Сын Татуина
Аннотация
Это история о том, что бы произошло с Энакином если бы Уотто не выиграл семью Скайуокеров.
Юный Энакин путешествует с джавами, познает мир и Темную сторону силы.
Автор: Plastic Doll
Цикл: Сын Татуина
Юный Энакин путешествует с джавами, познает мир и Темную сторону силы.
Автор: Plastic Doll
Цикл: Сын Татуина
Глава 2
Краулер шел своим извечным маршрутом — от одной влагофермы к другой, описывая широкую петлю по западному краю Дюнного моря. Дни слились в ровный, скрипучий ритм гусениц по песку, гула реактора в брюхе машины и перекличек джав на верхних палубах, следивших за горизонтом.
Энакин давно перестал считать дни. Вместо этого он считал починенные вещи. Сорок третий влагоконденсатор. Пятый сервопривод от ветряной турбины. Третий по счету ионный двигатель от старого спидера, который джавы притащили в обмен на полпачки прессованных протеиновых брикетов. Счет шел легче, чем счет дней — в нем не было ни матери, ни Гардуллы, ни ямы с крайт-драконом. Только металл, который либо работал, либо не работал, и руки, которые умели сделать так, чтобы он заработал.
Клан называл себя Джа-Тоту, что на их щелкающем наречии означало что-то среднее между «теми, кто роется в песке» и «теми, кого пощадила пустыня». Вожака звали Утту — тот самый, что первым поднес ему балахон в пещере. Энакин выучил это имя в числе первых десяти слов их языка, наряду со словами «вода», «масло», «опасность» и «Тики-тек» — тем именем, которое теперь принадлежало ему.
***
Джавы оказались куда сложнее, чем казались со стороны.
Шми когда-то говорила сыну, что джавы — глупые, суетливые воришки, которые годятся только на то, чтобы продавать сломанные дроиды доверчивым фермерам. Энакин, проведя рядом с ними несколько недель, понял, что мать ошибалась — или просто никогда не имела возможности узнать их ближе.
У клана была своя строгая иерархия, основанная не на силе, а на знании механизмов. Вожаком становился не самый крупный или злой джава, а тот, кто умел чинить больше других и помнить наизусть карты старых обломков по всей планете. У них была своя религия — груда ржавого металла в самом центре краулера, накрытая истлевшей тканью, которую они называли Первым Двигателем. Легенда гласила, что задолго до того, как пески поглотили великие города их предков-кумумга, этот двигатель питал собой целый подземный город — последний осколок утраченного величия, который джавы откопали из руин много поколений назад и сохранили как святыню. Теперь к нему раз в несколько дней подходили целыми группами — не молиться вслух, а просто молча сидеть рядом, прикасаясь ладонями к холодному металлу.
Энакин однажды сел рядом с ними, не зная зачем. Никто не прогнал его. Утту молча подвинулся, освобождая место у самого края святыни.
У них была своя кухня, куда более сложная и насыщенная, чем казалось на первый взгляд. По вечерам, когда краулер останавливался на ночь, джавы разжигали в металлических поддонах костры из пропитанной маслом ветоши и обрывков пластика — огонь горел с тяжелым, едким дымом, отливая то зеленоватыми, то багровыми сполохами. В колоссальном чане они заваривали муббу — густую, вязкую кашу из пустынных кореньев и жирных личинок, источавшую резкий мускусный запах. На длинных железных прутьях, снятых когда-то с шасси старых спидеров, шкворчало завяленное мясо дюнных ящериц. Из трофейных армейских пайков, добытых неизвестно где, в дело шло всё, что можно было разогреть или размочить, а к этому по бурдюкам разливали тягучий, горький сок тыквы хабба.
Сначала Энакин с трудом заставлял себя притрагиваться к этой еде — мускусный запах муббы вызывал у него тошноту, а вкус хаббы казался невыносимо горьким. Через два месяца он ел всё это с тем же равнодушным аппетитом, что и остальные, а горький сок хаббы научился пить залпом, не морщась.
