Бывает и хуже? Том 8
Аннотация
Обстоятельства резко изменились, ведь новому главврачу стало известно про продажу больничных. Этим занимался прошлый Саня Агапов, но это не освобождает настоящего Саню от ответственности!
Кречетов даёт Агапову доработать две недели, и наш герой строит дальнейшие планы. Решает, что вместе с Варей — внучкой бабы Дуни — будет заниматься травами. К тому же, Саня наконец понимает, как развивать свою магию ещё и в этом направлении.
Но всё меняется, когда за несколько дней до увольнения, в клинике происходит настоящий эксцесс! И только Саня Агапов сможет помочь!
Авторы: Игорь Алмазов, Виктор Молотов
Цикл: Бывает и хуже?
Предыдущие книги этой серии:
Бывает и хуже? Том 7
Бывает и хуже? Том 6
Бывает и хуже? Том 5
Кречетов даёт Агапову доработать две недели, и наш герой строит дальнейшие планы. Решает, что вместе с Варей — внучкой бабы Дуни — будет заниматься травами. К тому же, Саня наконец понимает, как развивать свою магию ещё и в этом направлении.
Но всё меняется, когда за несколько дней до увольнения, в клинике происходит настоящий эксцесс! И только Саня Агапов сможет помочь!
Авторы: Игорь Алмазов, Виктор Молотов
Цикл: Бывает и хуже?
Предыдущие книги этой серии:
Бывает и хуже? Том 7
Бывает и хуже? Том 6
Бывает и хуже? Том 5
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Я стоял перед главврачом, который только что произнёс ту самую роковую фразу. «Уволен».
Перед Кречетовым на столе лежала аккуратная синяя папка. Думаю, именно в неё он и собрал доказательства моей деятельности. Точнее, деятельности прошлого Сани Агапова. Я к этому не имел никакого отношения.
— Павел Викторович, всё-таки позвольте я объясню, — сказал я.
— Я внимательно слушаю, — ответил он. — Как видите, я не растратил хорошего отношения к вам. Решил поговорить с вами наедине, без юриста, без отдела кадров. Хотя вы уже показали, что хорошего отношения не заслуживаете.
— Откуда это у вас? — спросил я.
Главврач снова хмыкнул. Сегодня он был на редкость эмоционален, что хорошо показывало, как сильно его вывела из равновесия эта ситуация.
— А это важно, Александр Александрович? — спросил он.
— Мне это важно для понимания ситуации, — ответил я.
— Хорошо, — он чуть склонил голову. — Я вам скажу. Не потому, что обязан, а потому, что не хочу, чтобы вы потом пытались выяснять это сами и наделали глупостей. Знаете человека по фамилии Белев?
Что-то знакомое. Я напряг память… Ну конечно, Белев Сергей Анатольевич, мужчина из городской администрации. И частый клиент Сани Агапова.
Он однажды приходил ко мне с попыткой открыть такой же больничный лист. Кажется, собирался в Египет. Я отказал ему и объяснил, что больше таким не занимаюсь.
Помнится, он очень рассвирепел и ушёл к Шарфикову. Больше я его не видел. А теперь он, значит, снова появился.
— Белев это с кем-то обсуждал, — продолжил Кречетов. — Не со мной, разумеется. С каким-то своим знакомым. Они как-то выпивали, и Белев похвастался другу, что у него был раньше в Аткарске доктор, который обеспечивал ему отпуска. А знакомый Белева оказался моим знакомым, и информация дошла до меня. Сначала я отмахнулся. Потом подумал и поднял архив. Сравнил подписи, даты, пациентов.
Он положил руку на папку.
— Здесь, Александр Александрович, копии восьми больничных листов, — заявил Павел Викторович. — Все они в прошлом году открыты Белеву. Я уверен, он не один у вас такой, но других фамилий я не знаю.
Восемь больничных листов. Саня Агапов действовал наверняка.
— И я бы поверил, — продолжил Кречетов, — что это технический сбой. Что подпись подделана. Что архив перепутали. Я бы поверил во что угодно, Александр Александрович. Но это вы их выдавали. Ваши подписи, ваша электронная подпись, ваши осмотры. Это ваша работа.
