Сельский лекарь Том: 2
Аннотация
Сорок пять лет на ногах: глухие деревни, ночные вызовы, резиновые сапоги по колено в грязи и бесконечная борьба за каждую захворавшую скотину. Сердце деревенского ветеринара Алексея Николаевича остановилось в стареньком уазике среди февральской метели.
А застучало вновь — в молодом и здоровом теле, на пороге тихой деревушки в незнакомом мире. Здесь нет ревущих моторов и районного начальства, зато есть заброшенная усадьба у ручья, добрая русская печь и бескрайние леса.
Казалось бы — живи, латай крышу, вари сытную похлебку да лечи деревенских коров. Вот только душа прежнего спасателя работает как невидимый маяк. И пока где-то за тридевять земель гремят чужие войны и лютуют работорговцы, к его теплому крыльцу из чащи ползут те, кого этот мир покалечил и выбросил на обочину.
Первой на мокрых досках очнулась беглая волчица с перебитой капканом лапой. А места в доме хватит на всех. Главное — вовремя растопить печь и не дать им снова упасть духом.
Автор: Данил Чернов
Цикл: Сельский лекарь
Предыдущая книга этой серии:
Сельский лекарь
А застучало вновь — в молодом и здоровом теле, на пороге тихой деревушки в незнакомом мире. Здесь нет ревущих моторов и районного начальства, зато есть заброшенная усадьба у ручья, добрая русская печь и бескрайние леса.
Казалось бы — живи, латай крышу, вари сытную похлебку да лечи деревенских коров. Вот только душа прежнего спасателя работает как невидимый маяк. И пока где-то за тридевять земель гремят чужие войны и лютуют работорговцы, к его теплому крыльцу из чащи ползут те, кого этот мир покалечил и выбросил на обочину.
Первой на мокрых досках очнулась беглая волчица с перебитой капканом лапой. А места в доме хватит на всех. Главное — вовремя растопить печь и не дать им снова упасть духом.
Автор: Данил Чернов
Цикл: Сельский лекарь
Предыдущая книга этой серии:
Сельский лекарь
Глава 1
Раннее июньское солнце только-только перевалило через верхушки вековых дубов, сбивая серебристую росу с лопухов у ручья. Над заимкой стоял ровный, густой настой из запахов цветущей земляники, нагретой сосновой дранки и свежего березового дымка, лениво тянувшегося из трубы мыльни.
Алексей стоял у входа в новый ледник, держа в руке кованый ключ на сыромятном ремешке.
Работа Потапа внушала глубинное крестьянское уважение. Холм над погребом уже затянулся плотным ковром пырея и дикого клевера, скрыв под дерном двухсаженную толщу каменного свода. Дверь медведь сладил на совесть: сбитая из дубовых плах в три вершка толщиной, обитая изнутри войлоком и сыромятиной, она входила в массивную колоду с плотным, глухим вздохом, не выпуская ни крупицы холода.
Алексей откинул кованый засов, потянул ручку на себя и шагнул на гранитные ступени.
Сразу за порогом жаркий летний воздух сменился чистой подвальной стужей. Холод держался ровный, как в ключевой яме. Пахло влажным колотым камнем, сосновыми опилками, прелым дубовым листом и сладковатым, острым духом зреющего сыра.
Вдоль северной стены темнел ледяной закром — яма, забитая прозрачными речными глыбами, пересыпанными толстым слоем сухой стружки. Лед даже не думал таять, отдавая в каменный мешок сухой, устойчивый мороз.
На еловых полках, сбитых без единого гвоздя на деревянных нагелях, зрело богатство усадьбы.
Марта спустилась следом за Алексеем. Степнячка ступала неслышно, неся в широкой деревянной чаше кувшин со свежим соляным тузлуком и кусок чистой холстины. Лосиный кафтан она сменила на легкий летний сарафан из небеленого льна, но широкий стан ее и крутые плечи дышали той же спокойной силой. Ее бархатные уши ласково дрогнули от подвальной прохлады, а темная кисточка хвоста чуть шевельнулась, огладив подол.