У них даже были свои шутки — щелкающий, отрывистый смех, который вспыхивал в ремонтном отсеке, когда кто-то особенно неуклюже роняет инструмент или путает провода. Энакин не смеялся вместе с ними. Но один раз, когда молодой джава по имени Кит-Кит уронил целый ящик гаек себе на ногу и взвизгнул так пронзительно, что вздрогнул весь отсек, в уголках губ мальчика, спрятанных под капюшоном, что-то едва заметно дернулось. Это было первое за долгое время движение, похожее на улыбку.
***
Первый выход на торговлю случился спустя месяц.
Утту разбудил его перед рассветом, постучав сухой лапкой по плечу. Через переводчика — старого, дребезжащего протокольного дроида, которого джавы держали именно для таких случаев, — вожак объяснил: краулер встал недалеко от влагофермы, и клану нужны были лишние руки, чтобы перенести товар.
Энакин надел свой неизменный балахон, низко надвинул капюшон и впервые за долгое время вышел под открытое небо Татуина средь бела дня.
Ферма принадлежала пожилому фермеру по имени Грэбб Орренсон и его жене — невысоким, обожженным солнцем людям, чьи лица были такими же сухими и потрескавшимися, как окружающая их почва. Они придирчиво осматривали разложенный на песке товар: ряды восстановленных влагоконденсаторов, пару рабочих дроидов-уборщиков, моток уплотнительной изоляции для теплиц и обломки старых спидеров, разобранные на запчасти.
— Это барахло я даже на лом не возьму, — проворчал фермер, пнув носком сапога ближайший конденсатор. — В прошлый раз ваш конденсатор сломался через неделю.
Утту защебетал что-то быстрое и возмущенное, размахивая лапками. Переводчик безучастно перевел: «Достопочтенный вождь утверждает, что прошлый конденсатор был испорчен неправильной эксплуатацией покупателя».
Фермер с женой обменялись усталыми взглядами — судя по всему, такой спор случался у них не первый раз.
Энакин молча подошел к указанному конденсатору — тому самому, на который жаловался фермер. Не дожидаясь разрешения, он опустился на колени рядом с приоткрытой панелью корпуса и заглянул внутрь.
Проблема была очевидна с первого взгляда. Прежний джава-ремонтник просто скрутил проволокой два разошедшихся контакта вместо того, чтобы перепаять разъем. Грубая, ленивая работа.
Энакин достал из-за пояса маленький паяльник — тот самый, что Утту позволил ему носить с собой после случая с ретранслятором, — и за две минуты исправил соединение. Затем, не вставая, проверил остальные конденсаторы в ряду. Один за другим он подкручивал, перепаивал, подгонял мелкие детали, безмолвно и методично, как будто перед ним стояла не груда хлама, а живые существа, которым просто требовалась небольшая помощь.
Фермер наблюдал за этим, нахмурив брови. Когда Энакин закончил, мужчина присел на корточки рядом и включил один из дроидов-уборщиков. Тот, моргнув сенсором, плавно покатился по песку и принялся методично собирать рассыпанный мусор, ровно и без сбоев.
— Кто это? — тихо спросил фермер у Утту, кивая на мальчика в капюшоне.
Джава защебетал что-то уважительное. Дребезжащий переводчик произнес одно слово:
— Тики-тек.
Фермер посмотрел на скрытое в тени лицо ребенка чуть дольше, чем требовалось для простого любопытства. Энакин почувствовал этот взгляд — не глазами, а чем-то другим, чем-то внутри, тем самым чувством, которое поселилось в нем у края ямы и не покидало его с тех пор. В этом взгляде была не угроза. Просто тревога. Беспричинный, животный холодок, который испытывает разумный, стоя рядом с чем-то, чего не должно существовать.
Сделка в тот день прошла на удивление гладко. Фермер заплатил больше, чем обычно, и не стал спорить о цене за оставшийся лом.
Но всю обратную дорогу до краулера Энакин думал не о сделке. Он думал о том взгляде.
***
Он даже начал расспрашивать своих попутчиков. Разговаривать с джавами было трудно — их язык плохо подходил для обсуждения метафизических тем. Но Энакин, используя короткие рубленые фразы на их наречии, заставлял Утту рассказывать о тех джавах, кто обладал мистическим даром. Из сбивчивого, благоговейного писка мальчик постепенно собирал картину жизни их народа.
