с десяток городов и городков поменьше. Туда можно было добраться или по шоссейным дорогам или поездом, что показалось Эрвину куда более оптимальным решением, чем топать на своих двоих по обочинам дорог, надеясь поймать попутку и не влипнуть в неприятности.
«Значит, железная дорога…»
Расспросы санитаров и бедолаг, лечившихся в больничке, показали, что, если идти на запад, то выйдешь к реке и Старокаменному мосту. Это где-то час пути на твердых ногах и два часа в том состоянии, в котором находился Эрвин. За мостом же на 1-й Извозной улице при православном монастыре есть ночлежка для бездомных, и там же два раза в день выдают бесплатную еду. Утром кашу, а вечером – похлебку с горбушкой хлеба. Если же затем продолжить идти на запад к Новой Мельнице, — это уже часа четыре ходьбы, - то там есть языческий славянский храм, а при нем опять же ночлежка и волонтерская кухня, где в зависимости от времени суток накормят все теми же кашей или похлебкой. И уже оттуда, если свернуть на юг, за день можно добраться до железнодорожной станции Панковка, через которую грузовые составы идут с запада на восток, ну или наоборот. Но в Скандинавию Эрвину было не надо, а вот на Урал, возможно, очень даже. Все про все должно было взять дня четыре с двумя остановками в ночлежках и одной Христа ради в странноприимном доме при Спасо-Преображенском монастыре. Эти данные позволили Эрвину сверстать в первом приближении план «побега», и за оставшиеся до выписки два дня он выстирал свою одежду и, выпросив у сердобольной милосердной сестры иголку с катушкой черных ниток, зашил порванные места. Эти руки были конечно не такими ловкими, как прежние грабки Эрвина, но все-таки с грехом пополам они со своей задачей справились. Впрочем, его приготовления отнюдь не свелись к одной лишь починке одежды. Нашлось у Эрвина еще одно дело, которое стоило сделать до того, как он покинет больницу.
Суть в следующем. С тех пор, как он слез с кровати и начал, пусть и с трудом, перемещаться по больничным коридорам, Эрвин довольно быстро обнаружил, что вместе с телом и болью он получил в наследство от настоящего Алёксы Устюжанина некие не слишком впечатляющие, но все-таки настоящие сверхспособности. Парнишка оказался одаренным. Он неплохо видел в ночной тьме, переходя с обычного зрения на что-то сильно напоминающее зрение в инфракрасном диапазоне, и мог создавать на кончиках пальцев слабенькие электрические разряды. Ничего по-настоящему впечатляющего. Это были даже не молнии, а так голубоватые искры, как бывает, когда искрит плохой контакт. Способность на первый взгляд практически бесполезная, - ну, разве что, устроить короткое замыкание или вывести из строя простейший электрический прибор, - но, едва Эрвин понял, что это такое, как у него появилась одна крайне любопытная идея, которую, впрочем, следовало проверить, а уже потом радоваться.
Еще со времен своей боевой молодости, Эрвин умел воздействовать на акупунктурные точки[9]. Не иглоукалывание за неимением игл, но тем не менее, весьма эффективный способ лечить простуды, усыплять, когда мучает бессонница, и расслаблять тело без массажа. Делалось это симметрично двумя зажженными сигаретами, а точки находились, соответственно, на руках, - ниже локтя, - на шее и на плечах. Секрет был только в том, что надо было найти правильное место на коже и ни в коем случае не прижигать, а воздействовать на точку одним лишь теплом. Эрвина научил этому спецназер-еврей из Казахстана, собиравшийся после службы учиться на врача. А Боря Блювштейн, в свою очередь, приобрел этот полезный навык от какого-то китайца-эмигранта, сбежавшего в Союз от Культурной Революции[10]. Электрические разряды на кончиках пальцев теоретически могли стать в «умелых руках» отличным средством «уравнения в возможностях». На данный момент Эрвин был настолько слаб, что его едва не качало ветром, и все его неслабые навыки в рукопашке были для него сейчас бесполезны. То же самое можно было сказать и о ножевом бое, даже если бы у Эрвина был нож. Но ножа не было и не было даже самого захудалого ствола. Он был бы рад сейчас любому металлолому. Ему подошел бы даже японский Намбу тип 4[11] или Наган образца 1895 года, но ствола у него не было, зато имелось много проблем и, наверное, чтобы жизнь медом не казалась, у него был враг или, может быть, враги, которым он живой нахрен не сдался. И вот сейчас он шел проверять, не заменит ли ему акупунктура нож или кастет.
