Третье правило диверсанта. Книга 2. Июль 1941 года

Аннотация

Штурмовик Владимир Сошников закинул гранату во вражеский «укреп», но после взрыва очнулся в окопе, среди красноармейцев с трехлинейками, отбивающих атаку угловатых серых танков с черными крестами на броне.
Он служил в добровольческом батальоне «Буря» и знал войну не понаслышке. Два года на ЛБС, десятки взятых «укрепов» и уничтоженных солдат противника.
Теперь Сошников — боец Красной Армии, у него нет привычного автомата «АК-12», разгрузки с магазинами и мощной артиллерийской поддержки. Только старенький «Наган», граната на длинной ручке и жестокая реальность самого страшного лета в истории страны.
Поможет ли опыт современной войны 21 века изменить историю? Но для начала ему надо просто выжить.

Авторы: Алексей Махров, Валерий Гуров
Цикл: Третье правило диверсанта

Предыдущая книга этой серии:
Третье правило диверсанта. Книга 1. Июнь 1941 года

Ознакомительный фрагмент

Глава 1
Пулемёт стрелял с другого берега, явно не прицельно, а поверх голов – пули, просвистев над мостом, ушли выше, срезая ветки сосен где–то высоко у нас над головой. Звук выстрелов сразу сменился многоголосым ором – грязной русской бранью вперемешку с немецкими командами.
Я быстро сместился влево, пригибаясь и раздвигая плечом кусты. Ветки цеплялись за гимнастёрку, хлестали по лицу, но я не обращал внимания. Мне нужно было понять, что там происходит.
Метров через десять кусты расступились, и передо мной открылась вся картина. На середине моста замерла группа людей. Тот самый здоровяк, которого я заприметил полчаса назад, с квадратной челюстью и бычьей шеей, стоял в полный рост на изломанном дощатом настиле, широко расставив ноги для устойчивости, и держал перед собой офицера–сапёра, заломав его руку за спину. В правой руке здоровяк сжимал топор, упирая лезвие немцу прямо в горло, в самый кадык, чуть выше расстёгнутого ворота кителя.
Офицер, уронив свой чёртов стек, держался неестественно прямо, словно проглотив кол, откинув голову назад и оттопырив вторую руку в сторону. Фуражка слетела и лежала рядом. Его лицо, обращённое к небу, было искажено гримасой – не страха, а какого–то брезгливого недоумения, словно он никак не мог поверить, что с ним, офицером Вермахта, могло случиться такое.
Остальные пленные сгрудились вокруг здоровяка плотной толпой, сообразив, что немцы не будут стрелять по ним, опасаясь зацепить своего. Кто–то стоял, сжимая в руках топор, кто–то обломок доски с торчащими гвоздями, кто–то просто голые кулаки. Несколько пленников присели на корточки, прикрывая голову руками. Я отчетливо видел, как у одного из них, худого и светловолосого, мелко дрожат плечи.
Офицер–сапёр что–то заорал по–немецки – резко, пронзительно, срываясь на фальцет. Я не разобрал слов, но догадался, что он велел своим людям не стрелять. Здоровяк сильнее надавил лезвием на горло немца, и тот вытянулся в струнку еще сильнее, привстав на цыпочки от напряжения.
– Если подойдёте – я ему башку оттяпаю! – проревел красноармеец, и его голос, густой и раскатистый, разнёсся над рекой, как удар колокола. – Всем стоять, суки! Стоять, я сказал!
Немцы на нашем берегу вскинули карабины, но не стреляли. Я видел их отчётливо, они не сумели восстановить маскировку, сделанную погибшими пограничниками: восемь солдат в двух окопах, и отдельное пулемётное гнездо в стороне, в котором расчёт торопливо разворачивал ствол «МГ–34» в сторону моста. Их командир стоял у бруствера и что–то негромко втолковывал своим солдатам, указывая рукой то на пленных, то на лес.
Пулемётчик в коляске «Цундаппа» на противоположном берегу дал ещё одну короткую очередь поверх голов. Пленные пригнулись. Кто–то упал на доски лицом вниз. Кто–то закричал. Но здоровяк даже не шелохнулся.