Павел Викторович замолчал, и в кабинете стало тихо. Я тоже молчал. В голове крутилось, что всплыло только моё участие. Но рассказывать про Шарфикова я не стану. Даже при увольнении не в моих правилах сдавать других людей.
— Александр Александрович, — Кречетов сказал это другим голосом. Впервые я услышал в его тоне ещё хоть что-то. Грусть, усталость. — Я не буду вам сейчас читать лекцию о профессиональной этике. Вы её знаете не хуже меня. Я хочу понять одну вещь. Хочу понять, как это сочетается с человеком, которого я вижу перед собой.
Он откинулся в кресле.
— Я ведь, знаете… — главврач запнулся. — Я ведь действительно думал, что вы — будущее этого отделения. И я не из тех, кто разбрасывается такими словами. Вашу Лаврову провожал – и то, признаюсь, без сожаления. А в вас увидел человека, который умеет работать. Который не боится взять на себя ответственность, который умеет разговаривать с пациентами. Школа здоровья ваша ещё… Помощь с Каштановой и биодобавками. Не могу понять, как в итоге этот человек оказался… Как?!
Я молчал. Понимал, что любая попытка сейчас защититься будет выглядеть жалко. Понимал, что объяснить правду — про переселение душ, про чужое тело, про то, что человек, выписывавший эти больничные, был, без преувеличения, другим человеком — я не смогу никогда.
И я сказал то, что мог сказать. Честно. Насколько это было возможно в моей ситуации.
— Павел Викторович, — произнёс я, — это было давно. С тех пор я стал другим человеком. В прошлом я действительно наделал много ошибок, и мне жаль. Однако потом я понял, что так нельзя. И начал эти ошибки исправлять. Я не выдал ни одного липового больничного за эти полгода. Можете проверить любую запись, каждая фамилия в карте есть, каждый осмотр задокументирован. Белев приходил ко мне ещё, но я отказал ему.
— Я вам верю, — Кречетов чуть усмехнулся. — Уже поднимал всю документацию. За последние шесть месяцев у вас всё идеально. Я не нашёл ни одного спорного больничного. Ни одного пациента, который выписан без осмотра. Ни одного назначения, в котором я мог бы усомниться. Это и есть самое худшее в этой ситуации, понимаете?
Я коротко кивнул.
— Я бы хотел, чтобы вы были однозначным негодяем, — продолжил главврач. — Тогда мне было бы проще. Я бы выгнал вас сегодня же, через приказ, с уведомлением Минздрава, с дисквалификацией, с лишением лицензии. Я бы спал спокойно. Но вы… — он сделал жест рукой. — Вы и правда стали другим человеком. И тем тяжелее мне решать, что с вами делать.
Он посмотрел мне в глаза. Я выдержал его взгляд. Понимал, это его кабинет, его решение, его правила.
— Павел Викторович, — произнёс я. — Я не буду спорить с вами. То, что описано в этой папке, это моё. Я не стану оправдываться. Мне стыдно. Я понимаю, что нарушил закон и врачебную этику, и готов нести любую ответственность.
Кречетов медленно кивнул. Сложил руки на папке и посмотрел в окно.
— Я не буду выносить это на общее обозрение, — произнёс он. — Если дам этому официальный ход, у нас будет внутреннее расследование, вероятно – лишение лицензии и уголовная статья. Двести девяносто вторая, служебный подлог. Это не только ваша история. Это история всей больницы. Всей моей больницы, Александр Александрович. А с неё уже хватит подобных историй. Поэтому вы уволитесь по собственному желанию. Стандартно отработаете две недели и уйдёте. За это время вы передадите дела отделения, подготовите его к новому заведующему, доведёте до конца ваши текущие проекты. Чтобы я не получил после вашего ухода завал. Я знаю, что многое сейчас держится на вас лично. Этого допускать было нельзя, в этом и моя ошибка тоже.
— Я понял, — коротко сказал я.
— Что касается распределения… — Кречетов помолчал. — Я знаю, что вас распределили к нам после университета. С этим я тоже разберусь, никаких проблем у вас не будет.
Он замолчал. Я тоже.
