Лекарь Империи 21
Аннотация
В нашем мире я был гениальным хирургом. Теперь я – Илья Разумовский, никому неизвестный адепт-целитель, без гроша в кармане и с минимумом магии в теле, заброшенный в мир альтернативной Российской Империи, где целители творят чудеса «Искрой». Мой единственный козырь – знания из прошлой жизни и странный дар «Сонар».
Ну, и еще говорящий бурундук-фамильяр с отвратительным характером, который почему-то решил, что я – его избранный.
Пусть я работаю на «скорой» с напарником-алкоголиком и знаю, что такое недоверие и интриги коллег, но второй шанс дается не каждому, и я намерен использовать его по полной! Ведь настоящий лекарь – это призвание, а не ранг в Гильдии Целителе
Авторы: Александр Лиманский, Сергей Карелин
Цикл: Лекарь Империи
Предыдущие книги этой серии:
Лекарь Империи 20
Лекарь Империи 19
Лекарь Империи 18
Ну, и еще говорящий бурундук-фамильяр с отвратительным характером, который почему-то решил, что я – его избранный.
Пусть я работаю на «скорой» с напарником-алкоголиком и знаю, что такое недоверие и интриги коллег, но второй шанс дается не каждому, и я намерен использовать его по полной! Ведь настоящий лекарь – это призвание, а не ранг в Гильдии Целителе
Авторы: Александр Лиманский, Сергей Карелин
Цикл: Лекарь Империи
Предыдущие книги этой серии:
Лекарь Империи 20
Лекарь Империи 19
Лекарь Империи 18
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Вопрос повис в коридоре.
Константин поднял голову и посмотрел на Алексея Павловича. Гурам повернулся ко мне. Оба ждали ответа.
Я посмотрел в конец коридора, где Керим-бей отдавал последние распоряжения офицерам. Один из офицеров кивнул и ушёл. Второй достал из планшета лист бумаги и принялся писать. Керим-бей стоял к нам спиной, и его тёмный мундир сливался с полумраком дальнего конца коридора.
Через час здесь будут люди из стамбульского дворца. Через два часа Мустафу-бея допросят профессионалы, владеющие методами, о которых мне лучше не знать. К утру дело будет засекречено. К вечеру следы зачистят. Через неделю никто в этом госпитале не вспомнит, что мы оперировали племянника Султана при свете фонариков, а личный хирург Османской короны пытался убить своего пациента шприцем с хлоридом калия.
Потому что так работают империи. Все империи, включая мою собственную.
— Мы этого не узнаем, Алексей Павлович, — сказал я. — Дворцовая медицина на Востоке всегда была продолжением дворцовой политики. Кто-то хотел, чтобы племянник Султана умер. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы восемь месяцев держать Мустафу-бея на поводке. Кто именно и почему, нам знать не положено, и Керим-бей позаботится о том, чтобы мы не узнали.
Я помолчал.
— Наша работа здесь закончена. Пациент стабилен, панцирь удалён, гемодинамика восстановлена. Дальше пусть разбирается Керим-бей со своими людьми. Нам пора возвращаться в отель.
Гурам посмотрел на медсестёр, сидевших на корточках у стены под присмотром солдата.
— Им я не завидую, — тихо произнёс он.
Константин поднялся с банкетки, и колени у него хрустнули.
— И Мустафе-бею не завидую, — добавил он. — При всём при том, Илья Григорьевич, он был хорошим хирургом. Швы накладывал красиво. Ровные, с одинаковым натяжением. Рука мастера.
— Рука мастера, — повторил я. — Которая минуту назад держала шприц с ядом над центральным катетером пациента. Руки бывают разные, Костя.
Константин не ответил. Он прав, и я прав, и обе правды могли существовать одновременно.
Алексей Павлович оттолкнулся от стены.
— Идёмте, — сказал он. — Марина, наверное, с ума сходит в отеле. Я обещал ей, что мы вернёмся к ужину.
Керим-бей перехватил нас у лестницы.
— Мастер Разумовский, — произнёс он, и в его голосе усталость мешалась с тяжёлой, медленной благодарностью, выразить словами её было трудно человеку его положения. — Завтра утром я пришлю за вами машину. Вам нужно будет осмотреть пациента и написать заключение для Стамбула. После этого вы свободны.
— Хорошо, — сказал я.
Керим-бей протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухой, и рукопожатие длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы передать то, чего он не сказал вслух.
Мы спустились по лестнице, прошли через вестибюль госпиталя, вышли на улицу. Южная ночь упала на Измир мгновенно, и над головой висело чёрное небо с крупными звёздами. Воздух пах морской солью и жасмином из госпитального сада. После двадцати часов в замкнутом пространстве операционных, мониторных и коридоров этот воздух ударил по лёгким, как первый вдох после апноэ.