Зимин, оказавшийся рядом со мной буквально через секунду после того, как я продрался через кусты, выглянул из–за моего плеча и оценил обстановку. Опытный боец, он мгновенно понял – лучшего момента для нападения на охрану не придумать: все немцы смотрят на мост, их карабины направлены в сторону реки. Пулемётчики в гнезде заняты переносом своего оружия. На лес за спиной никто не смотрит.
– Атакуем! – шепнул Зимин, вытаскивая из–за пояса гранату «М–24». – Сейчас, пока они в ту сторону пялятся! Вовка, ты берешь левый окоп, я – правый, Седых – пулеметное гнездо! Погнали!
Я тоже вытащил из–за пояса «колотушку» и принялся откручивать защитный колпачок, под которым прятался вытяжной шнур.
Сержант швырнул гранату первым. «Колотушка», вращая в воздухе длинной деревянной ручкой, описала пологую дугу и упала точно между офицером–пехотинцем и одним из его солдат. Моя граната улетела в левый окоп на секунду позже. Седых одновременно со мной метнул свою в пулеметчиков.
Три взрыва слились в один. По ушам саданул оглушительный грохот. Вверх взметнулись комья земли, обломки веток, какие–то тряпки. И сразу, перекрывая эхо взрывов, с той стороны леса, где засели Косуля и Добрынин, ударили длинные очереди. Парни били по мотоциклу на том берегу, как и было условлено.
– Вперед! – заорал Зимин, вскакивая и бросаясь к окопам.
Я бежал за ним, успев заметить краем глаза, как на том берегу пулемётчик в коляске обмяк, свесившись через борт. Остальные сапёры бросились врассыпную от грузовиков, кто–то залёг за колёсами, кто–то побежал к кустам.
Сержант первым спрыгнул во вражеский окоп. Его «МР–40» рявкнул несколько раз короткими очередями, добивая тех, кто ещё шевелился после взрыва гранаты. Я, не останавливаясь, пробежал мимо него к «своей» траншее. Из нее, покачиваясь, поднимался немец – молодой парень лет двадцати, с залитым кровью лицом и безумными глазами. Он пытался нащупать лежащий на бруствере карабин. Я дал короткую очередь ему в грудь, и он рухнул на дно окопа, на труп товарища. Второго немца, который сидел за поворотом, привалившись спиной к стенке и зажимая рукой рану на животе, я добил, не разглядывая особо – не до этого. Еще два солдата не шевелились, но, помня третье правило, я всадил в каждого по несколько пуль.
– Чисто! – крикнул я по старой привычке, перезаряжая автомат.
– Готово! – отозвался сзади Седых.
Зимин уже выбрался из окопа и, припав на колено у бруствера, начал стрелять по тому берегу.
А я, прежде чем выбрать цель, осторожно и внимательно осмотрелся.
На мосту происходили столпотворение и давка. Пленные, решив, что оказались под перекрёстным огнём, ломанулись кто куда. Некоторые прыгали в реку, поднимая тучи брызг, и плыли к нашему берегу. Другие бежали по только что установленным брёвнам, балансируя руками, как канатоходцы. Один при этом сорвался и, с громким плеском, ушел под воду. Здоровяк одним мощным движением вспорол горло офицеру–сапёру – лезвие описало короткую дугу, блеснув на солнце, тело мешком осело на доски, из раны брызнула тонкая струйка тёмно–багровой крови. Красноармеец, не выпуская из руки топор, стремительно рванул по бревну в нашу сторону.
Сапёры на том берегу, оправившись от первого шока, открыли беспорядочный винтовочный огонь по мосту. Их выстрелы хлопали один за другим, и я видел, как несколько пленных, бежавших последними, споткнулись и упали – кто в воду, кто на доски. Один, молодой парень в разорванной гимнастёрке, схватился за живот, сделал ещё пару шагов и рухнул с брёвен вниз головой. Другой, раненный в ногу, попытался ползти, цепляясь за доски, но новый выстрел опрокинул его навзничь.
– Седых! Сошников! Прижмите их! Не давайте высунуться! – рявкнул Зимин, не оборачиваясь, продолжая стрелять по тому берегу короткими, прицельными очередями.
Я прижался грудью к брустверу, точно в том месте, с которого вёл огонь вчера в это же время.