Он, конечно, не владел техникой «пяти пальцев»[12] и даже более того, Эрвин подозревал, что это, вообще, был киношный вымысел и ненаучная фантастика. Но он был хорошо знаком с приемами «правильного» боя, включая сюда и удары по болевым точкам. И, если ударить сейчас у него не получилось бы, он мог, - во всяком случае, мог попробовать, - коснуться пальцем одной из этих точек, совместив принципы акупунктуры и нанесения урона ударом. Только в место силы у него будет электрический разряд. Вот Эрвин и пошел по больнице искать кому бы устроить неприятности одним касанием пальца. Убивать он никого не собирался, но верхняя и нижняя губа казались ему гуманным паллиативом[13] причинению смерти. Однако, один раз он все-таки ошибся. Очень уж грязно сквернословил в его адрес мужик, которого Эрвин всего-навсего обездвижил на минуту с небольшим. Разволновавшийся Эрвин ткнул ругателя между бровей и, по-видимому, не рассчитал силы «удара». Он в тот момент еще не знал, что на нерве может резко усиливать вольтаж электрического разряда. Так что мужик свое получил, хотя, по большому счету, убивать его было не за что. Во всяком случае, Эрвин за ним смертных грехов не знал, но так уж вышло, убил.
Оставив убиенного на полу сортира, Эрвин отправился на выписку. Два дня экспериментов неплохо вооружили его для боя на короткой дистанции, но руки пока что двигались так себе, и было непонятно, успеет ли он в случае нужды ударить первым. Впрочем, Эрвин понимал правила игры. Сейчас он был никто и звать его никак. Ни силы, ни ловкости, ни зубов, да и здоровье так себе. Поэтому обычный гоп стоп[14] ему не подходил от слова совсем, но вот кража со взломом была, как вскоре выяснилось, вполне доступна.
Пока шел к реке, да и в заречье тоже, Эрвин внимательно изучал лавки на предмет, кого бы ограбить, и возможно ли это в принципе. И, как оказалось, не зря старался. В этом мире еще не изобрели электронных замков и не развесили везде, где можно и нельзя, камер видеонаблюдения.
«Страна непуганых идиотов», - констатировал Эрвин, в очередной раз не обнаружив, на задней двери лавки ни веб камеры, ни серьезной сигнализации.
Но грабить днем было бы глупо, так что днем он дошел до ночлежки на 1-й Извозной улице, съел там миску каши, выпил кружку горячего, но жидкого чая, и отправился к языческому храму. Оказалось, что это капище[15] Белобога и Чернобога[16]. Там уже в сумерках его накормили какой-то странной похлебкой из овса и капусты, но спать он у них не остался. Ушел обратно к православному храму, где видел днем лавку с товарами для путешественников. Она так, к слову, и называлась, однако дело не в названии, а в том, что было экспонировано в торговом зале. А там было все то, что могло бы пригодиться Эрвину по дороге на Урал. На задней двери висели серьезные амбарные замки, но вот дверь, ведущая с улицы в торговый зал, была закрыта на два английских замка и подключена к сигнализации. Расчёт был, по-видимому, на то, что на улице городовые и дворники, да и соседи могут выглянуть из окна, но в час ночи ни городовых, ни дворников, ни случайных прохожих на улице не оказалось. Витрина магазина была закрыта опускающейся металлической шторой. Темными были и витрины других лавок, а света от двух довольно далеко расположенных уличных фонарей было явно недостаточно. Так что, не считая того, что он вымотался физически и не по-детски пропотел, никаких других проблем у Эрвина не возникло. Сигнализацию он «убил» электрическим разрядом, а замки вскрыл найденной еще в больнице заколкой и украденным там же маленьким пинцетом.
К сожалению, денег в лавке не нашлось. Кассовый аппарат был пуст, а возиться с сейфом Эрвин не решился. Взял простую теплую куртку с капюшоном, свитер, охотничьи ботинки по размеру и штаны типа армейских, а еще рюкзак, шерстяное одеяло и спальный мешок, алюминиевые судки, стальные ложку и вилку, перочинный нож из тех, которые в его прошлой жизни называли швейцарскими, нормальный нож, - не финка, конечно, и не нож десанта, но тоже ничего, - ну и так по мелочам, что под руку попало. Он просто не хотел слишком долго оставаться в лавке и, наверное, был прав. Нечего проверять Удачу на вшивость. Поэтому все про все заняло у него максимум десять минут. Вещи запихал в рюкзак, как попало, и по-быстрому вымелся с места преступления. А складывался где-то через полчаса, в темном по ночному времени сквере, где его чуть было не прищучил какой-то подвыпивший бандюган. Одет сукин сын был, вроде бы, хорошо, но как-то так, что сразу понимаешь, это не добропорядочный обыватель, а именно что криминальный элемент. Судя по всему, он проследил Эрвина от лавки до сквера, - «Теряете хватку, господин Стилет!» - и решил взять на гоп стоп, тем более что думал о деньгах, а не о барахле. Впрочем, барахло бы ему тоже не помешало, помешал Эрвин, ударивши-таки бандюгана в точку, находящуюся между бровей.
С трупа он снял брючный ремень, наручные часы, портмоне с пятьюдесятью рублями мелкими купюрами, пригоршню мелочи, - в основном, гривенники и пятиалтынные[17], - настоящую бандитскую финку в кожаных ножнах, стальной портсигар с тремя сигаретами, бензиновую зажигалку, и наконец, главное, заряженный револьвер неизвестной конструкции и к нему десяток патронов россыпью. Рюкзак получился тяжеловат для его нынешних статей, так что Эрвину пришлось переодеться прямо в сквере, а свои старые вещи утопить в пруду. Но теперь у него возникла другая проблема. С утра полиция уже будет знать об ограблении лавки, а он в новых вещах определенного свойства, да еще и с рюкзаком будет выделяться на местности. Поэтому, как ни тяжело ему было, он ушел из этого района, двинувшись прямиком к железнодорожной станции Панковка.