Я остановился на ступеньках и вдохнул. Глубоко, всей грудью. Закрыл глаза на секунду.
Ника ждала в отеле. Наш ребёнок рос в ней, ещё крошечный, размером с виноградину, со своим собственным маленьким сердцем, которое билось и которое я обязан был защитить от всего, что ждало нас в Эфесе.
Я открыл глаза.
— Идёмте, — сказал я. — Домой.
Вход в раздевалку для лекарей был с улицы. Находилась она в подвальном этаже госпиталя и казалась тесной. Такое расположение для меня вновь показалось диковинным, но возмозможно того требовала безопасность. Мне было без разницы. Главное из крана над раковиной текла тёплая вода. Под ногами лежала керамическая плитка, местами треснувшая.
Я стянул хирургический халат, скомкал и бросил в корзину для белья. Халат был мокрым от пота, и по спине, между лопатками, проходила тёмная полоса, при высыхании обещавшая превратиться в белый солевой контур. Чтолько часов в замкнутом пространстве под лампами, при тридцатиградусной жаре, с перерывом на стакан воды и полчашки остывшего турецкого кофе.
Гурам стоял у соседнего шкафчика и переодевался медленно, с тяжёлыми движениями. Он снял халат, достал из шкафчика свой тёмный пиджак, надел его, застегнул одну пуговицу и остановился, глядя на вторую, словно ему требовалось усилие воли, чтобы продеть её в петлю.
Константин сидел на деревянной скамейке, привалившись спиной к шкафчику, и закрыл глаза. Ноги у него были вытянуты. Он дышал ровно, и я на секунду подумал, что он уснул, но потом он открыл глаза и посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях.
— У меня пальцы дрожат, — сказал он негромко. — Только сейчас начали.
— Адреналин уходит, — ответил я. — Через полчаса пройдёт.
— Нет, Илья Григорьевич. Это от другого. Я думал, мы приехали на экзамен, а оказались на войне. Я думал, нас позвали лечить, а мы ловили убийцу. Я к этому не готовился.
Он замолчал и потёр ладони друг о друга, растирая пальцы.
Гурам справился со второй пуговицей. Повернулся к нам и провёл ладонью по лицу, снимая с него усталость, которая держала последние часы.
— Для меня было честью стоять с вами за одним столом, Илья Григорьевич, — произнёс Гурам, и голос его прозвучал просто, без торжественности. — Я тридцать два года оперирую. Видел разных хирургов. Работать с вами, это то, ради чего стоило ехать сюда через три перевала в жару.
Я протянул ему руку. Гурам пожал её крепко, обеими руками, и задержал мою ладонь в своих на пару секунд дольше, чем требовало обычное рукопожатие.
— Взаимно, Гурам Автандилович, — сказал я. — Если бы вы не объяснили рентгенологу ситуацию, мы бы потеряли томограф. А без томографа не было бы диагноза.
Гурам усмехнулся.
— Я ему ничего особенного не сказал. Я просто описал, что именно Султан делает с теми, кто мешает лечить его семью. Рентгенолог знал об этом лучше меня, ему просто требовалось напоминание.
Константин поднялся со скамейки. Встал передо мной, выпрямился. Он был выше меня на полголовы, и от этого ему пришлось наклонить подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза.
— Спасибо, — сказал он. — Я у вас многому научился за эти дни. За завтраком с салфеткой, в операционной, в мониторной. Я теперь в Ростов вернусь другим лекарем.
Я пожал ему руку.
— Вы и до приезда были хорошим лекарем, Костя. Вы на С-дуге работали так, что я забыл, что рядом со мной подмастерье. Рентгенологи с двадцатилетним стажем ведут катетер хуже.
Константин порозовел, и розовость эта, проступившая на его утомлённом лице, была настоящей, живой, без тени жеманства. Он кивнул, отвернулся и начал собирать свой саквояж.
Из-за крайнего шкафчика вышел Алексей Павлович.
Он успел переодеться первым и стоял уже в своей обычной льняной рубашке, с расстёгнутым воротом, и на левом предплечье я снова увидел тонкий шрам от операционного стола. Лицо у него было спокойным, но под глазами залегли тени, и кожа на скулах обтянулась.
Он посмотрел на меня.
— Вы были правы, — произнёс он тихо. — С самого начала. Перикардит, мембрана, саботаж. Я сомневался, когда вы выдвинули версию за завтраком. Мне казалось, что это слишком изящно и красиво, что настоящие диагнозы так не ставятся, по одной салфетке и трём листам выписки. Я ошибался.
— Не ошибались, а сомневались, — сказал я. — Это разные вещи. Сомнение — инструмент лекаря. Без него мы становимся опасны.
