Атомщик. 1939
Аннотация
Он строил атомные станции в 21 веке, а потом попал в 1939 год. Через полгода начнется Вторая Мировая, через два года Великая Отечественная. А что, если там в прошлом тоже построить реактор. И бомбу. Раньше всех в мире.
Если получится, если успеть, если не помешают ни свои, ни чужие…
П.с. Может, бахнем?
Автор: Антон Емельянов
Цикл: Атомная война
Если получится, если успеть, если не помешают ни свои, ни чужие…
П.с. Может, бахнем?
Автор: Антон Емельянов
Цикл: Атомная война
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Я умер.
Сдал уже третью в моей жизни атомную станцию в Африке, а потом... Взрыв по дороге домой, тут это бывает. И я неожиданно оказался в незнакомом коридоре.
Скрипучие доски пола с облезающей краской, выкрашенные в синий стены, страшная головная боль и мысли. Первая: я – это больше не я. Совсем! Вторая: вротмненогиэтотчертовцирккудаделиськлоуны! В общем, ругаться очень захотелось. А потом в мозгах словно бомба взорвалась, докидывая к жизни чужие двадцать лет. Я – Виктор Игоревич Антонов, сын замначальника Ленинградского НКВД, студент ЛФТИ... Нет, Ленинградского технологического, третий курс. А в ЛФТИ я хочу устроиться после учебы и сейчас даже прохожу там практику. Не женат, образ жизни – распутный, характер – сволочной. Большинство людей вокруг терпели меня исключительно из-за отца, вот только вчера вечером его арестовали. Вчера – это 24 февраля 1939 года! Подумал, и на этот раз даже ругаться не захотелось. Некогда – новые мысли продолжали занимать собой все доступное место.
Так что там было дальше? Сразу после ареста мать с сестрой тут же собрали вещи и уехали в Москву, к дедушке – они давно договаривались, что тот прикроет в случае чего. А я устроил скандал и отказался: не хотел верить, что все изменилось, пришел в институт и... Слухи уже пошли. Клещев и Ломидзе, до этого ходившие за мной хвостом, сделали вид, что не узнают. Мне из будущего было плевать на это предательство, а вот сам Антонов-младший оказался поражен до глубины души. Сколько он их прикрывал, сколько помогал, как самим, так и их семьям. А тут одна ошибка, и они сразу отвернулись.
– Антонов! Вот ты где!
От новых воспоминаний еще подташнивало, но тело инстинктивно обернулось на звуки своей фамилии. Ко мне, злобно сверкая глазами, шел какой-то толстяк. Вспомнил. Игорь Кудрявый – я бил его все три года, что мы учились вместе. Иногда не бил, просто выводил из себя. Пару раз до слез. Дежурная шутка: как настоящий пролетарий может быть таким толстым.
– Теперь не сможешь спрятаться за папашу! – Кудрявый подошел вплотную и со всей силы приложил по морде.
Потом еще и ногами добавил. Чудо, что ничего не сломал, а то веса ему для этого точно хватало. А вот опыта нет, работал на одном энтузиазме. Через несколько секунд его все-таки оттащили в сторону – и вот здесь энтузиазмом уже даже не пахло.
– Не стоит марать об такого руки, – короткостриженый крепыш сплюнул в мою сторону. И этого тоже помню. Андрей Покровский, поступил в институт после армии, вся семья потомственные рабочие на Кировском. Идеальный представитель класса-гегемона, чьи фотографии так удобно ставить на передовицу институтской газеты.
Презрительно морщась, он увел Кудрявого, оставив меня на полу. Ко мне же из наблюдавших за сценой студентов так никто и не подошел: все смотрели как на пустое место. Я же говорил – характер сволочной. Даже немного их понимаю. Разве что один взгляд немного цепанул: Ирка Гоглидзе. Красивая. Антонов не раз подходил к ней раньше, предлагал встречаться, а она отказывала. Сейчас же у нее на лице на мгновение мелькнуло сочувствие и тут же пропало... Я поднялся на ноги и облокотился на стену.
Голова еще немного кружилась, но удар толстяка словно помог окончательно прийти в себя, поверить, что все это не кажется...
С другой стороны, а что тут невероятного? Будто я книжек про попаданцев не читал? Читал, и всегда восхищался теми, кто сумел помочь своей стране. Вот только: меня всегда смущало, как они старались действовать исподтишка, словно боясь принять ответственность за свою силу. Мол, получилось – хорошо, нет – я сделал все, что мог, а накосячили это уже местные... Хуже всего были те, кто и вовсе погружался в повседневную суету, отказываясь от данного им шанса. Высокопарно? А вот посмотрим, что у меня получится и тогда проверим, есть у меня право так думать или нет.