В шесть часов утра пошел первый трамвай. И Эрвин отправился в путь. Для того, чтобы более или менее выдержать направление движения, он сменил три трамвая, и это оказалось очень удачно, потому что, с одной стороны, он давольно быстро добрался практически до самой станции, вернее до сортировочных путей, лишь кое-где передвигаясь пешком, а во-вторых, по дороге заскочил в несколько лавок, купив полкаравая белого хлеба, два кольца полукопченой колбасы, брусок сала, и пару бутылок минеральной воды, которую он сразу же перелил в литровую алюминиевую флягу. Вот с этим всем он и добрался до Сортировки, и там, найдя себе подходящее место, стал наблюдать за сцепщиками и слушать их разговоры во время перекура.
К вечеру он нашел себе поезд. Товарняк шел на восток, но тот конкретный вагон, в который ему удалось буквально просочиться через не до конца закрытую дверь, был набит ящиками и брезентовыми мешками со всякой всячиной и конечным пунктом для него значилась именно Ревда. Совпадение показалось ему благоприятным знаком, и, забравшись в дальний угол вагона и загородившись стеной ящиков, Эрвин «свил» себе гнездо и, буквально свалившись от усталости, отключился, как позже выяснилось, на трое суток. А разбудили его какие-то железнодорожники, за каким-то хером открывшие опломбированный вагон. Мужиков было двое, и, вполне возможно, что они собирались грабануть перевозимый в вагоне груз.
Поезд стоял. Дверь была сдвинута и оттуда из вечерней полумглы ощутимо задувало холодным ветром.
- Ты кто такой! – орал на Эрвина мужик в ватнике, покачивая в руке разводной ключ.
В распахнутом ватнике видна была черная железнодорожная тужурка.
- А ты кто? – вопросом на вопрос ответил Эрвин и поморщился от неприятного запаха.
Судя по всему, пока он спал, - А сколько времени, интересно, он спал? - его организм сам по себе сходил и, возможно, не один раз и по малой, и по большой нужде. На самом деле, Эрвин даже не расстроился. С ним за его средней продолжительности жизнь много чего случалось. И сходить под себя, сидя в засаде, это даже не приключение, тем более, не камуфлет[18], а всего лишь факт биографии. В данный момент его больше беспокоили эти двое, и вопрос сейчас был лишь в том, валить их сразу или попробовать договориться? Эрвин, хоть и военный преступник, никогда никого не убивал просто так, тем более, преднамеренно. Вернее, почти никого, если быть точным в деталях. Так что ему не хотелось сейчас брать на душу еще один грех, но идиоты сами подписали себе смертный приговор, когда решили его ограбить и выбросить из вагона посередине нигде, о чем сами же ему, гадливо ухмыляясь, и сообщили. Попытку вырубить его ударом разводного ключа по голове Эрвин пресёк на корню, застрелив слишком близко подошедшего к нему железнодорожника. А вот второго он убивать сразу не стал. Этого Эрвин допросил и узнал от него много интересного, но вряд ли хорошего. Во всяком случае, для самого Эрвина все это звучало едва ли не как траурный марш.
Оказывается, их поезд стоит в ожидание встречного состава, потому что здесь не разъехаться, и стоять по обыкновению собирается долго. Обычно с той стороны пропускают три-четыре эшелона и только после этого дают зеленый свет составу, идущему с запада. Сейчас поезд действительно стоит «посредине нигде». Они миновали Верховажье[19] и им еще 150 километров стучать колесами до Киземы и еще столько же до Котласа[20], а вокруг северная тайга, реки и озера, сопки и полно хищников: медведи, волки, росомахи, ну и так по мелочи. Но тут важны были топонимы.
- Котлас? – переспросил Эрвин. – Но это же не южный Урал!