— Погляди, Алексей, — негромко проговорила она низким грудным голосом. — Пятая головка обсохла.
Она подошла к средней полке, бережно взяла круглый, увесистый сырный круг весом в добрых полпуда. Сырная корка, выдержанная в соли и запечатанная воском с прополисом, стала гладкой, матово-желтой, словно речной голыш на отмели. Марта поднесла сыр к лицу, прикрыла большие карие глаза и потянула носом:
— Ни единого пятнышка плесени. Воск держит. Внутри слеза встает, сладкая, ореховая.
Алексей достал узкий костяной щуп, осторожно вогнал кончик в сердцевину круга, провернул и вынул тонкий столбик сырной массы.
Консистенция оказалась плотной, упругой, без пустот и слепого брожения. Он отломил крошечный кусочек, растер языком о нёбо. Вкус раскрылся сливочным жаром с легкой солоноватой горчинкой степных трав.
— Добрый сыр, Марта. Настоящий, твердый. Такой в бочонке под воском три года пролежит — только крепче станет. Обтирай рассолом остальные, а к Спасу начнем в холсты вязать на обмен.
Степнячка тихонько улыбнулась, ее щеки тронул мягкий румянец, и она ласково ткнулась лбом в его плечо, коснувшись виска кончиком аккуратного рога:
— Му-у-у… Твоя наука, Алексей. Я только руки приложила, а порядок твой.
Когда они выбрались на залитый солнцем двор, у колодца уже звенела жизнь.
Потап сидел на толстом лиственничном чурбаке под тенью навеса. Медведь был в широких портах из грубой холстины и просторной безрукавке, открывавшей мощные, заросшие бурой шерстью плечи. Рубец над правой лопаткой побелел, сравнялся с кожей — сухожилия срослись прочно, рука двигалась свободно, без малейшего хруста.
Перед гигантом лежала комлевая березовая плаха. Потап держал в огромной лапе обычный плотницкий скобель, но в его пальцах инструмент казался детской игрушкой. Медведь не торопясь, с волосяной точностью снимал тончайшую стружку, вытесывая зубья для широких конных граблей. Движения его были медленными, размеренными: стружка с шелестом падала на траву, пахнущую нагретой смолой.
Увидев Алексея, Потап поднял голову. Небольшие карие глаза смотрели спокойно и прямо.
— Здорово, Николаич, — басовито уронил он, отложив скобель. Голос его звучал как рокот мельничного постава на малых оборотах. — Грабли к покосу лажу. Старые зубья Панкрат побил на меже, эти из комля вытесал. Не согнутся.
— Доброе дело, Потап, — Алексей подошел, сел рядом на край колоды, оперся локтями о колени.— Сенокос через три недели начнется. Нынче трава на пойме в пояс встала, злаково-клеверный травостой соком налился. Работы будет на всю артель.
— Сгребем, — коротко кивнул медведь. — Силы хватит.
Из ольшаника у ручья бесшумно вынырнула Лиска.
Волчица шла легким, стелющимся шагом, ступая мягкими чунями по росистой траве. На плече у нее покачивался короткий клееный лук работы Саввы, а в руке она держала за лапы пару жирных серых селезней, подстреленных на дальних старицах. Пепельные уши ее чутко стояли торчком, на кончике носа чернела болотная тина, а янтарные глаза сияли довольным охотничьим блеском.
Она взбежала на крыльцо, бросила добычу на дощатый стол и победно вильнула пушистым хвостом:
— С ближнего плеса сняла! Жирные, на ряске отъелись! Марта, ощипывать станешь?
— Стану, соколик, сейчас чугун поставлю, — отозвалась коровница из сеней, вынося ушат с холодной сывороткой.
Лиска подскочила к Алексею, опустилась на корточки у его колена, положив подбородок ему на бедро. Алексей опустил ладонь ей на затылок, перебирая шелковистую шерсть между ушами. Волчица довольно прищурилась, прижав уши, и тихонько заурчала горлом, вдыхая знакомый дух дегтя, мыла и железа.
С конька крыши лазарета донеслось ленивое кошачье фырканье.