Не спорил. Не умолял. Не пытался что-то добавить. Я знал Кречетова уже достаточно, чтобы понимать: если он принял решение, то переубеждать его в этот момент — значит проявлять неуважение и к нему, и к самому себе. У этого человека был свой кодекс, свои принципы. Я всегда уважал это в нём.
— Могу идти? — спросил я.
— Идите, — устало ответил Кречетов. — И завтра принесёте заявление по собственному желанию в отдел кадров.
Я развернулся и вышел из кабинета.
Две недели. Я надеялся, что этого не произойдёт, но всё же был к этому готов. Тайное всегда становится явным, это правда.
Несколько месяцев работы в этой поликлинике пролетели как один миг. И вот увольнение.
Не уверен, бывает ли хуже?
Оставшееся дежурство прошло спокойно. Несколько новых привозов, стандартные пациенты. Провёл консультации в «СберЗдоровье».
В голове крутилась одна мысль. «Две недели». Странное ощущение, когда ты ещё работаешь, ещё лечишь, но уже знаешь, что есть срок годности. Это похоже на то, что чувствуют люди в зале ожидания на вокзалах. Вроде ещё и в городе, но уже как будто и нет.
В восемь я сдал смену пришедшей на ночь Анастасии Григорьевне. Кратко доложил по больным и отправился домой.
По дороге я почувствовал, что за мной следят. Это чувство пару раз возникало и до этого, но я всегда от него отмахивался. А сейчас оно стало гораздо чётче. Ощущение словно чешется затылок. В войне с Мортисом в прошлом мире это умение сильно пригождалось.
За мной явно кто-то шёл.
Я не стал поворачиваться. Просто продолжил идти в том же ритме. Дошёл до пересечения, у фонаря свернул, как обычно, ещё через сотню метров снова свернул. И только на третьем повороте, на углу старого кирпичного дома, резко обернулся.
Метрах в двадцати позади себя я увидел фигуру.
Мужчина среднего роста, в тёмной куртке. Лица я не разглядел, на голову он надвинул капюшон.
Он замер на полсекунды, ровно на столько, чтобы я успел понять, что он действительно за мной шёл. И тут же шагнул в сторону, в подворотню между домами.
Я даже не дёрнулся в его сторону. Гнаться было бессмысленно. Подворотня выходила на параллельную улицу, и пока я бы туда добрался, он бы уже ушёл. Так что я просто пошёл дальше.
Фигура показалась мне знакомой, но кто это конкретно, я не знал. Если это преследователь, он ещё себя проявит.
Вернулся домой, погладил Федю и сел на кухне. Захотелось ещё раз всё обдумать в спокойной обстановке.
Кречетов решение принял. Спорить с ним бесполезно. Так что эту партию я проиграл. Точнее, не я, а Саня Агапов. Мне сейчас приходится расплачиваться за его поступки. Это нечестно, но это так.
Две недели. Я взял лист бумаги и начал писать.
Первая колонка – это передача отделения. Самый плотный пункт. Нужно тщательно подготовить всех врачей к моему уходу, подтянуть все хвосты. Их было немного, всё-таки работал я ответственно.
Второй пункт, школа здоровья. Один из самых любимых проектов, который теперь тоже будет работать без меня. Нужно найти двух-трёх врачей, которые согласятся читать лекции вместо меня, согласятся курировать школу здоровья. Там не было проблем, это готовый проект. Расставаться с ним просто было трудно.
Третий пункт — до конца разобраться с переездным флюорографом, убедиться, что в сёлах тоже сократится количество необследованных людей.
Четвёртый пункт, Коршунова. Я обещал с ней разобраться, и это я тоже доведу до конца. С ней надо поговорить, и сделать это лично.
Пятый пункт, разобраться с преследователем. Выяснить, кто это и что ему нужно.
Шестой пункт… Я отложил ручку и сделал себе чай. Шестой пункт самый важный. Надо решить, что делать дальше. Где работать, где жить.
Это самое ответственное решение. В Аткарске всего одна поликлиника, и здесь я работать врачом не смогу. Значит, варианта два. Или работать здесь, но не врачом. Или уезжать в другой город.
В обоих вариантах были свои плюсы и минусы, и это предстояло ещё тщательно обдумать.
Я допил чай и отправился спать.