То ли он что-то перепутал, то ли пока находился в отключке, вагон прицепили к другому составу, но сейчас он находился в тысяче километров от Новгорода на границе Вологодской и Архангельской областей. В этом мире они назывались пятинами[21], но географический и практический смысл от этого не меняется. Из поезда ему придется уйти и дальше топать через тайгу, и лучше не в Котлас, где его, возможно, уже будет ждать полиция, а куда-нибудь на юг. Вернее, на юго-восток, чтобы где-нибудь через триста-триста пятьдесят километров выйти к верховьям Северной Двины и дальше двигаться вдоль реки. Других ориентиров не было. Был компас, но отсутствовала карта…
Что ж, если бы не слабое здоровье, поход через хвойные и смешанные леса, - да еще и в мирное время, - был бы неплохим отдыхом. Сейчас это было куда более проблематично. Однако, выбирать не приходилось. Он, конечно, отволок трупы железнодорожников куда-то в кусты под насыпью и даже смог, используя разводной ключ, как рычаг, закрыть дверь вагона, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы предположить, что надолго его интрига не затянется. Форы у него сутки-двое, максимум, три дня. Двойное убийство – это вам не фунт изюма, и убийцу станут искать. Так что теперь только вперед и не оглядываться, потому что, на его удачу, они не будут знать кого именно разыскивают, как не знают и того, в какую сторону он отправился. А значит, прежде всего, ему надо скрыть следы. Поэтому, как только Эрвин доплелся до первого попавшегося ручья, он вошел в воду и пошел вверх по течению. Идти было трудно. Нарастающая боль во всем теле мутила сознание, но он шел. Сжав зубы, через силу, через не могу. Шел и шел, пока не сообразил, что сводящий его с ума зуд в деснах вызван тем, что у него растут новые зубы. Следовало, наверное, удивиться этому странному факту и конечно же порадоваться, - все-таки с зубами лучше, чем без них, - но у него не было сил ни на то, ни на другое. Он всего лишь постоял минуту, переводя дыхание, а потом вышел на берег и метров сто шел в обратную сторону, чтобы затем снова войти в воду. Он путал следы так, как их когда-то учили. Входил в воду и выходил из нее, пока не набрел на другой ручей, ну или мелкую речушку, с которой сливалась его прежняя дорога. В результате, до рассвета, - еще спасибо, что он видел в темноте, - Эрвин прошел километров десять-одиннадцать, но от чугунки отошел максимум на пару километров. Ему надо было бы постираться и согреться, но на это не было времени. Он только отдохнул часа два, то впадая в полудрему, то просыпаясь рывком, попил воды и снова пошел вперед, держа курс прямо на юг. Впрочем, местность была довольно-таки пересеченная, так что идти приходилось отнюдь не по прямой, а так, чтобы, вообще, можно было как-нибудь пройти, не слишком сильно удаляясь от избранного направления.
Ближе к полудню, он вышел к речке побольше, пошире прежних и поглубже, но все еще не настолько глубокой, чтобы нужно было плыть. По ней Эрвин прошел примерно километр вверх по течению и остановился, обнаружив нечто вроде небольшой заводи, скрытой от противоположного берега кустарником и ельником. Там он развел наконец костер, постирался, чуть-чуть поел, мелко накрошив себе немного подсохшего хлеба и четверть круга колбасы, запил водой из ручья и, забравшись в спальный мешок, завалился спать. Спал, впрочем, плохо. Боль во всем теле, зуд в деснах и голод мешали заснуть по-настоящему. И все-таки Эрвин отдохнул и, напившись воды раз уж не мог нормально поесть, отправился в дорогу.
Он шел всю ночь напролет, делая лишь небольшие перерывы максимум на четверть часа каждый. Темп ходьбы был убогий, но он все-таки шел, постепенно удаляясь от чугунки в южном направлении. Была надежда, что, когда его начнут искать, поиски развернутся к востоку и западу от стоянки, вернее, от места, где найдут тела. И, если ему повезет, и поисковики не наткнутся на его настоящий маршрут, он успеет уйти достаточно далеко, а у них не будет достаточно много людей, чтобы искать его везде.
К сожалению, не зря говорится, про «гладко было на бумаге». План был хорош, но, не учитывал двух важных обстоятельств. Во-первых, если Эрвин думал, что уже пошел на поправку, то он глубоко ошибался. То ли лекарь ошибся, то ли организм у этого Алёксы имел какие-то непредвиденные особенности, но боли не проходили, а временами даже усиливались. Причем, иногда больше болел, скажем, живот, а в другой момент едва ли не разваливались колени, локти и плечи. А во-вторых, Эрвин, конечно, не помнил, - а скорее всего, никогда и не знал, - насколько населенными были Вологодская и Архангельская области в его мире, но в Гардарики это оказался совершенно дикий край. Даже при его черепашьей скорости и необходимости делать по временам долгие остановки, за две недели, он явно прошел никак не менее двухсот километров, но нигде не встретил ни единого признака цивилизации, если не считать, разумеется, того одинокого самолета, который пролетел над тайгой на третий день пути. Не было ни вырубок, ни линий электропередачи, ни проселков. Ничего. Одна лишь тайга вокруг и огромное количество непуганого зверья. С одной стороны, хорошо. Выследить его здесь крайне сложно, даже если кто-нибудь станет тратить на поиски и так наверняка невеликие ресурсы. А с другой стороны плохо, потому что самому ему охотиться было нечем, даже самодельное копье вряд ли поможет против кабана или, не приведи господи, медведя. Просто сил не хватит. Руки-то слабые, куда ему с копьем на вепря! А вот сам он легко мог стать добычей, если не кабанов или медведей, то уж точно, что волков или рыси.