Каждый отдельный сэндкраулер представлял собой самостоятельную, замкнутую семью, но в пустыне кочевали и по-настоящему огромные, могущественные кланы, владевшие целыми флотилиями этих гусеничных кораблей. У таких больших объединений всегда были свои Эья-хкиик — одаренные провидцы, которые чуяли бури и вели за собой караваны.
Однако настоящими живыми святыми в иерархии джав были Тики-тек. Так они называли великих техно-шаманов. Эти существа были невероятной редкостью; они почти никогда не жили внутри суетливых семей, оставаясь угрюмыми, нелюдимыми отшельниками в глубоких скальных каньонах. Джавы окружали их невообразимым, суеверным почитанием и фанатично охраняли границы их владений от любых чужаков. На то была сугубо практическая причина: только Тики-тек, или «Тот, кто возвращает машины к жизни», мог заставить работать сломанный корабельный ядерный реактор. За эту работу отшельники ломили колоссальную, порой разорительную цену, но у джав не было выбора. По сути, от воли этих шаманов зависело, будет жить конкретный клан или исчезнет при поломке краулера. Без защитной стальной брони своего корабля коротышки были слишком уязвимы перед тускенами, хищниками и песчаными бурями — в открытых песках они быстро и неизбежно погибали.
Энакин слушал это, сидя в темном углу ремонтного отсека, и постепенно начинал понимать. Имя, которое дал ему Утту в пещере — не просто ласковое прозвище для странного находки, а титул, который джавы произносили с тем же трепетом, с каким верующий произносит имя бога. Для них он не был ребенком, которого они пожалели и взяли в клан. Он был живым святым, снизошедшим к ним по какой-то неведомой милости пустыни — техно-шаманом, который по всем законам их мира должен был жить отдельно, угрюмым отшельником в скалах, а не чинить влагоконденсаторы за миску муббы.
Он не стал поправлять Утту. Какая-то часть его — холодная, расчетливая часть, родившаяся в тот день у края ямы, — понимала, что этот статус был защитой. Никто не станет продавать святого. Никто не посмеет тронуть Тики-тека.
***
Сначала это была не Сила. Просто наблюдение.
Энакин начал замечать, что взрослые — все взрослые, не только тот фермер — реагируют на него странно. Контрабандисты, заходившие в краулер обменять что-то на запчасти, замолкали на полуслове, когда он входил в комнату. Дроиды-охранники одной из ферм один раз без видимой причины развернулись в его сторону и замерли, словно прицеливаясь, хотя он просто проходил мимо. Даже джавы клана, давно привыкшие к нему, иногда вздрагивали, когда он появлялся из темноты слишком внезапно.
Это было не страхом перед мальчиком в балахоне. Это было что-то более глубокое и древнее — реакция на саму его суть, на ту тьму, что свернулась в его груди и никуда не уходила.
Энакин понял это окончательно одной ночью, когда подслушал разговор двух джав в коридоре. Один из них, едва слышно щебеча, признался другому, что боится спать рядом с отсеком Тики-тека — не потому, что мальчик что-то делал, а потому, что воздух там «давит на грудь, как перед бурей».
В детском сердце Энакина шевельнулась странная, неожиданная вина. Эти существа дали ему еду, кров и статус. Они не заслуживали того, чтобы бояться его во сне.
Он решил, что должен научиться это прятать.
***
Никто не учил его медитации. Никто даже не произносил при нем слово «Сила» — джавы знали об этом понятии не больше, чем о звездных картах за пределами их родной системы. Энакин учился на ощупь, методом проб, в темноте своего отсека, когда краулер останавливался на ночь и весь клан засыпал.
Он садился, скрестив ноги, как видел однажды у пожилого тускена, мельком замеченного через бинокль с верхней палубы. Закрывал глаза. И пытался — неуклюже, по-детски — нащупать ту вибрацию, что бурлила у него в груди, и заставить её замолчать.
Первые попытки заканчивались ничем. Тьма внутри него не слушалась — она была слишком большой, слишком новой, слишком тесно сросшейся с самим его существом, чтобы её можно было просто выключить, как лампу.
Но кое-что давалось ему легко — почти пугающе легко, без всякой тренировки.
Однажды, разбирая груду мелких болтов на верстаке, он раздраженно подумал, что было бы проще, если бы они сами разложились по размеру. Болты дрогнули. А затем, на глазах изумленного Кит-Кита, аккуратно расползлись по три кучки — мелкие, средние и крупные — без единого прикосновения.