Тайга лежала на самом припеке, распластавшись на просмоленной дранке, свесив вниз одну пятнистую лапу с острыми когтями. Рысь грела бока на солнце, щуря изумрудные глаза на гудящий улей деда Луки. Заметив селезней, она плавно потянулась всем телом, выгнула спину дугой, бесшумно соскользнула на водосточный желоб и спрыгнула на траву — мягко, словно пуховая рукавица.
Она обошла Потапа по широкой дуге, косясь на его огромные лапищи, подошла к столу и требовательно мяукнула, вздернув уши с черными кисточками:
— Мр-р-а-у… Потроха отдайте.
— Ишь, побирушка, — Лиска беззлобно щелкнула ее по носу. — Сама бы в камыши слазила, перья промочила!
Тайга в ответ лишь презрительно дернула коротким хвостом, но когда Марта бросила ей в плошку свежую утиную печенку, кошка мгновенно забыла про гордость и принялась жадно урчать над миской.
Спокойный лад нарушил стук копыт со стороны деревни.
На тропе показался жеребец Ворон, мерно тянувший легкую одноколку. Правил конем кузнец Сидор, а рядом на сене сидел молодой паренек — подмастерье Васька, державший у лица тряпицу, пропитанную сукровицей и слезами.
Потап медленно поднялся со своей колоды, заслонив собой проход к дому, но Алексей тронул его за локоть:
— Свои, Потап. Сидор это. Кузнец наш.
Медведь понимающе хмыкнул, опустил плечи, но с места не ушел, оставшись стоять утесом у забора.
Сидор осадил коня у коновязи, спрыгнул на землю и отер закопченный лоб:
— Здорово, хозяева! Николаич, бросай стружку, выручай парня! На наковальне лемех оттягивали, окалина отскочила — прямо в глаз Ваське шибанула! В зрачок впаялась, слезы градом, веко сжало судорожно, криком исходит! Акулина молоком промывать пыталась — только хуже сделала, глаз горит, как угли в горне!
Алексей мгновенно подобрался, выучка сработала на автомате.
Инородное тело роговицы, да еще раскаленная кузнечная окалина — дело минутное, но опасное. Если частица железа останется в тканях хотя бы на сутки, железо ржавчиной пойдет: вокруг образуется кольцо ржавчины, начнется язва, а там и до бельма с полной слепотой рукой подать.
— В лазарет, живо, — Алексей шагнул к крыльцу нового крыла. — Василиса! Где девка?
— Здесь я, Алексей Николаевич! — Василиса уже выбежала из аптекарского покоя, повязывая чистый передник. — Воду кипяченую остудила, плошки чистые на столе!
— Умница. Готовь тонкую костяную лопаточку, серебряную иглу с тупым концом, раствор ромашки и масло белены — снять спазм века.
Паренька усадили на табурет у высокого восточного окна, где утренний свет падал прямо и ровно. Васька мелко дрожал, вцепившись пальцами в колени. Правый глаз его был намертво зажмурен, веки багрово отекли, из угла непрерывно текла мутная слеза.
— Сиди смирно, парень. Дыши носом, — Алексей положил увесистую ладонь ему на затылок, фиксируя голову к подголовнику. — Василиса, встань справа. Держи зеркало, направляй солнечный зайчик строго на зрачок.
Девушка подняла начищенный медный диск, поймала луч из окна и направила мягкий круг света прямо на лицо больного.
Алексей капнул под веко две капли масляного экстракта белены и мяты. Спазм круговой мышцы глаза медленно ослаб. Алексей пальцами левой руки, обернутыми салфеткой, осторожно раздвинул веки.
Картина открылась четкая.
В нижней трети роговицы, в стороне от самого центра зрачка, сидела черная точка величиной с маковое зерно — раскаленный заусенец кричного железа. Металл вплавился в верхний слой глазной роговицы, вокруг уже наметился тонкий белесый ободок обожженной ткани, но передняя камера глаза пробита не была.
— Сверлить не будем, глубоко не ушло, — вполголоса произнес Алексей. В лазарете повисла тишина. — Смотри левым глазом на кончик моего носа, Васька. Ни вправо, ни влево не коси. Один миг.