Утро понедельника началось как обычно. Подъём, зарядка, душ, завтрак. По пути на работу я вновь встретил Ангелину Романовну и Илью. Не нравится мне эта традиция, но это ещё одна проблема, которую мне надо решить до увольнения.
— А я говорю, хорошая футболочка, вот зря ты так, — назидательно говорила Алевтина Романовна.
— Да она дурацкая, — пробурчал Илья.
— Солнышко, она очень модная, молодёжная, — ответила женщина.
Так, пора проводить новый разговор. Я поравнялся с ними.
— Доброе утро, — поздоровался я.
— Доброе, Александр Александрович, — улыбнулась женщина. — Вот смотрите, я сыночке футболку на Озоне заказала. Скажите же хорошая?
Понурый Бумагин был в футболке с изображением оленя в шапке. Ёлки-иголки…
— Ну, рисунок оставляет желать лучшего, — честно сказал я.
— Почему? — искренне удивилась Алевтина Романовна. — Он же мой оленёночек. Вот я и выбрала такую милую футболку. Вы, молодые, всегда любите одежду с приколами.
С такой футболкой Илья сам стал ходячим приколом.
— Мам, я сразу сказал, что она мне не нравится, — вскинул голову Илья. — А ты начала, что, мол, обидишься, расстроишься и всё прочее.
Манипуляция через чувство вины, классика.
— Я просто старалась, выбирала, — поджала губы женщина.
— Алевтина Романовна, а Илья вас об этом просил? — уточнил я.
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Ну… нет, — призналась она. — Но я же как лучше хочу!
— Я не сомневаюсь, — честно сказал я. — Давайте так. Если он вас не просил, он имеет полное право не носить ваш подарок. Потому что у него могут быть совсем другие вкусы, понимаете? И с вашей стороны это неправильно – заставлять его носить то, что не нравится. Что вы ему навязали.
— Я благодарен за подарок, но мне и правда такое не нравится, — приободрился Илья.
Алевтина Романовна вздохнула.
— Ну раз так, то не носи, — протянула она. — Не понимаю я ваших вкусов…
Илья благодарно мне кивнул. Ещё один маленький шаг, но процесс уже пора ускорять.
— Сегодня после работы загляни ко мне, — сказал я ему. — Надо поговорить.
— Хорошо, — отозвался тот.
Мы дошли до поликлиники и разошлись по рабочим местам. Сначала я дошёл до отдела кадров и написал заявление по собственному желанию, как и обещал. Две недели официально начались. Затем отправился в свой кабинет.
И возле моего кабинета меня якобы случайно поймала Татьяна Александровна.
— Александр Александрович, — пропела она, едва я приблизился. — Доброе утро.
— Доброе утро, Татьяна Александровна, — вежливо кивнул я.
— Я тут слышала, вы от нас уходите? — вскинула она брови. — Какая жалость! Только-только в должность вошли и уже уходите. Что-то случилось?
Я мысленно усмехнулся. Едва-едва заявление написал, его только сотрудники отдела кадров и видели. Значит, канал Татьяны Александровны прячется именно там. Ничего удивительного.
— Татьяна Александровна, — я открыл свой кабинет и повернулся к ней. — У меня есть ещё две недели. А у вас ещё есть время поработать под моим руководством. Постарайтесь использовать его с пользой.
Она поджала губы. У неё, видимо, был заготовлен ещё один заход, но я не дал ей больше ничего сказать. Зашёл в кабинет и закрыл за собой дверь.
В кабинете уже суетилась Лена. Самая лучшая медсестра из возможных. Ей одной из первых надо было сообщить про увольнение.
— Лена, доброе утро, — поздоровался я.
— Доброе, Саш, — улыбнулась та. — Вот карты на сегодня готовлю. Столько людей…
— Лен, я увольняюсь, — сообщил я. — Отрабатываю две недели и ухожу.
Лена чуть карту из рук не выронила.
— Что? — удивилась она. — Почему? Зачем? Как?
— Не могу сказать почему, — честно ответил я. — Это личное. Просто увольняюсь, потому что так надо.
Лена уставилась на меня широко открытыми глазами.
— Но как же… – проговорила она. — Саш, не надо. Как же я без тебя? А наш участок? Да тебя же все так любят. Я могу чем-то помочь?