Один из сапёров, присев за задним колесом грузовика «Мерседес», перезаряжал карабин, никак не попадая обоймой в пазы затвора – его руки ходили ходуном. Я поймал его в прицел и дал короткую очередь. Пули выбили щепу из кузова над его головой, заставив немца пригнуться. Второй очередью я зацепил его в плечо, и он, выронив оружие, повалился на бок.
Седых стрелял с правого фланга, и его «МР–40» работал размеренно, как часы. Косуля с Добрыниным поливали тот берег, не давая немцам поднять головы. Через пару минут всё было кончено. Последний из сапёров попытался перебежать от грузовика к кустам, но Косуля достал его длинной очередью, и немец, взмахнув руками, свалился в заросли ивняка. Наступила относительная тишина – слышались лишь стоны раненых красноармейцев, разбежавшихся по окрестным кустам. Ещё несколько человек вылезали из воды ниже по течению, и падали без сил на песок.
Зимин, выйдя на открытое пространство перед окопами, замахал рукой, подзывая людей.
– Все сюда! Все ко мне! Быстро!
Его громкий голос, усиленный командной интонацией, разносился над берегом, перекрывая плеск воды. Пленные, услышав русскую речь и увидев знакомую форму, начали подтягиваться к окопам. Они шли, пошатываясь, хромая, опираясь друг на друга.
Первым к Зимину подошёл здоровяк, всё ещё сжимая в руке топор. Его гимнастёрка на груди была залита кровью – судя по всему, вражеской. Он остановился в двух шагах от сержанта, тяжело дыша, вытер лезвие топора о штанину и вытянулся по стойке «смирно».
– Ефрейтор Панкратов, – произнёс он без всякого выражения, словно докладывал на утреннем построении. – Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк.
Зимин окинул его быстрым, оценивающим взглядом – с головы до ног, задержавшись на топоре и на кровавом пятне на груди.
– Сержант Зимин, – ответил он коротко. – Пятьдесят четвёртая отдельная разведрота, семьдесят пятая стрелковая дивизия. Выжил, стало быть, Панкратов?
– Выжил, товарищ сержант, – Панкратов усмехнулся, и усмешка эта вышла невесёлой. – А вот офицерику тому не повезло.
– Это тот, что вами командовал? – уточнил Зимин.
– Он самый. Гауптман Штольц, инженер, – Панкратов сплюнул под ноги, вытер рукавом пот со лба. – Больше командовать не будет.
– Молодец, ефрейтор! – Зимин хлопнул его по плечу. – Давай собирай своих – всех, кто может ходить, – и подберите трофейное оружие. Раненых вон к тому дереву. Ты теперь над ними старший.
Панкратов кивнул и, не говоря больше ни слова, повернулся к пленным, которые продолжали подходить к окопам.
– Седых! Сошников! – Зимин обернулся к нам. – Ваша задача – перейти на тот берег и проконтролировать сапёров. Если кто живой – добить. Карабины заберите, патроны, медпакеты, всё, что найдёте. Грузовики поджечь. И быстро – одна нога здесь, другая там. Поняли?
– Понял, командир, – отозвался Седых, поправляя ремень автомата.
Переход по брёвнам через реку был тем ещё испытанием – они слегка пружинили под ногами и отчаянно скрипели, каждый шаг давался с трудом, отзываясь холодком где–то в животе. Внизу, в паре метров под нами, плескалась тёмная вода, и я старался не смотреть туда, фиксируя взгляд на том берегу, на неподвижном теле в серо–зелёном мундире, свисающем из мотоциклетной коляски. Седых, шедший за мной, пару раз оступился, и я слышал, как он сквозь зубы материт шаткие брёвна, и заодно немцев.
Перейдя через остатки моста, мы сразу разделились. Седых пошёл вправо, к кустам, где могли укрыться те, кто пытался бежать. Я двинулся к грузовикам, держа автомат наизготовку.
Первый «Мерседес» стоял, уткнувшись капотом в заросли ольхи. Его кузов, набитый досками и ящиками, был изрешечён пулями – работа Косули. Рядом три трупа.
У заднего колеса второго грузовика я заметил двух живых немцев.
Один, с перевязанной наспех головой, сидел, привалившись спиной к скату, и держал в руках карабин, водя стволом из стороны в сторону. Увидев меня, сразу выстрелил, но пуля пролетела в паре метров левее. Я навскидку дал очередь из автомата, и фриц завалился на бок, так и не успев передернуть затвор.
