Сын Татуина
Аннотация
Это история о том, что бы произошло с Энакином если бы Уотто не выиграл семью Скайуокеров.
Юный Энакин путешествует с джавами, познает мир и Темную сторону силы.
Автор: Plastic Doll
Цикл: Сын Татуина
Юный Энакин путешествует с джавами, познает мир и Темную сторону силы.
Автор: Plastic Doll
Цикл: Сын Татуина
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Два солнца Татуина заходили за горизонт, окрашивая пустыню в цвет пролившейся крови. В тронном зале Гардуллы Хатта пахло жареными илезианскими белыми червями, спайсом и застарелым страхом. На возвышении, утопая в подушках, восседала хозяйка дворца — огромная, сочащаяся слизью туша. Её хриплое бурчание вибрировало в стенах из песчаника.
Сегодня у Гардуллы было дурное настроение. Ставки на гонках не сыграли. Контрабандисты Черного солнца сорвали поставку оружия. Хатту требовалось зрелище — жестокое, возвращающее вкус к жизни.
В центре зала, вмещавшего сотни разумных — от молчаливых наемников и пьяных контрабандистов до испуганных рабынь и высокомерных гостей со всей Внешней Расширяющейся зоны, — прямо перед глубокой ямой, уходящей в скалу, стояли двое. Шми Скайуокер: бледная, с искусанными губами, но с прямой, словно натянутая струна, спиной. И её восьмилетний сын Энакин. Мальчик тяжело дышал. Его маленькие кулаки были сжаты так, что побелели костяшки. Сзади стоял огромный гаморреанец, который небрежно, но крепко держал ребенка за плечо.
— Ты думала, что твоя скрытая дерзость останется безнаказанной, рабыня? — проговорил переводчик-дроид, озвучивая утробный хохот Гардуллы. — Ты не подготовила мой коллекционный катер к вылету. Твое оправдание, что древний регенератор топлива остывает три часа, не интересует великую Гардуллу. Ты слишком много думаешь о законах техники и слишком мало — о воле своего хозяина. Свобода на Татуине принадлежит только Хаттам. А рабы принадлежат пустыне.
Из глубины ямы донесся сухой, шуршащий скрежет когтей по камню и утробный свист. Крайт-дракон. Гардулла вырастила этого монстра в подземельях, подкармливая его теми, кто посмел выказать неуважение.
— Мама... — прошептал Энакин, делая шаг вперед. Лапа гаморреанца на его плече сжалась сильнее — так, что хрустнули кости, — и заставила мальчика замереть на месте. Слезы беспомощности брызнули из его глаз.
— Всё хорошо, Эни. Не смотри туда, слышишь? — голос Шми был тихим, но удивительно ровным. В её глазах не было страха перед чудовищем — только разрывающая сердце нежность к сыну. Она знала, что этот день мог настать. На Татуине жизнь раба стоит меньше глотка чистой воды.
Второй охранник ткнул Шми электропосохом в лопатку. Разряд заставил её вскрикнуть. Женщина покачнулась, теряя баланс на самом краю бездны.
— Нет! — закричал Энакин, дергаясь всем телом. Наемник держал его мертвой хваткой. — Отпустите её! Гардулла, я сделаю всё! Я починю любой катер, я буду работать день и ночь! Не надо!
Гардулла лишь мерзко заклокотала, махнув массивной лапой.
Из темноты ямы показалась голова крайт-дракона, покрытая бронированными шипами. Его желтые, лишенные век глаза сфокусировались на фигуре женщины. Тварь раскрыла пасть, усаженную сотнями острых зубов, и выдохнула облако зловонного пара.
Шми в последний раз посмотрела на сына. В этом взгляде было всё: любовь, нежность и безмолвная просьба — живи.
Охранник столкнул её вниз.
Время словно замедлилось. Энакин видел, как мать падает в темноту. Он слышал глухой стук её тела о выступы скалы. Слышал торжествующий рев крайт-дракона. И хруст. Короткий, страшный хруст, который оборвал всё существование мальчика.
В этот миг внутри Энакина Скайуокера что-то с щелчком переломилось. Невидимая плотина, сдерживавшая первобытный океан энергии, разлетелась в щепки. Его душа схлопнулась в черную дыру.
Мальчик не закричал. Но импульс, вырвавшийся из него, совершил нечто невозможное с самой тканью пространства и времени.
Время остановилось. Для всех, кроме него.