— К сожалению, нет, — улыбнулся я. — И пожалуйста, пока никому не говори. Скоро все и так узнают, но чем позже, тем лучше.
Лена грустно кивнула. Она явно хотела завалить меня вопросами, но не стала этого делать по моей просьбе. Вернулась к работе, но заметно с меньшим энтузиазмом.
Мы начали приём. Людей было стандартно много, понедельник же. Комиссии, первички, повторки. Параллельно я решил другие дела. Просмотрел жалобу из приёмной, пациентка обвиняла нашу регистратуру в грубости. Сам позвонил пациентке, спокойно поговорил, недопонимание погасил.
Через час после начала приёма ко мне зашёл Жидков.
— Листериоз, ну надо же! — с порога воскликнул он. — Ну вы, Александр Александрович, и мозг. Как вы, молодёжь, говорите.
Да никто так не говорит.
— Как там Самохина? — спросил я.
— Ей лучше, — заявил он. — Намного. Температура упала уже сегодня утром, до тридцати семи и двух. Менингеальные знаки уходят. Шумакова посмотрела утром, говорит, ригидность затылочных уменьшилась, Керниг положительный, но мягче. Ликвор, она пунктировала вчера, мутный, цитоз восемьсот, нейтрофильный, глюкоза три и две. Это, конечно, бактериальный профиль. Посев пока ждём, через двое суток будет точный ответ. Но клиника за листерию, ампициллин с гентамицином она держит хорошо. Если посев подтвердит, добьём курсом до трёх недель и выпишем.
— Хорошо, — кивнул я. — Спасибо, Владимир Фёдорович.
— Тебе спасибо! — отозвался он. — Шумакова мне всё рассказала. Говорит, не каждый бы и поймал. У нас в практике у листерии репутация «болезни беременных и пожилых», у молодой здоровой женщины её часто пропускают.
— Владимир Фёдорович, вам нужно найти нового терапевта по комиссиям, — перевёл я тему. — Я увольняюсь.
Он замер на полуслове, улыбка медленно сползла с лица.
— В смысле? — переспросил он. — Как увольняешься?
— По собственному желанию, — ответил я. — Так сложились обстоятельства.
— Какие обстоятельства?! — воскликнул тот. — Ты же только стал заведующим. Я с тобой две недели назад обсуждал план диспансеризации по группам риска. Что случилось?
— Так сложились обстоятельства, — повторил я.
— Какие, к чёрту, обстоятельства? — Жидков сдвинул брови и возмущённо затряс усами. — Саша, я не идиот. Случайно не увольняются заведующие отделениями сразу же после назначения. Что у тебя?
— Я не могу сейчас обсуждать причину, — спокойно сказал я. — Это моё дело. Я ухожу сам, добровольно, без претензий к больнице. Это всё, что я могу сказать.
Жидков посмотрел на меня и немного помолчал.
— Я всё равно узнаю, — проговорил он. — И если выясню, кто тебе что сделал — порву. И по комиссиям ничего решать не буду! Думаю, ты ещё передумаешь и никуда не уйдёшь.
Он развернулся и вышел из кабинета. Словно это могло как-то повлиять на моё увольнение. Забавный.
Через несколько секунд дверь кабинета открылась без стука.
В проёме стоял Ступов. Виктор Владимирович, тот самый пациент, который постоянно баловал нас своими визитами.
Сегодня у него лицо было… возбуждённое. Глаза горели, зрачки были расширены. Дыхание частое, поверхностное.
— Виктор Владимирович, — ровно проговорил я, мысленно отметив каждый из этих признаков. — Сегодня приём по записи. Вы…
Он сделал шаг внутрь кабинета. Закрыл за собой дверь.
— Александр Александрович, — проговорил он. — Александр Александрович. Я понял. Я, наконец, понял.
Прекрасные новости.
— Что вы поняли? – уточнил я.
Ступов посмотрел на меня. Зрачки у него действительно были широкие, такие, какие бывают при приёме определённых веществ или при остром психотическом эпизоде.
— Александр Александрович, — повторил он. — Вы бог.
Он резко упал на колени и поднял руки вверх.
— БОГ! — воскликнул он.
Какого чёрта?!
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.