Мозги заработали немного быстрее.
Итак, сейчас февраль 1939 года, я студент с подпорченной кредитной историей. Что я могу? Продолжить учиться. Да, будет непросто, но с моими мозгами точно справлюсь. Потом война: если успею себя проявить, то на фронт не отправят, останется вовремя уехать из Ленинграда и... Внутренний Антонов согласно кивал на план, а вот я сам даже продолжить не смог. Противно.
– И что тебя эта ситуация ни капли не смущает? – внутренний голос заставил меня дернуться.
Не от неожиданности. На самом деле, когда годами сидишь в тысячах километров от дома, когда не то, что поговорить, даже помолчать не с кем – беседы сами с собой это вполне закономерный итог. Кто-то спивается, кто-то вот заводит личную шизофрению. Просто в глубине души надеялся, что она сюда не переберется. Но кто же ее остановит?
– Я все помню, – пожал плечами. – Свою жизнь, его жизнь. В чем тут сомневаться?
– Живи для себя. Это не предательство, ты ничего не должен этим людям.
– Уже жил так... Не самая плохая жизнь, но и не мечта. Я могу больше.
– Значит, решил, что оказался тут с великой миссией? Теперь поедешь на ближайшую гору искать каменные таблички? – вот такая у меня шиза, циничная.
– Не юродствуй.
– Тогда не ври себе.
– Да, я хочу верить, что оказался тут не просто так.
– Хочешь верить или веришь?
– Хочу. Чтобы верить, надо все-таки больше информации.
– И что дальше? Если сбегать от войны ты не будешь? Зная будущее, можно подсказать пути развития технологий. Союзу и всем его жителям это поможет.
– А поможет ли? Если в марте 1953-го все случится так же, как и случилось, то разве пара лишних процентов в ВВП что-то изменят? Я вот думаю, и 91-й год после этого никуда не денется.
– Тогда иди к Сталину. Не боишься же? Расскажешь все, лично займешься воспитанием тех, кто не продаст идею.
– Я не учитель.
– Хоть где-то тебе хватает здравого смысла. Но тогда что? Учти, если еще сегодня ты сможешь воспользоваться положением Антонова-старшего, то вот завтра станешь уже обычным человеком. Даже немного хуже.
– Подожди, – кажется, я поймал какую-то мысль. – Что я умею делать лучше всего?
– Сходить с ума.
– Нет, я умею строить атомные станции.
– И ты хочешь?
– Построю ее здесь и сейчас.
– Да ты понимаешь, что будет после этого?! Выход на бомбу, такая сила в руках только у одной страны, да еще и до того, как мир успеет ощутить ужас Второй Мировой? Ты ведь хочешь до нее успеть? Впрочем, это в любом случае невозможно!
– На самом деле, ничего сложного. Вспоминай, Ферми через 5 лет просто сложит в кучу урановые и графитовые слитки, и этого хватит, чтобы запустить первую самоподдерживающуюся реакцию и начать Манхэттенский проект.
– У тебя нет ресурсов и влияния, что были у Ферми. Помнишь же, несколько тонн урана...
– Мне не нужны его влияние и ресурсы. Вместо этого я точно знаю, что нужно и, вложившись в технологию, могу собрать прототип почти на коленке.
– Не смеши.
– Не станцию! Прототип! Вместо куба со сторонами пятнадцать метров, если использовать правильную компоновку, отражатели, ТВЭЛы, мне потребуется в сотни раз меньше урана.
– Все равно на коленке не соберешь.
– Я помню все необходимые формулы, могу рассчитать минимальную критическую массу. При обогащении в 20 процентов, нам хватит и килограмма. Хорошо, с учетом утечек нейтронов больше, но в любом случае это килограммы, не тонны.
– Ладно, допустим ты привезешь руду из Ферганы...
– Спасибо, что напомнила, где ее искать прямо сейчас.
– Кстати, почему в женском роде? Я думал, ты считаешь меня своим вторым «я».
– Шиза – женский род. Но ты продолжай.
– Убедил, вернемся к делу. Допустим, ты привез руду. Радиевый институт Хлюпина ее переработал в оксид урана в слитках. А вот дальше тупик. Чтобы обогатить уран до твоих 20%, да даже до 5% тебе нужны газовые центрифуги.