Звук хруста костей его матери, едва начав формироваться, застыл в воздухе мертвой, оборванной частотой. Хохот Гардуллы замер на полуслове. Гаморреанец, державший Энакина за плечо, превратился в неподвижную каменную глыбу. Десятки гостей в зале застыли живой галереей манекенов. Глаз крайт-дракона в темной яме замер в вечном, недвижимом моргании. Каждая молекула воздуха потеряла кинетическую энергию. Вселенная вокруг ребенка превратилась в трехмерную, статичную картину.
А затем физика застывшего мира перестала существовать.
Это не было сознательным актом воли. Восьмилетний мальчик не управлял этим — он был лишь проводником, через который выплеснулось горе, не имевшее иной формы выражения, кроме абсолютного уничтожения. Импульс Силы не взрывал и не крушил — он мягко, но неотвратимо, на квантовом уровне разрывал связи между атомами. Цепная реакция распада началась из глубины груди Энакина, где в пыль мгновенно обратился рабский чип-взрыватель. Невидимое сияние скользнуло по его коже, растворяя одежду и обнажая мальчика. Лапа застывшего стража на его плече истаяла, превращаясь в серо-зеленый туман. Волна аннигиляции потекла дальше, во все стороны.
Тысячи разумных существ разных рас плавно бледнели, превращаясь в парящие силуэты из триллионов органических молекул. Туша Гардуллы рассыпалась белесым дымом, прошитым золотыми созвездиями её распавшихся украшений. Стены, своды и скрывающееся в бездне чудовище превратились в единый хрустальный призрак из неподвижной кварцевой взвеси, парящей в абсолютной невесомости застывшего времени.
Ни одна частица не падала на землю. Слюна из пасти монстра, плоть и золото Гардуллы, камни потолка — всё висело в идеальной, пугающей невесомости. Форма дворца сохранялась, но сам он стал неосязаемым дымом.
Энакин медленно сделал шаг вперед. Его движения были единственным источником динамики в застывшем мире. Тело аккуратно раздвигало частицы на своем пути, и они просто оставались висеть там, оставляя в тумане идеальный силуэт его детской фигуры.
Он подошел к краю платформы — теперь просто плотного скопления молекул камня под его босыми подошвами. На его ладонях не было ни капли крови, ни песчинки.
И тут время возобновило свой ход. Законы термодинамики и гравитации вернулись в мир одним оглушительным щелчком.
Но падать было уже нечему. В ту же секунду ночной ветер Татуина ударил в то место, где секунду назад стоял замок. Молекулы больше ничего не скрепляло — у них не осталось ни веса, ни сопротивления. Ветер не разрушил дворец. Он просто унес его.
За пару секунд тонны того, что было камнем, железом, Хаттом, чудовищем, тысячами живых существ, подхватило воздушным потоком. Разноцветный вихрь из серого, золотого и багрового тумана с тихим шипением сорвался с утеса и устремился в пустыню. Все молекулы растворились в атмосфере планеты, рассеявшись по дюнам на десятки километров вокруг. Не осталось ни обломков, ни пепла.
Осталась лишь гладкая, как зеркало, вершина скалы, которую ветер не смог забрать.
И посреди этой пустоты, на каменном плато под равнодушными звездами Татуина, на коленях сидел маленький обнаженный мальчик. Его светлые волосы развевались на ветру, а из глаз, в которых ещё не погасло чужое, тёмное золото, текли слезы.
То, что произошло в эту секунду, никуда не исчезло вместе с дворцом. Сила, прорвавшая плотину, осталась внутри него — не угасающим всплеском, а новой, постоянной частью его существа, такой же, как кровь или дыхание. Но форму, которую она приняла в тронном зале, дал не Энакин. Он не управлял ею — он был сломан ею, как сосуд, через который хлынуло горе, не имевшее другого выхода. Чтобы снова достичь такой мощи — или превзойти её осознанно, своей волей, а не агонией, — ему придется научиться её чувствовать и направлять. Это будет не вопрос новой трагедии. Это будет вопрос мастерства.
***
Время потеряло очертания, превратившись в монотонный, удушающий ритм. Шаг. Еще шаг. Обожженный солнцами мальчик шел через бескрайнее море песка, ведомый лишь остаточным эхом той ярости, что стерла с лица планеты дворец Хатта.