Еду он себе в основном добывал рыбалкой и силками. Рыбы в речках и озерах было много и ловилась она легко. Силки через раз тоже приносили добычу. Обычно это были зайцы, но один раз в ловушку попал бобер, а в другой – белка. Мясо Эрвин, прежде всего, варил. Бульон его организм принимал на ура, а вот жевать по-прежнему было тяжело. Тем не менее, если резать мясо на маленькие кусочки, то кое-как, пусть и недостаточно прожеванное, оно все-таки попадало в желудок. Правда, соль и перец кончились достаточно быстро, Эрвин же не планировал настолько долгий таежный поход. Однако, вспомнив курс выживания в спецназе ВДВ, он нашел замену соли. Дубы в этой местности не росли, но один все-таки попался на второй день пути. Так что соль ему заменила дубовая зола. Паллиатив, конечно, но дареному коню в зубы не смотрят, не правда ли? А еще в весеннем лесу можно было найти кислицу[22], молодую крапиву, корни чертополоха и корни рогоза[23]. Еще пару раз попадались сморчки, которые он сварил вместе с зайчатиной. Получилось вкусно и питательно. Вообще, в весеннем лесу было много еды. Не вся она была симпатичной на вид, но, если бы прижало по-настоящему, то в дело пошли бы и муравьи с лягушками и молодые сосновые побеги. К слову сказать, отвар из сосновых иголок он делал за эти дни не менее четырех раз. Варил и пил, чтобы не заработать цинги.
Вообще-то, если бы не физическая слабость и гуляющие по телу боли, то путешествие можно было бы счесть вполне сносным. Единственными настоящими врагами для него были волки и рыси, но днем они не охотились, а ночи он теперь проводил на биваках рядом с огнем. И все-таки пару раз его накрыло-таки волной ужаса, когда Эрвин пересекся с большой семьей кабанов, которую возглавлял довольно крупный и грозный на вид секач. Он был большой, наверняка под двести килограммов живого веса и вооружен весьма опасными на вид клыками. Пуля из револьвера вряд ли обладает достаточной останавливающей силой, чтобы рассчитывать на нее в противостоянии с таким огромным и сильным зверем. Но, к счастью, Эрвин кабанов не заинтересовал и не напугал, и они спокойно прошли мимо. А во второй раз Эрвин вышел дуриком прямо к месту рыбной ловли проснувшегося от зимней спячки медведя. Однако, и тут бог миловал, медведя он не заинтересовал. С волками же он лично не встречался, но слышал их злобный вой каждую ночь.
Так прошло три недели, но, возможно, даже чуть больше, так как Эрвин явно пару раз сбивался со счету. И вот в середине очередного дня он поднялся на плечо скалистой сопки, обходить которую было дольше и труднее, чем подняться и спуститься, и увидел вдали реку и нечто, похожее на форт времен существования американского фронтира. Река была широкой и полноводной, оба ее берега были покрыты дремучим лесом, а дом, стоящий на высоком берегу, был обнесен тыном из вертикально вкопанных в землю заостренных бревен. Приближаясь затем к этому «форту», Эрвин заметил, что и сложенный из бревен терем, и частокол вокруг него выглядят старыми и порядком обветшавшими, но, тем не менее, крепостица явно не была заброшена. Над печной трубой, - одной из трех, венчавших вальмовую крышу[24], - вился дымок, и пара застекленных окон на втором этаже терема были распахнуты настежь.
К этому времени Эрвин несколько окреп, да и боли не то, чтобы отступили, но заметно ослабли. Выросли зубы, и он понял наконец, что именно с ним происходило. Сейчас, когда боль уже не застилала сознание, он трезво оценил то, что случилось с этим телом. Алёкса Устяжан покинул его не просто так. Для этого имелась веская причина, и причиной этой была смерть. Вот только вместо Алексея Устюжанина в мертвое тело вселился Эдик Гринев, и магия, изначально принадлежавшая этому несчастному парнишке, взялась латать порушенный организм, принимая нового хозяина. Вероятно, вначале исцелению подверглись внутренние органы и наиболее жестокие переломы костей. Но было похоже, что магия не может починить все и сразу. Наверняка первым делом она запустила сердце, почки и печень, но не излечила их полностью, а лишь обеспечила их работу на самом примитивном уровне. Поэтому лекарь в больнице, нормально осмотревший Алёксу лишь на третий день, счел парня более или менее здоровым, но, на самом деле, работало все не блестяще, отсюда и скверное самочувствие, слабость и спутанность сознания. Кости срослись, но исцеление не произошло мгновенно, и все это время они, разумеется, болели. Сейчас же больше, чем через месяц после переселения души оттуда сюда, Эрвин чувствовал себя пусть и не лучшим образом, но кровью больше не писал, ел нормальную пищу и хорошо усваивал съеденное. Преодолел слабость, немного окреп и определенно начал восстанавливать былые кондиции, имея в виду не Устюжанина, а Гринева. Комплекция у них, конечно, была разная, но Алексей был молод и, возможно, у него все было еще впереди. А пока, проделав довольно долгий и сложный путь, Эрвин впервые вышел к человеческому жилью.
Дойдя до ворот, он позвонил в колокол, подвешенный прямо на одно из крайних бревен палисада. Ждать пришлось долго, но, в конце концов, ворота открылись и к Эрвину вышел высокий кряжистый старик. По кондициям он был близок к тому, каким был где-то когда-то Эрвин Грин. Время, конечно, взяло свое, но старик, по всему, был все еще крепкий. Волосы седые, длинные, заплетенные в косу и связанные кожаным шнурком. Борода короткая, попросту обкорнанная удобства ради, и тоже седая. Лицо обветренное, темное, изрезанное морщинами и шрамами, но глаза ясные. Светло-серые, почти прозрачные, внимательные глаза.