Алексей взял тонкую серебряную иглу с закругленным, отполированным концом. Рука его замерла в абсолютном покое. Ни единой дрожи в пальцах.
Он подвел кончик иглы сбоку, под самый край окалины, подцепил черную чешуйку снизу и легким движением вытолкнул металл из роговичного ложа.
Крошечная соринка с тихим влажным щелчком осталась на кончике иглы.
Васька судорожно выдохнул, плечи его обмякли. Жгучая резь мгновенно сменилась чувством простого сора в глазу.
— Вынул… — прошептал паренек.
— Рано радоваться, — Алексей опустил иглу в таз со спиртом. — Василиса, подай костяную кюретку. Ложе надо вычистить, там окалина ржавый след оставила.
Легким движением он соскоблил тончайший ободок бурого налета со дна ямки, промыл конъюнктивальный мешок соляным раствором ромашки через костяную трубочку и густо заложил под веко каплю меда, смешанного с топленым маслом:
— Мед заразу выжжет, масло сухость снимет. Накладывай повязку, Василиса. Плотную, на оба глаза, чтоб здоровый глаз не бегал и больной за собой не тянул.
Ученица споро наложила повязку, завязав тесемки на затылке.
Когда Ваську вывели в сени, Сидор шумно выдохнул сквозь бороду, перекрестился на матицу и опустил руку на плечо Алексея:
— Николаич… Ну мастер! Я думал — окривеет парень, кузнеца из него не выйдет! Чем платить, говори? Железа полосового привезти?
— Железо оставь для дела, Сидор, — Алексей омыл руки над липовой раковиной, смывая дегтярное мыло. — Ты мне лучше для ледника пару петель кованых сделай про запас, да лемех на плуге отбей перед осенней вспашкой. А парню три дня в темной избе сидеть, повязку не сдирать. Через три дня пусть Василиса глянет, капнет ромашки.
Кузнец повернулся к телеге, но тут взгляд его упал на Потапа, который спокойно стругал березовый зуб под навесом. Сидор замер, почесал затылок, с уважением оглядев могучие плечи медведя:
— Здоров, лесной хозяин. Слыхал я, как ты волкам хребты ломал по зиме. Добрая сила в руках. Коли топор перековать али клин оттянуть — к кузне подходи. Сладим.
Потап поднял глаза, степенно склонил лобастую голову:
— Спасибо, кузнец. Зайду. Железо в хозяйстве всегда в цену.
Обед на широкой веранде выдался неспешным и сытным.
В чугуне томились куски диких селезней: темное мясо дичи за три часа в печном жару упрело до такой мягкости, что само отставало от костей. Молодая репа напиталась жирным бульоном, сделавшись янтарной и тающей на языке.
Марта разложила варево по мискам. Самую большую, ведерного объема, она придвинула Потапу. Медведь ел молча, держа деревянную ложку в огромной горсти с удивительной аккуратностью — ни капли не ронял на липовые плахи стола, мерно с хрустом заедая похлебку толстыми ломтями подового ржаного хлеба.
Лиска сидела вполоборота, поджав одну ногу под лавку. Ее янтарные глаза следили за двором: на меже грелась козочка Белянка, щипля верхушки мышиного горошка, а куры деловито ворошили прелый лист под навесом сарая.
— Жарко овцам, — обронил Алексей, отодвигая пустую миску. — Вон, кудлатые в угол забились, языки вывалили. Пора руно снимать, пока репей в шерсть не полез да клещ не засел.
Две романовские ярки, подаренные Сидором, к началу лета обросли плотной шубой: серая ость вперемешку с тончайшим белым пухом стояла на боках в четыре пальца толщиной. В таком одеяле овцы натужно пыхтели боками, отказываясь от полуденного пойла.
— Ножницы на полке лежат, Сидор ковал, — подала голос Марта, собирая посуду. — Пружина тугая, я вчера оселком лезвия правила.
Для стрижки отвели ровную лужайку под тенью ветлы у ручья. Лиска расстелила на траве полотняный полог — чтобы остриженная шерсть не собирала сор.