Алексей Павлович протянул мне руку. Рукопожатие его было коротким, и по нему я понял, что Алексей Павлович относится к той породе людей, у которых всё главное проговорено до рукопожатия, а само рукопожатие, это точка в конце фразы.
Мы вышли из раздевалки и поднялись по лестнице в вестибюль.
У главного входа стоял армейский автомобиль, присланный Керим-беем. Водитель в гражданском костюме курил у капота и, увидев нас, бросил сигарету и открыл заднюю дверцу.
Гурам и Константин уезжали в другую сторону. Керим-бей выделил им отдельный транспорт до их гостиницы в восточной части города.
Мы стояли у ступеней, и южная ночь лежала вокруг нас плотной тёплой массой. Цикады стрекотали в госпитальном саду с такой интенсивностью, что приходилось повышать голос.
— Гурам Автандилович, — сказал я. — Если будете в Муроме, заходите в Диагностический центр. Покажу вам, как мы работаем.
Гурам улыбнулся.
— Заеду, — пообещал он. — Когда Костя вырастет в мастера, заеду вместе с ним. Покажем, чему научились у вас.
Константин хотел что-то сказать, открыл рот, передумал и просто кивнул. Глаза у него блестели, и он торопливо отвернулся, делая вид, что поправляет ремень саквояжа.
Они сели в свой автомобиль. Двери захлопнулись. Машина развернулась на госпитальной площадке и уехала, и красные огни задних фонарей растворились в потоке измирского трафика.
Я смотрел им вслед и понимал, что мы, скорее всего, больше не увидимся. Гурам вернётся в свой Тифлис, к горным перевалам и приграничным пациентам. Константин поедет в Ростов и будет ещё долго рассказывать коллегам про ночную операцию в турецком госпитале, и с каждым пересказом история будет обрастать подробностями, которых не было. Через год от этих суток останется байка, через пять, анекдот, а через десять, ощущение, что когда-то давно, в молодости, случилось что-то важное.
У лекарей так бывает. Мы встречаемся за операционным столом, делим смену, спасаем или теряем пациента, а потом расходимся, и общая кровь на перчатках не делает нас родственниками. Делает коллегами, которые однажды поработали вместе, и этого достаточно.
Алексей Павлович стоял рядом.
— Подвезти вас? — спросил он. — Мы с Мариной в том же отеле на побережье.
— Я на армейской машине, — ответил я. — Керим-бей настоял.
— Понимаю. Тогда увидимся утром. Спокойной ночи, Илья Григорьевич.
— Спокойной ночи, Алексей Павлович.
Он пошёл к стоянке, где его ждал водитель. Я видел, как он на ходу расправил рукава рубашки, закрывая шрам на левом предплечье, и этот привычный жест означал, что коммерсант из Москвы снова надел свою гражданскую маску и перестал быть хирургом.
Я сел в армейский автомобиль. Водитель тронулся. За окном побежал ночной Измир: набережная в фонарях, силуэты минаретов на фоне звёздного неба, вереницы извозчиков и редкие электрические фонари на главном проспекте.
Я откинулся на кожаную спинку заднего сиденья и закрыл глаза.
Веки опустились мгновенно, и тело стало тяжёлым. Двадцать часов без сна, из которых восемь в операционной. Мышцы гудели, и в висках стучала тупая пульсирующая боль.
Дорога до отеля заняла пятнадцать минут. Я задремал, и водителю пришлось тронуть меня за плечо, когда машина остановилась у заднего входа.
Дверь номера я открыл своим ключом, стараясь не шуметь.
В комнате горел ночник на тумбочке у кровати, и в его тусклом свете я увидел Нику. Она сидела на краю кровати, одетая в мою рубашку, босая, с заплетённой на ночь косой, и держала в руках стакан воды. Стакан был полным. Она пила воду мелкими глотками, так она пьёт, когда её тошнит от нервов и она заставляет себя удержать жидкость в желудке.
Она подняла голову, увидела меня и встала.
Стакан она поставила на тумбочку, промахнувшись мимо подставки, и он стукнул о край, расплескав воду на салфетку.
— Шесть часов, — сказала она, и голос у неё был хриплым. — Ты обещал вернуться к ужину. Шесть часов, Илья. Связи нет, менталисты Серебряного ничего не знают, портье говорит только по-турецки, и я сижу здесь одна и жду, жив ты или мёртв. Первый триместр, Илья! У меня давление поднялось, меня полчаса мутило, и я дважды бегала в ванную, потому что от нервов меня выворачивало наизнанку. Ты обещал!
Она стояла передо мной, и плечи у неё ходили от частого дыхания, и по щекам блестели дорожки, которые она вытерла раньше, но следы остались. Глаза у неё были красными, и нижняя губа мелко подрагивала, и я знал, что она либо ударит меня по плечу, либо обнимет. Ника всегда выбирала между двумя этими реакциями и никогда не знала заранее, какую выберет.