- Откедова идешь, паря? – спросил старик, не здороваясь.
- Издалека, - ответил Эрвин. - Три недели в пути, а может, и больше. Я счет дням потерял. Поначалу совсем плох был.
— Это да, - кивнул старик. – Вижу. За дело хоть били?
- Поверишь, - грустно усмехнулся Эрвин, - не помню. Память начисто отбили. Свое имя и то с трудом вспомнил. Хорошие люди снабдили вещами в дорогу и подсадили на товарняк. А дальше… То ли они перепутали, то ли я сам начудил, когда еще не соображал, но уехал я совсем не туда, куда собирался.
- Вона как, - покивал старик. – А ты знаешь, милок, сколько верст отседова до чугунки?
- Так я же и говорю, - пожал плечами Эрвин. – Я мест этих не знаю. Охранники ссадили с поезда и оставили на рельсах.
- Чего ж, не пошел по рельсам? – задал старик правильный вопрос.
Надо было отвечать, и Эрвин вдруг понял, что правда лучшая политика.
- Эти из охраны, - тяжело вздохнул он, - хотели меня убить. Просто так, по приколу. Я же безбилетник, и товарняк стоит посреди природы.
- Отбился? – поднял бровь старик. – От двоих? Как?
- Застрелил, - признался Эрвин.
- Вона как! – восхитился старик. – Меня тоже прикончишь?
- Ну, вы уж, дяденька, скажете! – усмехнулся в ответ Эрвин. – Я же не душегуб какой. У вас хотел Христа ради попроситься на ночлег и дневку. Устал очень. Баньку бы еще. А потом уйду. Покажите, куда идти, и уйду.
- Вообще-то, ты врешь, паря, - неожиданно улыбнулся дед. – Ты, как есть, душегуб, но из тех, кто ради озорства или из-за ерунды людей не убивает. И ко мне ты действительно обратился за помощью. Тут нет вранья.
Начав говорить, как сиволапый крестьянин, старик перешел на культурную речь. Он больше не играл.
- Как тебя называть? – спросил он.
- Алексей, - представился Эрвин.
- Михаил Борисович, - кивнул старик. – Проходи в дом, гостем будешь.
Михаил Тавров оказался нормальным человеком. Выяснив все, что считал нужным, он накормил Эрвина наваристой ухой из налима с картофелем и перловкой, ржаным хлебом позавчерашней выпечки и самой отварной рыбой с хреном. Даже стопку самогона налил.
- Много тебе, я думаю, нельзя, но в качестве премедикации[25]…
«Культурный мужчина, - отметил Эрвин, выцеживая из стопки довольно-таки неплохой самогон. – Знает редкие слова… Тройная очистка? Однако!»
Его немного разморило от тепла и сытости, но старик не дал ему заснуть. Повел мыться.
- Баню к ночи растоплю, - сказал он, заведя Эрвина за дом. – А пока вот тебе ведро кипятка и бочка с дождевой водой. Мыло, скребок и мочало[26]. Мойся, давай. Чистые подштанники и рубаху сейчас принесу…
А дальше был неспешный разговор о том о сем, но уже под чай, а не под алкоголь. И где-то в середине разговора старик вдруг спросил:
- Про магию свою знаешь или как?
- Знаю, - не стал отпираться Эрвин, гадая, как так старик сходу узнал про магию.
- Что умеешь?
- В темноте вижу и еще вот это. – Эрвин поднял руку и показал электрические разряды на кончиках пальцев.
- Неплохо, - констатировал старик. – Если знать правильные места… Но ты ведь знаешь?
- Знаю, - не стал отнекиваться Эрвин, - но не помню откуда. – Я, вообще, порой удивляюсь, когда что-то вылезает на свет, но ни разу не вспомнил, откуда я это знаю. А вы, Михаил Борисович, откуда про меня знаете?
- Посмотрел на твои синяки и помножил на силу удара, - объяснил старик. – Если без магии, то тебя, парень, давно бы похоронили. Обычные люди с такими травмами не живут. Чем били, знаешь?
- Вроде бы, ногами, но, может быть, и палками, - пожал плечами Эрвин. – Смутно…
- Бывает, - неопределенно хмыкнул старик, и Эрвин вдруг подумал, что, возможно, эта их встреча неслучайна.