– Фриц Ланге уже эмигрировал в СССР и как раз в этом году подал заявку на многокамерную центрифугу.
– Их надо дорабатывать, в реальности прототип собрали только в 1945-м. Но не это твоя главная проблема: даже если разработку чудом получится ускорить, чтобы запустить такие центрифуги и поддерживать процесс потребуется несколько гигаватт электричества. Гигаватт! А это потребление всего Ленинграда за несколько месяцев. Тебе их никто не даст.
– Вот это проблема, но в рамках прототипа можно и упростить задачу. Уберем обогащение, компенсируем его размерами установки. Даже так с нормальной инженеркой реально уложиться в полсотни килограммов.
– Согласна, это вариант. Переплавить даже несколько десятков тонн обычной руды, чтобы получить оксид урана, будет проще, чем обогатить даже один его килограмм. Останется сущая мелочь: достать все остальное. Где, например, будешь брать бериллий?
– Завод «Светлана».
– Графит? Трубки?
– Ты же сама знаешь ответ. Здесь в моем институте работают Иоффе, Курчатов и другие ученые. Для обычного урана требования по содержанию бора в графите будут не такими жесткими – найдем. А если повезет, то тут и цирконий будет.
– А дальше? Возьмешь с Кировского турбину?
– КПД 29 процентов, с одного мегаватта получим на выходе 290 киловатт. Двадцать направим себе на работу оборудования, чтобы ни от кого не зависеть, остальное можно будет передать городу.
– Безопасность? Ты собрался строить реактор в Ленинграде.
– Прямо рядом с нами как раз копают Техноложку.
– Хочешь захватить кусок метро?
– Там меньше людей, сделаем ловушку расплава, чтобы не вышло, как в Чернобыле. Плюс удобно, что рядом Нева: будет проще отводить тепло и опять же держать воду на случай непредвиденных обстоятельств.
– В общем, ты уверен в себе?
– Да...
Шиза не ответила, а головная боль окончательно отступила. Я хлюпнул носом, оторвался от стены и пошел в туалет вытирать натекшую на половину лица кровь. Удачно, что одежду не испачкал. За пять минут получилось привести себя в порядок, а потом пришла пора действовать. Учитывая, что Антонов-старший работал в НКВД, то там уже точно все знают о его аресте. Ведомство Ежова – нет, уже Берии – как место, где найти помощь, вычеркиваем. В обком и горком тоже нет смысла соваться, остается – Горсовет. Но даже туда лучше идти не с пустыми руками.
Память Антонова подсказала направление, и я, протолкнувшись мимо старающихся не смотреть на меня студентов, направился для начала в гости к «папе-Иоффе».
***
Абрам Федорович Иоффе считал себя открытым человеком. Многие молодые ученые спокойно приходили к нему в гости, зная, что он всегда их выслушает и даст дорогу светлой идее и не менее светлой голове. Но вот того, что к нему заглянет всего лишь студент он не ожидал. Особенно, что тот устроит вторжение, пока его нет на месте – и как только мимо Клары Никифоровны прошел? Еще и доску его оккупировал.
– Что вы тут делаете? – Иоффе задал вопрос своим строгим голосом, от которого порой вздрагивали даже в Смольном.
– Сейчас, одну минуту, – реакция студента оказалась совсем не такой, как он ожидал.
Иоффе начал вглядываться в записанные молодым человеком формулы. И чем больше он смотрел, тем интереснее это становилось.
– Вы пытаетесь записать математическую модель деления урана? – спросил он, как только студент закончил писать.
– Да, разрешите начну сначала, – молодой человек был спокоен совсем не на свои двадцать лет. Впрочем, так было лишь любопытнее. – Для начала спасибо Отто Гану и Фрицу Штрассману, что два месяца назад практически доказали, что уран при бомбардировке его нейтронами делится на более легкие элементы, выделяя энергию. Е равно эм цэ квадрат – разница в массе элементарных частиц колоссальна, и энергии выделяется очень много.
– Можно без общеизвестных деталей, – Иоффе решил проверить, как студент отреагирует на стрессовую ситуацию. И тот справился: мысленно что-то прикинул и продолжил, постепенно перестраивая заготовленную речь на более резкую и конкретную.
– В прошлом месяце Лиза Мейтнер и Отто Фриш выпустили статью в «Нейчер» и назвали этот процесс делением ядра. Более того они вывели его энергию. Увы, у нас еще нет в наличии этого выпуска, но их расчеты совсем несложно повторить. Возьмем «ню» – количество нейтронов, что выделяется при этой реакции, и его значение 2,4-2,5 дает нам понимание того, что раз запущенный процесс сможет продолжаться уже самостоятельно.