Его разум находился в глубоком, тяжелом замутнении. Сознание ребенка физически не могло переварить случившееся в тронном зале и инстинктивно захлопнулось, уступив место механизмам выживания. Он не помнил, сколько дней прошло. Он не думал о матери, не думал о рабстве, не думал о будущем. Было только палящее марево сверху, обжигающий песок снизу и невыносимая жажда.
Любой другой на его месте — даже взрослый, закаленный пустыней воин — давно превратился бы в прах. Обезвоживание должно было остановить его сердце в первые сутки. Обычный ребенок просто упал бы в дюнах. Но Энакин продолжал идти. Тёмная сторона, с которой он сросся в секунду гибели Шми, не покидала его — она теперь жила в нём постоянно, забирая остатки его чувств, но взамен давая противоестественную, лихорадочную стойкость. Сила больше не уходила и не таяла. Она просто молчала, свернувшись в глубине его существа, как зверь, насытившийся один раз и теперь дремлющий.
Он шел, полностью потеряв счет суткам. Жгучее марево сменялось ледяным ночным холодом, и обратно. Ветер швырял колючую пыль в его незащищенное тело. Кожа покрылась коркой соли и трещин, пальцы на ногах стерлись в кровь. Но Энакин не вздрагивал от перепадов температур. В глубине его глазниц по-прежнему тяжело светилось расплавленное золото — взгляд без зрачков, который видел не рельеф пустыни, а невидимые потоки энергии вокруг.
Сила, теперь навсегда поселившаяся в нём, вела его. Она дергала за невидимые нити, заставляя измученное тело переставлять ноги, когда законы биологии требовали упасть и умереть.
Дюны сменились каменистыми осыпями. На исходе одного из дней перед мальчиком выросли ржаво-красные скалы Джандленда — древнего, истерзанного ветрами горного массива. Энакин шел, не выбирая дороги, забираясь всё глубже в узкие каньоны, куда не заглядывали солнца. Здесь царила прохладная тень, но мальчику было всё равно — Сила тащила его вниз, под землю.
Он наткнулся на расщелину в скале, от которой веяло сыростью, и протиснулся внутрь.
Там царила абсолютная темнота. Но для глаз Энакина мрак не был преградой. Он медленно спускался по крутому, скользкому склону, уходя на десятки метров под поверхность выжженного мира, пока не оказался в скрытой от всего сущего пещере.
В центре зала, среди стен из черного камня, лежало ледяное подземное озеро — возможно, остаток океана, испарившегося тысячи лет назад.
Мальчик упал на колени перед зеркальной гладью. Он не думал, что вода может быть отравлена. Он просто опустил лицо в ледяную воду и начал жадно пить. Вода обжигала пересохшее горло, смывала запекшуюся кровь с губ, возвращала затуманенному разуму подобие ясности.
Когда жажда отступила, Энакин поднял голову. Вода пробудила дикий голод.
Мальчик огляделся. В дальнем конце пещеры, там, где со сводов капал редкий конденсат, скалы покрывали мясистые колонии фосфоресцирующих грибов. Они тускло светились зеленоватым светом.
Ведомый инстинктом, который теперь жил в нём постоянно, Энакин подошел к каменным наростам. Он срывал грибы грязными пальцами и целиком запихивал в рот. Они были горькими, склизкими, отдавали сырой землей и медью, но содержали влагу и плотный белок — всё, что требовалось истощенному организму. Он ел один гриб за другим, едва прожевывая, пока желудок, сведенный спазмом, наконец не наполнился.
Сытость пришла вместе со свинцовой усталостью. Напряжение, державшее его тело в узде на протяжении всей прогулки по пустыне, отпустило. Сила внутри него не исчезла и не ослабла — она просто затихла, свернувшись в глубине сердца тяжелым, спокойным комком, как зверь после охоты.
Энакин отступил на несколько шагов, привалился спиной к холодному камню и сполз на влажный мох. Глаза начали медленно закрываться, уступая место забытью. Перед тем как окончательно отключиться, мальчик свернулся калачиком, обхватив руками колени, и впервые за долгое время тихо выдохнул.
В тишине подземного мира, нарушаемой лишь редким стуком капель, Энакин Скайуокер погрузился в сон. Без сновидений. Без прошлого. Полностью свободный и полностью потерянный.
***
Пробуждение было резким.
Мальчик открыл глаза. Они светились тускло и ровно, как два тлеющих угля в темноте. Энакин не пошевелился. Он продолжал лежать на мху, свернувшись калачиком, но его обострившиеся чувства уже зафиксировали чужое присутствие.