Обычно стрижка овец в деревне превращалась в муку: пугливые ярки бились, орали, их вязали веревками по три ноги. Но на заимке все пошло иначе.
Потап зашел в загон хлева, не торопясь подошел к первой овце. Ярка шарахнулась к стене, но гигант опустился на солому, положил свою пудовую лапу ей на загривок и глухо, утробно заурчал в груди. Овца замерла, шумно втянула ноздрями медвежий дух и обмякла, позволив подхватить себя под брюхо, словно бессловесный куль.
Медведь вынес овцу на полог, уложил на бок, придержав передние ноги одной лапой — без веревок, с мягкой, несокрушимой надежностью.
— Держу, Николаич. Не шелохнется.
Алексей опустился на колени рядом.
Кузнечные ножницы-литовки легли в руку привычно: две широкие половинки из каленой стали, соединенные пружинящим кольцом.
— Смотри, Василиса, — наставлял Алексей ученицу. — Овечью шерсть нельзя кромсать как попало. Руно снимают цельным пластом, от паха к загривку. Лезвие ведешь плашмя по коже, концы чуть задираешь кверху, чтоб шкуру не прихватить. Повторно по остриженному не секи — мелкая сечка пряжу испортит.
Сталь мягко защелкала: чик-чик-чик.
Под лезвием ножниц густой серый войлок послушно расходился, обнажая чистую, розоватую кожу. От шерсти шибануло ядреным духом ланолина — овечьего жиропота.
Ярка лежала смирно под пудовой лапой Потапа. Алексей действовал споро: сначала выстриг пах и вымя, затем продольными проходами снял шерсть с бока, перевалил овцу через спину и за пять минут очистил второй бок.
С ярочки сошло сплошное руно — единый волнистый ковер фунтов в пять, снаружи серый от пыли, а изнутри ослепительно белый.
— Чистая шкура, — Василиса наклонилась ближе. — Ни язвочки.
— А это потому, что дегтярным мылом по весне мыли, — пояснил Алексей, осматривая складки у хвоста. — Но береженого бог бережет. Видишь у корня хвоста черные точки? Это власоед начинает виться. Пока единичный — не страшно, но на сырости мигом всю отару паршой покроет.
Он достал глиняную чашу с эмульсией: мыльный щелок с березовым дегтем и каплей можжевелового масла. Широким помазком Алексей густо промазал основание хвоста, подмышки и область за ушами.
Следом пошли копыта.
Пока овца лежала на боку, Алексей достал кривой копытный нож. За зиму роговой башмак на копытцах отрос, загнулся внутрь подошвы тонкими лопастями, под которыми копилась грязь.
— Лишний рог срезаешь до белой линии, — показал он Василисе. — Подошва должна стать плоской, чтоб вес на всю пятку ложился, а не на залом. Срежешь глубже — пойдет кровь, получишь копытную гниль. Оставишь залом — хромота обеспечена.
Закончив с первой яркой, ее отпустили. Облегченная овечка вскочила на ноги, смешно мотнула головой, непривычно худая без своей шубы, издала звонкое: «Бе-е-е!» — и бодро поскакала по траве.
Со второй овцой управились еще быстрее. В руках Марты и Василисы оказалось два великолепных романовских руна.
— Мыть сразу не станем, — Марта свернула пласты шерсти мездрой наружу. — Пусть жиропот день-два остынет. Потом в ручье на мостках замочим в теплом щелоке, на солнышке высушим — пряжа выйдет мягкая, как пух. Лиска, свяжем рукавицы Алексею к зиме?
— Свяжем, — отозвалась волчица. — И носки двойной вязки сладим.
Сумерки опустились на заимку прохладными пластами.
После стрижки овец руки Алексея и девушек покрылись плотной пленкой ланолина — овечий жир не брала холодная вода. В сенях растопили умывальник: Марта налила горячей воды из банного котла, достала свежий брусок янтарного мыла с календулой.
Мыло мылилось туго, но жир смывало до скрипа. Лиска первая подставила узкие ладони под струю, с наслаждением оттирая пальцы:
— Мылится чисто… Никакой жижи не осталось, только мятой пахнет.