Энакин замер, глядя на свои пустые ладони.
Он попробовал снова, на этот раз осознанно. Протянул руку к лежащему на дальнем краю стола гаечному ключу — и тот послушно скользнул через стол прямо в его раскрытую ладонь, будто притянутый невидимой нитью.
Это получалось так же естественно, как дышать. Не требовало ни усилия, ни сосредоточенности — только намерение.
Эмпатия пришла так же легко, хотя и иначе. Энакин начал замечать, что просто находясь рядом с другим существом, он чувствует его состояние — не мысли, а что-то более простое и сырое. Голод. Усталость. Страх. Когда Утту в очередной раз яростно щебетал с фермером о цене, Энакин чувствовал под этим гневом простую, тревожную тоску — клан задолжал слишком много пеггатов другому клану, и старый вожак боялся, что в этот сезон они не наберут денег на новый компрессор для краулера. Энакин никогда не спрашивал об этом напрямую. Он просто знал.
Но то, что он действительно хотел научиться делать — скрыть саму свою ауру, свернуть в себе ту тьму так, чтобы взрослые перестали вздрагивать, — не давалось ему вовсе.
Он пробовал представить, что заворачивает себя в плотную ткань, как тот балахон, который скрывал его лицо. Не получалось — тьма просачивалась наружу, как вода через песок.
Он пробовал просто не думать о ней, отвлекаться, гнать мысли прочь. Это лишь делало хуже: стоило ему испугаться или разозлиться хоть немного, и давление в воздухе вокруг него возвращалось с удвоенной силой, заставляя ближайших джав испуганно съеживаться.
Однажды, после особенно неудачной попытки, в его отсек заглянул сам Утту. Старый джава долго молча смотрел на расстроенного мальчика, а затем, на ломаном общегалактическом, смешанном со щелчками родного языка, произнес то, что Энакин не ожидал услышать от старьевщика:
— Тики-тек сильный. Сильный — как песчаная буря. Буря не прячется. Буря просто... — джава пощелкал, подбирая слово, — ...ждет. Пока не нужна.
Энакин не сразу понял смысл этих слов. Но в ту ночь, лежа в темноте отсека, он перестал пытаться давить на тьму внутри себя и просто позволил ей быть — тихой, свернутой, ждущей, как буря в безветренный день.
И в первый раз за месяц джава, спавший в соседнем отсеке, не вздрогнул во сне.
***
Прогресс шел медленно и неравномерно. Телекинез давался Энакину почти играя — за пару недель он научился поднимать предметы потяжелее гаечного ключа, хотя более крупные вещи всё ещё требовали сосредоточенного, почти болезненного усилия, после которого у него начинала кружиться голова. Чувствовать настроение окружающих стало для него такой же естественной частью дня, как дыхание пустынным воздухом — он давно перестал спрашивать Утту, как идут дела с торговцами, потому что чувствовал ответ раньше, чем старый джава успевал защебетать хоть слово.
Но управление собственной тьмой — то самое умение оставаться "бурей в безветренный день" — приходило только урывками, и каждая неудача стоила ему сил, а иногда и испуганного взгляда кого-то из клана.
Другие вещи не давались вовсе. Однажды, наблюдая, как контрабандист пытается обмануть Утту с ценой, Энакин попробовал — неосознанно, импульсивно — мягко подтолкнуть мысли мужчины в нужную сторону, как пытался когда-то слышать про джедаев в старых сказках, которые рассказывала мать. Ничего не произошло. Контрабандист просто странно покосился на молчаливого мальчика в капюшоне и продолжил спорить о цене, как ни в чём не бывало.
Энакин понял одну вещь, сидя той ночью на крыше остановившегося на ночь краулера, глядя на холодные звезды Татуина. Сила не была единым умением, которое можно было просто взять и применить. Она была похожа на инструменты в его сумке — для каждой задачи свой, и не каждый давался руке одинаково легко.
Какие-то вещи он мог делать, даже не задумываясь. Другие требовали труда, который ему только предстояло начать.
Но он был готов начать. У него, в конце концов, было полно времени — и теперь оно текло куда медленнее, чем для всех остальных живых существ вокруг.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.