То есть, случайная, разумеется, как и многое другое в любой жизни, в каждой судьбе, и в его тоже, поскольку он отнюдь не исключение. Конечно, если думать о переселении душ, то сразу приходит в голову идея исключительности, но ведь и это, скорее всего, была игра случая, а не воля неких неизвестных ему Высших Сил. В остальном же все происходило, как обычно. Жизнь, как движение из точки А в точку Б, и в этом смысле его собственная жизнь была похожа на очередную электронную бродилку с элементами шутера[27]. Идешь себе и идешь, пока тебя не остановят, как однажды остановили его и как «тормознули ногами» бедного Алёксу. Но, пока ты жив, ты движешься даже тогда, когда сидишь, стоишь или лежишь, и движение это, если не задумываться о таких вещах, как Великий Замысел или Сюжет игры, полно случайностей. Хороших и не очень, но в любом случае в этой игре есть место свободе воли и личным качествам человека. Выбор между тем, чтобы собирать ништяки или получать по хлебалу, довольно часто зависит от самого игрока. Среагировал вовремя – ушел из-под удара, заметил золотой блеск в водах ручья – нашел самородок. Вот в этом, по-видимому, и выражается извечный конфликт между случайностью и закономерностью, и сейчас Эрвин решил, что случайная встреча с Михаилом Борисовичем может оказаться вполне себе судьбоносной.
Так оно и вышло. Баня, еще одна миска душистой ухи и чашка горячего травяного сбора с медом, и Эрвин отключился. Дошел до указанного ему хозяином места, улегся на широкой лавке, завернувшись в старый овчинный тулуп и подложив под голову свернутый валиком зипун, и отключился. А утром они с хозяином заимки[28] ели кулеш из пшенной крупы с жареным кабаньим салом и черемшой[29] и запивали все это богатство горячим чаем, вернее очередным сбором, заваренным вместо чая. И как-то так получилось, что в тот день он из острога[30] не ушел. Потом случилась непогода, а еще позже, то есть, уже дня через три, старик предложил ему остаться на заимке в качестве компаньона и помощника.
- Тебе же, как я понимаю, все равно идти некуда, а мне с возрастом становится все труднее тащить на себе все хозяйство, - сказал Михаил Борисович. – Оставайся. Приведем в порядок еще одну комнату наверху, и живи себе. Парень, я вижу, ты рукастый и не глупый, чего не знаешь научу, а жить тут, уж поверь, совсем неплохо…
В общем-то, старик был прав. Идти Эрвину было некуда, да и незачем, а здесь он будет обеспечен крышей над головой и пищей, да и подучится, глядишь, тому или другому, поскольку Михаил Борисович Каратай оказался человеком образованным и одаренным, пообещав среди прочего поучить Эрвина правильно пользоваться своим Даром…
-------------------------------------------------------------
[1] Если кто не знает или забыл, война в Афганистане закончилась только в 1989 году, так что, скажем, в 2010 такому перцу могло быть всего-то чуть за сорок.
[2] Французский Иностранный легион или Иностранный легион — войсковое соединение, входящее в состав сухопутных войск Франции и комплектуемое преимущественно из иностранцев.
[3] В. Высотский, - классика, - «Солдат всегда здоров/Солдат на все готов/И пыль, как из ковров/Мы выбиваем из дорог. И не остановиться/И не сменить ноги/Сияют наши лица/Сверкают сапоги!».
[4] Сансара — круговорот рождения и смерти в мирах, ограниченных кармой, одно из основных понятий в индийской философии: душа, тонущая в «океане сансары», стремится к освобождению и избавлению от результатов своих прошлых действий (кармы), которые являются частью «сети сансары».
[5] Гово́ря – местное название поморского говора.
Поморские говоры — говоры севернорусского наречия, распространённые среди поморов и других северных русских в бывших Архангельской и северных частях Олонецкой и Вологодской губерний.
[6] Хольмгард (Holmgarðr) — столичный древнерусский город из скандинавской литературы, традиционно ассоциируемый с Новгородом.
[7] В картографии легенда карты (или условные обозначения) — это список или таблица, содержащая все использованные на карте условные знаки, символы, цвета и их пояснения, благодаря которым читатель может правильно интерпретировать изображенную на карте информацию. Легенда помогает понять «язык» карты, раскрывает логику классификации объектов и географических явлений, а также может содержать информацию о масштабе карты.
[8] Ревда — город областного значения в европейской части Свердловской области России, административный центр одноимённого муниципального округа.
[9] Биологически активные точки (БАТ), или точки иглорефлексотерапии, — это особые зоны на теле, отличающиеся повышенной электропроводностью и чувствительностью. Воздействие на них, например, с помощью точечного массажа или иглоукалывания, может влиять на работу внутренних органов, улучшать кровообращение, уменьшать боль и способствовать общему оздоровлению.
[10] Автор реально был знаком с человеком, который за пять минут снял ему, то есть, автору, симптомы острой простуды, - кашель, насморк и повышенную температуру, - двумя раскуренными сигаретами.
[11] Пистолет «Nambu Type А» — японский пистолет калибр 8 × 22 мм. Тип 4 был первоначально разработан капитаном Кидзиро Намбу в 1902 году, и на него оказали влияние немецкие пистолеты того периода, такие как Люгер и Маузер С96. Первый самозарядный пистолет местного производства в Японии. Первые модели были известны как Тип А, или «дедушка Намбу».
[12] Чтобы «убить» Билла в фильме «Убить Билла. Фильм 2», Беатрикс использовала секретную технику своего мастера Пэй Мэя — технику взрывающегося сердца «пятью пальцами». Эта техника состоит из пяти быстрых и точных ударов по пяти различным точкам на теле жертвы. После нанесения ударов жертве даётся возможность уйти, но через пять шагов её сердце буквально взрывается, и она умирает.