Второй немец выронил карабин и попытался заползти под грузовик, но я догнал его в два прыжка. Поняв, что скрыться не удастся, фриц перевернулся на спину, и я на секунду задержал палец на спусковом крючке. Вражина оказался молодым, лет двадцати, с испуганными глазами и капельками пота на висках.
– Нихт шиссен, нихт шиссен! – залепетал он по–немецки – просил не стрелять.
– Нихт шайзен! – с ухмылкой ответил я ему. – Не срать! – и нажал на спуск. Очередь оборвала его лепет.
Со стороны кустов грянуло три выстрела, и вскоре оттуда вышел Седых, неся на плече четыре карабина и связку ремней с подсумками.
– Ты как? – спросил разведчик, мельком глянув на трупы у колеса.
– Чисто! – ответил я. – Двое трепыхались.
Сбор оружия занял ещё минут десять. Мы стащили к мосту восемь карабинов «Маузер», столько же комплектов подсумков с патронами, шесть гранат «М–24». Сняли с коляски «Цундаппа» неповрежденный «МГ–34» и шесть полных «улиток» к нему. Обыскали убитых – забрали перевязочные пакеты и «зольдбухи». В солдатских книжках было написано «Pionier–Bataillon 39 der 3. Panzer–Division» – 39–й саперный батальон 3–й танковой дивизии.
Покончив со сборами, мы подошли к грузовикам. Отрезали две полоски брезента от тента, вымочили их в бензобаке, затем подожгли торчащие из горловин «хвостики». Через полминуты оба «Мерседеса» пылали, уперев в небо столбы чёрного дыма.
Мы постояли ещё немного, завороженно глядя, как горят вражеские машины.
– Пора, – сказал я, взваливая на плечо пулемет и мешок с патронами.
Седых подхватил связку карабинов и ремней, первым зашагал к мосту.
«Цундапп» мы столкнули в воду вместе с пулеметчиком – перетащить мотоцикл по бревнам на наш берег не представлялось возможным.
Когда мы вернулись, у окопов уже собрались все – подошли Косуля с Добрыниным, вышли из леса уцелевшие пленные. Раненые сидели под большой сосной прямо на земле, их перевязывали трофейными бинтами. Всего выжило двенадцать человек, считая троих раненых.
Зимин стоял чуть поодаль, о чём–то тихо переговариваясь с Косулей, изредка косясь на черный дым, окутавший противоположный берег. Пулеметчик казался спокойным, но я видел, как пальцы его правой руки, лежавшие на прикладе оружия, мелко подрагивают от избытка адреналина после боя.
Большинство бывших пленных уже успели подобрать себе оружие. Я видел, как несколько человек, ещё полчаса назад уныло и безропотно таскавших бревна под дулом пулемета, сейчас радикально преобразились – деловито затягивали на себе трофейные ремни с подсумками, щелкали затворами «Маузеров». Трофеев на всех не хватило – те, кто последними вышел из леса, переминались рядом с ноги на ногу, с завистью поглядывая на вооружившихся товарищей. Но и в их движениях уже не было той скованной, роботоподобной заторможенности, которую я наблюдал час назад.
Здоровяк Панкратов возвышался над всеми на полголовы. Он каким–то спокойным, хозяйственным жестом, тщательно, не торопясь, застегнул ворот гимнастёрки. Затем одёрнул ее, аккуратно сдвинул складки под ремень, выпрямился, расправил плечи – и в этом движении было столько спокойной, уверенной силы, что я на мгновение залюбовался. Это был уже не измученный пленный, а солдат, приведший себя в порядок после боя.
Я подошёл к нему и протянул трофейный пулемёт, снятый с коляски мотоцикла.
– Эта штука поудобней топора будет, – с усмешкой сказал я.
Панкратов посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на пулемёт, потом снова поднял глаза на меня. Его губы дрогнули в скупой улыбке – едва заметной, одними уголками рта, но она сразу изменила его лицо, сделав его моложе – стало видно, что ему не больше 22–23 лет. Он принял оружие обеими руками, и тихо произнес:
– Спасибо!