– В теории.
– В теории мы получаем базовую формулу: количество нейтронов в определенном поколении будет равно начальному количеству нейтронов, умноженному на коэффициент размножения. Остается добавить фактор времени, для этого введем число Эйлера и натуральный логарифм нашего коэффициента.
– Дальше вы переводите в дифференциальное уравнение и решаете методом разделения переменных, – взгляд Иоффе скользнул дальше.
– И на основании этого мы можем рассчитать конкретное количество энергии, что дает нам каждое деление – 200 мегаэлектронвольт. И, главное, выделить три основных способа поведения реакции. Когда коэффициент деления меньше единицы – она затухает, когда реакция критическая, то есть примерно равна или чуть больше единицы – мы получаем возможность стабильного выделения энергии и потенциал для особого вида электростанций. Ну и третий вариант...
– Когда реакция надкритическая, – голос Иоффе стал тише. – Экспоненциальный рост и основа для создания бомбы нового поколения.
Не зря в прошлом году на Президиуме Академии Наук СССР он настаивал на создании постоянной комиссии по атомному ядру. И да, на это направление бросили новые силы, но достаточно ли их будет, если вон уже студенты начинают понимать, к чему это ведет? Точно, на будущей конференции в Харькове нужно будет обязательно об этом рассказать. Возможно, если темой заинтересуются не только ученые, но и армия с НКВД, то дело получится сдвинуть с мертвой точки. Все-таки в той же Германии или Соединенных Штатах вопросу уделяли гораздо больше внимания.
Неожиданно Иоффе вспомнил, что знает стоящего перед ним студента. Мысли об НКВД, видимо, освежили память. Значит, перед ним сын замглавы Ленинградского отделения. И он, конечно, неплохо себя показал, но вряд ли сам до всего этого додумался. Точно нет! А вот его отец... Очень похоже на попытку навести мосты и заодно пристроить не самого путевого отпрыска. Абрам Федорович не очень любил попытки подменить талант протекцией, но ради дела...
– И чего вы хотите? – осторожно спросил он, когда студент закончил выступление.
Впрочем – поправил сам себя Иоффе – если Антоновы захотят делать бомбу, то тут он будет вынужден им отказать. В некоторых вопросах точно не стоит спешить... Он сам не заметил, как начал себя накручивать, злиться и уже был готов от греха подальше и вовсе закончить этот разговор, но студент снова его удивил.
– Я хочу с вашей помощью собрать прототип электростанции, работающей на атомном принципе. Небольшую, – он показал еще несколько расчетов, на этот раз на бумаге. – На 1 мегаватт нам для поддержания реакции потребуется 43 килограмма оксида урана. И насколько мне известно руда, которую сейчас добывают для Радиевого института в Фергане, как раз его содержит. Немного, где-то всего 0,1-0,5 процента, но сорока тонн, что влезут как раз в один новый железнодорожный вагон, нам хватит с головой.
– Кажется, такие запасы там есть прямо сейчас, но у нас нет свободного транспорта, – задумался Иоффе.
– Вопрос с транспортом я решу в Горсовете, – отмахнулся Антонов-младший, словно это была сущая мелочь. Что ж, связь с НКВД после такого стала очевидной, и Иоффе окончательно успокоился.
Эта контора иногда действовала странно, иногда жестко, но... Если она была на твоей стороне, на нее можно было положиться.
– Мне нужен будет запрос от ЛФТИ на доставку урана, – Антонов дождался кивка Иоффе и продолжил. – Также нужно будет достать чистый графит без примеси бора, который иначе остановит нашу реакцию. Для этого хотел бы заранее зарезервировать вакуумные печи ЛФТИ.
– И что вы хотите сделать? – Иоффе не знал об опасности бора для разделения ядра. Похоже, еще одна из находок НКВД.
– Температура 1200 градусов плюс хлорирование, почти как при создании анодов для сверхмощных радиоламп.
– Будет, это несложно.
– Также напишите записку для завода №211, от них нам потребуется 320 килограммов бериллиевых отражателей, чтобы обложить стенки будущего реактора.
– У «Светланы» они есть?