Потап мылся во дворе у колодца. Медведь наотрез отказался заходить на ночь в избу: для его густой шерсти даже проветренная горница была чересчур душной. Он сладил себе ночлег под навесом сеновала, прямо на клеверных пластах. Сгреб охапку сухого донника, бросил сверху старый тулуп, лег на спину, закинув лапы за голову, и затих. Огромная туша его дышала мерно, словно вросший в землю валун.
В избе поужинали наскоро: холодным парным молоком, краюхой ржаного хлеба и свежим сыром. Василиса ушла в деревню еще засветло, унося туесок с девясилом для бабки Акулины.
Когда плошку на столе задули, Алексей лег на широкие липовые нары. Марта привычно легла справа — теплая, пахнущая сливочным маслом, она прижалась к его плечу, положив ладонь ему на грудь. Лиска юркнула под полотно слева, оплела его бедро ногой, ткнулась носом в шею и тихо заворчала. А Тайга примостилась в ногах, свернувшись тугим пятнистым валиком.
В избе стояло спокойное дыхание дома.
Утро началось с ровного плеска воды за тыном.
Алексей вышел на крыльцо на заре. Воздух был чист и звонок, над ручьем висел пар.
Потап уже был на ногах. Медведь стоял по колено в воде на перекате, чуть выше мыльни, разглядывая русло.
— Мелеет протока, Николаич, — пророкотал Потап, не оборачиваясь. — Жара простоит еще седмицу — ручей в нитку вытянется. Гряды поливать будет нечем, да и в мыльню воду ведрами таскать придется.
Алексей спустился к воде, зачерпнул горсть галечника:
— Мысли какие?
— Плотинку сложить надо, — медведь указал на два гранитных уступа по берегам. — Вот тут, в сужении. Поднять воду на два штыка. И желоб пустить деревянный прямо к огороду. Вода сама пойдет, самотеком.
Мысль была верная, толковая, хозяйская. Алексей оглядел берег, прикинул ход воды и напор:
— Обычную насыпь весенним паводком снесет.
— Не снесет, — мотнул головой Потап. — Мы ее на фашинах свяжем. Из ивняка вязки скрутим, камнем пригрузим, а меж ними глину с дерном набьем. Вода сквозь прут пойдет — только крепче заилит.
Работа закипела после завтрака.
Пока солнце не поднялось высоко, Лиска и Марта ушли в прибрежные заросли тальника: волчица рубила прутья ивы, а Марта вязала их в плотные пучки-фашины толщиной в бедро.
Алексей и Потап встали в русло.
Потап спускался в омут под яром, под водой нащупывал замшелые валуны в три-четыре пуда весом, обхватывал лапами, отрывал от донного ила и легко выносил на отмель.
Основание плотинки выложили из самых массивных камней, заклинив их между скальными щеками. Следом легли ивовые фашины, пересыпанные щебнем. Алексей лопатой подрезал пласты синей глины со дна оврага, забивая пустоты между прутьями.
К полудню ручей уперся в преграду. Вода поднялась на добрых пол-аршина и тихо перелилась через уложенный по центру лиственничный брус, образовав чистый водопад.
Сверху Потап приладил водовод: две сосновые жердины, выдолбленные желобом, соединенные встык на козлах. Струя воды с журчанием побежала по гладкому дереву прямо к коробам огорода, срываясь в приемную кадку.
— Ну вот, — Потап отер мокрые предплечья, оглядел перелив и усмехнулся в бороду. — Теперь пусть хоть суховей дует. Вода под рукой.
Едва они успели омыть ноги от глины, как у плетня послышался стон.
На дорожке показалась телега с мельницы. На облучке сидел сам Панкрат, но держался мельник неестественно прямо, втянув голову в плечи. Сзади, у самого затылка, из-под наспех прилепленного подорожника виднелась багровая, лоснящаяся опухоль величиной с блюдце.
— Николаич… — простонал мельник, не поворачивая головы. — Помираю… Шею огнем жжет, челюсть свело — краюху хлеба с утра разжевать не могу! Жернова встали… Спасай!
Алексей заглянул мельнику за ворот.