В паре десятков шагов раздавалось тихое шуршание и приглушенный, гортанный писк.
Джавы.
Старьевщики поколениями знали об этом тайном озере и регулярно спускались в каверны Джандленда с пустыми канистрами, чтобы пополнить запасы воды. Но то, что они увидели у своего священного источника, парализовало их примитивный разум.
По законам Татуина, обнаружив в пещере голого восьмилетнего ребенка, джавы должны были мгновенно сообразить, какую выгоду можно из этого извлечь. Живой человеческий детеныш, пусть истощенный и обгоревший, — ценный товар на невольничьем рынке. Они должны были накинуть на него сеть и утащить в краулер на продажу.
Но никто из них не сделал ни шага вперед.
Энакин медленно поднялся на ноги. Нагой, покрытый коркой соли и запекшейся крови, он выглядел хрупким. Но воздух вокруг него вибрировал. Атмосфера в пещере стала тяжелой, удушливой — словно перед колоссальной грозой. Тёмная сторона, теперь неотделимая от него, глухо отозвалась на потенциальную угрозу, заставив стены каверны едва заметно задрожать.
Джавы почувствовали это на уровне чистых инстинктов. Их раса тысячелетиями училась прятаться от хищников пустыни. Но существо перед ними вызывало куда более глубокий, мистический ужас. От него веяло такой непостижимой мощью, что коротышки оцепенели.
Мальчик сделал один короткий шаг к незваным гостям. В нем не было страха. Тьма в его сердце ещё не знала страха. Его взгляд безжалостно сфокусировался на капюшонах джав.
Этого оказалось достаточно.
Самый крупный джава, шедший впереди с ионным бластером, выронил оружие с тихим испуганным писком. Тяжелый ствол со звоном упал на камни. В ту же секунду все трое старьевщиков одновременно упали ниц, вжимаясь лицами в сырой мох. Их тела мелко дрожали. Они закрывали ладонями свои оранжевые глаза, не смея смотреть, и издавали тонкие, умоляющие звуки на щелкающем наречии.
— Эья-хкиик, — расслышал Скайуокер в их бормотании.
Энакин посмотрел на брошенное оружие, затем на дрожащих коротышек. В его разуме, скованном скорбью, не было желания убивать их. Перестав быть угрозой, они перестали быть ему интересны.
Поняв, что их не собираются уничтожать, вожак группы, продолжая дрожать, медленно потянулся к заплечной сумке. Он достал оттуда запасной балахон из грубой коричневой ткани — точно такой же, в какие были одеты они сами. С поклоном джава протянул одежду вперед.
— Для... Эья-хкиик... — произнес он.
Энакин молча подошел и взял ткань. Что-то в нём — не Сила, а простой детский здравый смысл — подсказало, что это существо не собирается нападать. Мальчик натянул балахон через голову. Тяжелый капюшон упал на лицо, скрывая черты. В этом облачении, с лицом в тени, из-под которого светились два тусклых золотых пятна, Энакин стал внешне почти неотличим от самих джав — только с совершенно иной аурой.
Вожак, видя, что подарок принят, осмелел. Он поднялся, указывая в сторону туннеля на поверхность, и на ломаном языке, смешанном с общегалактическим, начал повторять:
— Утини... Утини... Краулер... Иди с нами... Утини...
Они звали его в безопасное нутро своего песчаного корабля. В их умах зародилась простая мысль: это грозное существо — могущественный шаман, тот, кого джавы назвали «Эья-хкиик», и оно могло стать частью их клана. Под защитой такого покровителя краулер станет неуязвимым для тускенов и бандитов.
Энакин посмотрел в темноту туннеля. Ему было всё равно — что краулер, что джавы, что весь Татуин. Но что-то в груди слабо отозвалось на это приглашение, указывая, что его путь лежит именно туда.
Мальчик сделал шаг к выходу, безмолвно приказывая джавам вести его. Коротышки радостно запищали, подхватили канистры и почтительно пошагали впереди, указывая дорогу своему новому, пугающему спутнику.
***
Внутри сэндкраулера пахло раскаленным металлом, машинным маслом и сухой пылью — запахами, которые Энакин знал с самого рождения. Гусеничный корабль джав оказался лабиринтом из узких замасленных коридоров и забитых хламом грузовых отсеков. Для клана старьевщиков появление мальчика стало священной тайной: его скрывали в глубине технических палуб, подальше от редких чужаков и торговцев.