– Они используют его для рентгеновских трубок, так что за две недели, что к нам едет уран, точно должны справиться и с нашим заказом. Так, дальше, – студент задумался. – Цирконий с Урала, забронировать заказ для изготовления из него трубок на Кировском. Еще для контроля нам понадобятся фотоумножитель ФЭУ-1...
Иоффе мысленно заметил, что на этот раз Антонов ничего не сказал о чистоте металла. Значит, примеси гафния в цирконии будут не так критичны, как бор[1]. Эх, столько всего хотелось спросить, но... Не со студентом же обсуждать технические нюансы.
– ФЭУ-1 есть на складе, – продолжил разговор Иоффе.
– Прекрасно, тогда еще реле от зенитного прожектора, кажется, быстрее сейчас ничего нет. Бор-кадмиевые стержни для аварийного прерывания процесса. И бетон с бор-алюминием для защитной подложки...
Студент замолчал, Иоффе тоже задумался. Появление связанных с бором стержней и бетона, с учетом заявленной выше опасности этого химического элемента для реакции, явно говорило о том, что в проекте заложены и элементы системы безопасности. Это тоже подкупало. Впрочем, что было важнее всего: институт использовал только собственные ресурсы, а во всем остальном можно было положиться на Антонова-старшего... И тому бы поскорее выйти на личный контакт, потому что Иоффе хоть и готов был подождать. Но немного!
Он написал все запросы, что от него попросили, и передал их студенту. Эх, если бы в молодом Советском государстве каждый мог все так просто решить, просто попросив то, что ему нужно.
***
Я выдохнул. Поход в гости к «отцу советской физики» оказался на удивление удачным. Если честно, то думал, что ученый просто размажет меня вопросами, откуда взялись те или иные формулы и граничные показатели, но... Он просто заинтересовался и дал свое согласие на старт нового проекта в случае, если я добуду все, что обещал.
Кажется, он в меня до конца не поверил. А вот я не сомневался, что все получится. После недавних чисток бюрократического аппарата Ленинграда при личном участии товарища Жданова некоторые просто боялись лишний раз поднять голову, а я вот, наоборот, считал, что в подобных условиях как раз и можно развернуться.
– Антонов! – на выходе из института меня окликнули два парня в потрепанных синих куртках. Кажется, бывших спецовках. Мгновение и память подсказала, что эти тоже раньше были в списке моих жертв. А это значит что? До них дошли последние новости, и меня снова собрались бить.
– Прошу прощения! Никак не могу позволить себе портить одежду кровью! – я протолкнулся сквозь столпившихся на входе студентов.
Не знаю, откуда взялось это неожиданное веселье, но мне на самом деле хотелось хохотать, пока бежал от двух пыхтящих у меня за спиной парней. Видимо, правы оказались те, кто говорил, что тело определяет сознание. Помолодел, гормоны зашалили, и мысли сразу же понеслись вскачь.
Я добежал до почти отъехавшего от остановки трамвая. Дернул за деревянную ручку, открывая двери – тут они полностью на мускульной тяге, никакой автоматики. Внутри меня встретил суровый взгляд кондуктора, но я засунул руку в карман, нашел пятнадцать копеек и получил свой билет. Вот меня и простили. Трамвай тем временем неспешно тронулся, а за окном остались две недовольные физиономии.
Что интересно: они ведь тоже могли успеть заскочить внутрь, но, кажется, просто не захотели тратить на это деньги. Я обратился к памяти Антонова-младшего, а пятнадцать копеек это много? Как оказалось, не особо. Разнорабочие на Кировском получали по 150 рублей, токари и слесари высоких разрядов до 500, мой отец... Отец Антонова получал и вовсе 2000 рублей. На этом фоне стоимость проезда была почти незаметна. Может быть, дело в том, что это студенты?
Память тут же выдала: моя стипендия – 150 рублей, на четвертом курсе вырастет до 200. А у крепыша Покровского и вовсе сталинские пять сотен. В итоге мелочность моих преследователей показалась даже обидной. Впрочем, не мне жаловаться. Я пожал плечами, с трудом удержался от того, чтобы не помахать им на прощание и сосредоточился на виде из окна. Пока трамвай ехал в сторону центра, где в здании Мариинки расположилась моя следующая цель, Горсовет, оставалось просто ждать.
Ну и заодно изучать мир, в котором я оказался. Интересно же.
---------------------------------
[1] На самом деле очень критичны, но науке в 1939 это еще не известно, а главный герой не учел, что разделять гафний и цирконий еще не научились. Впрочем, если бы это была единственная проблема, что вылезет в процессе...
Поделится в соц.сетях