Диагноз был очевиден: карбункул затылочной области, в народе прозванный «огневиком». Натертая мешком и пропотевшая кожа воспалилась в десятке волосяных фолликулов. Инфильтрат спаялся в единый узел деревянистой плотности, а в центре уже виднелось несколько гнойных пробок — «решето», готовое прорваться внутрь к фасциям шеи.
— В лазарет, Панкрат. Живо, — Алексей взял лошадь под уздцы. — Садись на скамью, головой на стол ложись. Потап, помоги ему сойти, его от жара шатает.
Медведь бережно ссадил кряхтящего мельника с телеги и завел в покой.
В лазарете Алексей действовал без промедления.
— Василиса! — девка, только что прибежавшая из села, встала у верстака. — Ланцет широкий, спирт, соляной взвар, корнцанг и чистое полотно.
Панкрата уложили на живот на смотровой стол, под лоб подложили войлочный валик. Шея мельника пылала жаром.
— Терпи, Савельич. Огневик мазями не лечат, тут верхушку сносить надо, чтоб нутро очистить.
Алексей щедро залил кожу спиртовым настоем календулы. Взял прокаленный ланцет.
По правилам гнойной хирургии карбункул требовал широкого крестообразного разреза через всю толщу инфильтрата до здоровой фасции.
Первый разрез пошел продольно — от границы волос вниз на три пальца. Ткани заскрипели под сталью, хлынула темная кровь пополам с гноем. Панкрат взвыл в валик, вцепившись пальцами в края стола.
— Держи натяг, Василиса, — бросил Алексей. Второй разрез рассек инфильтрат поперек, раскрыв четыре лоскута.
Полость обнажилась. В глубине сидели серые сухожильные перемычки — некротические стержни, перекрывавшие отток.
Алексей корнцангом и пинцетом аккуратно удалил все омертвевшие ткани, не оставляя карманов. Обильно промыл рану крепким соляным взваром ромашки — соляной раствор заставил капилляры сбрасывать сукровицу наружу, вытягивая заразу из глубин.
— Всё, Панкрат. Стержни вынул, огонь потушили.
Алексей заложил под лоскуты полосы льняной ткани, пропитанные дегтярным мылом и мазью на барсучьем сале с прополисом, чтобы края не спаялись раньше времени, и наложил круговую повязку на шею.
Мельник лежал на столе, натужно, прерывисто переводя дух, но лицо его разглаживалось. Свинцовое давление ушло.
— Господи… — прошептал Панкрат. — Отпустило… Будто клещи с затылка сняли. Дышать могу…
— Три дня повязку не трогать, — наставлял Алексей. — Завтра придешь на перевязку, фитили сменю. Муку с шеи мыть каждый день, воротники менять. Василиса тебе взвара ромашкового нальет — пить по кружке трижды в день.
Мельник с трудом сел, посмотрел на Алексея с мужицкой благодарностью:
— С меня, Николаич, два мешка крупчатки и мешок отрубей для поросят. А еще… — Панкрат покосился на Потапа, — на твоем новом водоводе я малое колесо наладить подсоблю — зерно дробить прямо у ручья станете, чтоб на запруду не таскаться.
— По рукам, Савельич, — Алексей пожал его широкую руку. — Ступай домой, отлежись.
Когда скрип телеги Панкрата затих, солнце уже покатилось к верхушкам ельника.
По новому деревянному желобу мерно бежала вода, наполняя бочки у огорода. В воздухе пахло ивой, сырой глиной и березовым теплом из печи.
Марта вынесла на крыльцо миску со свежими огурцами — первыми, хрустящими, снятыми с теплой гряды. Лиска сидела на перилах, щурясь на закат, а Тайга лениво щелкала зубами за стрекозой. Потап присел на бревно, взял огурец, с хрустом переломил пополам и довольно заурчал в бороду.
Алексей облокотился на перила веранды, глядя на гладь поднявшейся запруды. Хозяйство обрастало камнем, деревом и водой, превращаясь в крепкий механизм, в котором для каждого дела и каждого сердца находилось свое надежное место.
Поделится в соц.сетях