Первые несколько дней Энакин почти не двигался, часами просиживая в темном углу ремонтного цеха под гул главного реактора. Но постепенно туман, сковавший его разум после трагедии, начал рассеиваться. Тяжелая скорбь никуда не ушла — она кристаллизовалась, превратившись в холодный фундамент его нового «я». Но сквозь неё начало пробиваться подавленное детское любопытство. Каким бы тёмным ни было его сердце теперь, ему всё ещё было всего восемь лет.
Сначала это проявилось в мелочах. Мальчику надоело ходить босиком и путаться в полах слишком длинного балахона. Оставшись один среди гор рассортированного утиля, он принялся рыться в ящиках, куда джавы сваливали одежду — снятую с погибших в пустыне путешественников или выменянную у контрабандистов. Среди тряпья нашлись плотные штаны из темной саржи и пара детских кожаных сапог на шнуровке — вероятно, они когда-то принадлежали ребенку богатых туристов со Среднего Кольца. Вещи сели почти идеально. Затянув шнурки и натянув сверху капюшон, Энакин впервые за долгое время почувствовал под ногами твердую опору.
А потом он потянулся к технике.
Это не было осознанным решением. Просто однажды, когда краулер мерно покачивался на дюнах, вожак клана робко положил перед мальчиком разбитый, залитый машинным маслом ретранслятор дальней связи от старого катера. Джавы не надеялись, что он его починит — они просто принесли реликвию в дар своему пугающему покровителю.
Энакин долго смотрел на искореженный металл. Внутри его груди что-то болезненно сжалось. Масляные пятна на полу их хижины, улыбка матери, её голос, просящий его отдохнуть после долгой работы, — всё это вспыхнуло в сознании с новой силой. Механика была единственным, что связывало его с прежней жизнью. Это было то, что он делал вместе со Шми.
Маленькие пальцы потянулись к плазменному паяльнику.
Джавы, затаив дыхание, наблюдали за тем, что произошло дальше. Мальчик работал без чертежей и сканеров. Его движения были неестественно точными и уверенными для восьмилетнего ребенка. Та же Сила, что стерла дворец Гардуллы, текла теперь прямо в схемы — но не сокрушением, а пониманием, спокойно и тихо, как вода вместо лавины. Он не просто видел детали — он чувствовал их структуру, улавливая микротрещины в кристаллах памяти и разрывы в медных дорожках. Мелкие гайки и шестеренки сами приподнимались с верстака и вставали на нужные места, будто живые.
Через полчаса ретранслятор, который весь клан признал безнадежным металлоломом, щелкнул, моргнул зеленым индикатором и выдал чистую голографическую сетку частот.
В отсеке раздался восторженный писк. Джавы начали взволнованно хлопать себя по бокам.
— Тики-тек! Тики-тек! Тики-тек! — радостно верещали они. Так они называли шаманов из легенд — тех, кто мог починить всё, что угодно.
С этого дня жизнь в сэндкраулере изменилась. Энакин начал проводить за верстаком целые дни. Из желания заглушить внутреннюю боль — или просто из пробудившегося азарта — он чинил всё, до чего мог дотянуться: дроидов-гонщиков, влагоконденсаторы, древние бластеры, сервоприводы самого краулера. В его руках всё оживало и работало лучше, мощнее и стабильнее, чем предусматривали заводы-изготовители.
Он начал учить язык джав, хотя и не старался специально. Ему не нужны были их благодарности. Но каждый раз, когда под его пальцами оживал очередной механизм, в глубине его глаз проскакивало едва заметное удовлетворение.
Он не выбирал того, что случилось в тронном зале Гардуллы. Тьма выбрала его. Она забрала всё, что у него было. Взамен она изменила его — навсегда.
Восьмилетний мальчик пережил собственное уничтожение и собственное перерождение в один и тот же миг. Он не знал слов, способных описать эту трансформацию. Но Силу, поселившуюся в нём у края той ямы, он уже чувствовал каждой клеткой. Она никуда не уйдет.
Повторить тот первый выплеск он не мог. Превзойти его — тоже. Между ним и этой мощью теперь стоял только один путь: научиться её слышать и направлять.
Среди мусора, шестеренок и тихого гула старого ядерного реактора Энакин Скайуокер делал первые шаги по этому пути. Пока совсем крошечные. Он находил не просто новый дом. Он находил начало того, кем тьма решила, что он должен стать.
Поделится в соц.сетях