[13] Паллиатив - мера, временно или частично обеспечивающая выход из затруднительного положения; временное решение, полумера.
Точки над верхней и под нижней губой — удары сюда вызывают шоковое состояние.
[14]Гоп стоп - то же, что грабёж; нападение с целью хищения имущества потерпевшего, совершённое с применением насилия, либо с угрозой применения насилия.
[15] Капище — это дохристианское языческое святилище или храм, где находились идолы или статуи богов, и где проводились ритуалы и обряды.
[16] Белобог — предполагаемый западнославянский бог удачи и счастья.
Чернобог — в мифологии балтийских славян злой бог, приносящий несчастье. Некоторыми учёными реконструируется пара Белобог/Чернобог, которая представляет собой противопоставление «светлое/тёмное», «добро/зло», «счастье/несчастье».
[17] 15 копеек.
[18] Камуфлет - подземная вспышка пороха, малая мина, небольшой взрыв, для сотрясения и засыпки неприятельской подземной работы, или для задушения землекопов его дымом и смрадом, взрыв под землёй, обычно без образования воронки.
В переносном смысле слово камуфлет означает — неожиданная неприятность, подвох, неудача.
[19] Верховажье — село, административный центр Верховажского муниципального района Вологодской области. Верховажье впервые упоминается в исторических документах как погост в 1552 году. На погосте имелся кружечный двор (кабак), амбар и погреб.
[20] Котлас — город (с 1917 г.) в Архангельской области России. Административный центр Котласского района (в состав которого не входит) и городского округа Котлас. Расположен в районе впадения Вычегды в Малую Северную Двину, в 600 км от Архангельска.
Первое упоминание названия «Кодлас (Котлас)» относится к первой четверти XVII века в связи с попыткой братьев Андрея и Петра Семёновичей именитого рода Строгановых купить данное селение в личное пользование. Для этой цели ими была подписана Уговорная память, которую составил кабальный человек Петра Строганова Жданко Соломат. Точной датировки данный документ не имеет, но, судя по всему, относится к 1617—1625 годам.
[21] Пятина — административно-территориальная единица (дословно — «пятая часть земли»), применявшаяся в различных славянских государствах с глубокой древности, в частности, в Новгородской республике.
[22] Кислица, она же заячья капуста, — это трех-, реже четырехлистные травинки, похожие по вкусу на щавель, но значительно нежнее. Ее можно есть сырой и из нее можно варить щи.
[23] Рогоз растет в Вологодской области. Обычно он растет во влажных местах, таких как мелководье рек и озер, а также заболоченные территории, где достаточно воды для его роста.
[24] Вальмовая крыша – это четырёхскатная конструкция с двумя трапециевидными скатами и двумя треугольными торцевыми скатами, называемыми вальмами. Её главные преимущества – высокая ветроустойчивость, равномерное распределение нагрузки и эстетичный внешний вид. Вальмовые крыши идеальны для регионов с сильными ветрами и частыми осадками.
[25] Премедикация (от лат. pre — перед; лат. medicamentum — лекарство) — предварительная медикаментозная подготовка больного к общей анестезии и хирургическому вмешательству.
[26] В данном случае имеется в виду мочалка.
Мочало – это вымоченные и измельчённые в тонкие полоски волокна липы или других деревьев (ольха, осина), которые используются для изготовления рогож, верёвок, мочалок для мытья тела, а также для побелки и подвязки растений.
[27] Бродилка — это тип игр (настольных или компьютерных), в которых игрок или его персонаж перемещается по игровой местности, чтобы достичь цели, обычно финиша или нахождения объекта. В компьютерных бродилках основное внимание уделяется исследованию мира и движению, а в настольных играх — передвижению фишки по маршруту за счет броска кубика.
Шутер (от англ. shooter — «стрелок») — это жанр компьютерных игр, в котором основной элемент геймплея — это сражения с использованием огнестрельного или другого оружия.
[28] Заимка — занятие никому не принадлежащих земель для поселения и ведения сельского хозяйства; в России (чаще на Русском Севере и в Сибири) — поселение, обычно однодворное, возникшее в результате заимки, то есть поставленное на земельном участке, занятом кем-либо по праву первого владения, вдали от освоенных территорий, и сам недавно заселенный участок земли. Также — небольшой отдаленный населённый пункт (земледельческий, охотничий, рыболовецкий), как правило в Сибири; отдельная усадьба или небольшой посёлок за пределами основного селения.
[29] Лук медвежий или дикий чеснок или черемша - исключительно европейский вид. В пищу употребляют стебель, листья и луковицу растения. Листья черемши обычно собирают весной, до цветения. На вкус листья черемши напоминают зелень чеснока и лука, они богаты витамином С.
[30] Острог — фортификационное сооружение (опорный пункт), постоянный или временный населённый пункт, обнесённый частоколом из заострённых сверху брёвен (палисадом из свай) высотой 4–6 метров. Этимология названия связана с глаголом — строгать.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.