И в этом единственном слове было больше чувства, чем в иной длинной речи.
– Меня Матвей зовут. Четырнадцатый мехкорпус, двадцатый мотоциклетный полк, пулемётчик.
– А я – Володя. Раз ты пулемётчик, стало быть, с этой «дурой» справишься?
– Разберёмся… – задумчиво протянул Панкратов, погладив ствольную коробку ладонью. – От «дегтяря» сильно отличается?
– Полностью! – ответил я. – Они работают на совершенно разных принципах автоматики: у «ДП» – отвод пороховых газов, у «MГ–34» – короткий ход ствола. И питание другое – у нашего магазин, у немецкого – лента.
– Разберемся! – уверенно заявил Матвей.
Он помолчал, глядя куда–то поверх моего плеча, на догорающие за рекой грузовики, и добавил негромко:
– А вы, значит, разведка. Лихо вы немчуру поганую уделали.
– Работа такая! – пожал я плечами.
– Работа, значит… Лихая у вас работа! А вот мы… я… не справился со своей работой, – Панкратов вдруг как–то резко «потух» и заговорил монотонно, не глядя на меня. Его голос стал каким–то отстранённым, словно он читал по бумажке давно заученный текст, и я понял, что он сейчас не со мной разговаривает, а сам с собой, перебирая в памяти события последних дней. – Когда немцы в самый первый день прорвались к Жабинке, наш полк контратаковал… – начал он, и его глаза, устремлённые на чёрный дым за рекой, словно подёрнулись пеленой. – К вечеру от моей роты осталось двадцать человек… Нас долбили из пушек, расстреливали из танков, самолеты висели над головой каждую минуту…
Матвей замолчал на секунду, прищурившись, словно видел перед собой эту чудовищную расправу. Потом продолжил так же монотонно, без выражения:
– Вчера утром мы заняли позиции у шоссе. Успели выкопать неглубокие ячейки. У меня всего два «диска» к «дегтярю» оставалось. Я думал, на полчаса боя хватит. Но боя не было – снова налетели самолеты, бомбардировщики, с торчащими под днищем колесами… Они ужасно выли… Аж мороз по коже от их воя. Я не успел ни одного выстрела сделать – рядом рванула бомба. Меня швырнуло, как кутёнка, и я отключился. Очнулся в полдень. Рядом – немцы, человек пять, что–то галдят по–своему. Меня за шкирку подняли, ремень сорвали. Согнали всех, кто выжил, в одну кучу, привели в какой–то сарай. Заперли… Ни воды, ни, тем более, еды, не дали.
Он замолчал и судорожно сглотнул.
– А сегодня утром пришли другие немцы, из сапёрной команды. Отобрали два десятка самых здоровых. Прикладами загнали в грузовики, повезли куда–то. Мишка Опанасенко по дороге выпрыгнул – пары метров пробежать не успел – срезали очередью с едущего следом мотоцикла. Из вот этого самого пулемета. Привезли сюда. Построили. Сказали: будете работать на ремонте моста. Двое сразу отказались – их тут же пристрелили. И ведь как–то беззлобно это сделали, спокойно, по-деловому – я даже не сразу понял, что их убили – показалось, что это какая–то шутка. Пришлось работать, врагу помогать… – он стиснул зубы так, что желваки заходили под скулами. – Я уж думал, всё. Хана. Свои не придут.
– Мы вовремя подоспели, Матвей, – сказал я. – Вас бы после завершения ремонта тут бы где–нибудь рядом и прикопали.
Я смотрел на этого огромного, как медведь, парня, на его залитую вражеской кровью гимнастёрку, на побелевшие костяшки пальцев, сжимавших трофейный пулемёт, и понимал: в нём сейчас горит та самая ярость, которая помогает солдату выжить и победить. Ярость, усиленная унижением в плену. И горе тому врагу, который попадётся ему на пути в ближайшие дни.
Солнце окончательно скрылось за лесом, и над рекой начали сгущаться сумерки – особенные, июньские, когда небо ещё долго остаётся светлым, а в низинах уже прячется густая, влажная темнота. Запах гари мешался с запахом речной воды и хвои. Война на несколько минут отступила, притаилась, давая нам короткую передышку. Но я знал, что это ненадолго.

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 30-05-2026, 00:01