Я шагнул к ней и обнял.
Руки мои легли ей на спину, и я прижал её к себе, и она упёрлась лбом мне в грудь и несколько секунд стояла так, напряжённая, жёсткая, с вздёрнутыми плечами. Я чувствовал, как колотится её сердце, тахикардия на фоне стресса и обезвоживания.
— Ника, — сказал я тихо. — Я здесь. Я цел. Пациент будет жить.
Она молчала. Кулаки у неё упирались мне в рёбра, и я чувствовал их давление через мокрую рубашку.
— Тебе нельзя нервничать, — продолжил я, и правая моя ладонь легла ей на затылок, на тёплые, чуть влажные волосы у основания косы. — У тебя первый триместр. Ты это знаешь лучше меня, и ты сейчас прекратишь, потому что наш ребёнок не виноват в том, что его отец задержался в операционной.
Ника выдохнула всей грудью, и я почувствовал, как плечи у неё опустились. Кулаки разжались, и ладони легли мне на бока, обхватили, и хватка была крепкой и тёплой.
— Сволочь ты, Разумовский, — прошептала она мне в грудь. — Я тебя убью когда-нибудь. Своими руками. Клянусь.
— Знаю, — сказал я. — Ты это уже давно обещаешь.
Она засмеялась, уткнувшись носом в мою ключицу, и от этого смеха у меня отпустило внутри то, что было стянуто последние двадцать часов. Отпустило что-то глубже, то, что отпускает только рядом с единственным человеком, при котором можно перестать быть мастером-целителем и стать просто мужем, который вернулся домой.
— Давай поедим, — сказал я. — Я расскажу тебе всё. Но сначала поедим, потому что я за двадцать часов выпил только кофе и стакан воды, и если не поем в ближайшие полчаса, мне станет хуже, чем моему пациенту.
Ника отстранилась, посмотрела на меня, оценила моё лицо профессиональным взглядом и кивнула.
— Ресторан внизу ещё работает, — сказала она. — Я проверяла час назад. Идём на веранду. Тебе нужен воздух.
Ресторанная веранда нависала над пляжем. Электрические фонари на столбах горели вполнакала, и в их рыжем свете стеклянные бокалы на столах блестели.
Народу было мало. За дальним столиком ужинала пожилая немецкая пара, и мужчина в белом пиджаке. За соседним столом сидел в одиночестве молодой турок с газетой.
Мы сели у самого края, у деревянных перил. Внизу, в пяти метрах, шуршал прибой, и волны ложились на гальку с тихим шипением. Ритм прибоя был похож на дыхание спящего человека, и от него тянуло в сон.
Официант принёс меню на турецком, и Ника заказала за двоих, потому что она успела выучить названия десятка блюд. Жареная дорадо с лимоном и розмарином, рис с шафраном, салат из печёных баклажанов и кувшин айрана. Мне было всё равно, что есть. Голод и усталость работали лучше любой приправы.
Рыбу принесли через десять минут, на глиняном блюде, и от неё поднимался пар. Я взял вилку и начал есть, и горячая мякоть дорады, разваливавшаяся на волокна от первого касания, показалась мне едой, вкуснее которой я давно не пробовал.
Ника ела медленно, маленькими кусочками, и по тому, как осторожно она подносила вилку ко рту, я понял, что тошнота ещё не прошла до конца. Она ела через силу, потому что знала, что пустой желудок хуже полного, и этот рациональный подход к собственной беременности был настолько в её характере, что я улыбнулся.
— Что? — спросила она, поймав мою улыбку.
— Ты ешь, как пациент, которому прописали лечебное питание. С выражением долга на лице.
— Потому что меня подташнивает, Илюша, и если я сейчас не поем, то через час меня вывернет на пустой желудок, а это больнее. Рассказывай. Отвлеки меня от рыбы.
Я рассказал.
Про КТ-снимок с известковым панцирем вокруг сердца, и как Константин перестал дышать, когда увидел его на мониторе. Про катетеризацию просроченным педиатрическим катетером, потому что другого в госпитале не нашлось. Про кривую давления в форме квадратного корня, которая подтвердила диагноз. Про операцию при свете фонариков, потому что электричество в блоке вырубили.
Ника слушала и ела, и по мере рассказа аппетит у неё, кажется, улучшался. Фельдшер в ней реагировал на каждый поворот: она перестала жевать, когда я описывал момент вскрытия перикарда, и начала кивать, когда я объяснял, почему Гурам пережимал межрёберные артерии пальцами, а не зажимами.
— Панцирь, — произнесла она, когда я закончил описание операции. — Известковый. По всему периметру. Четыре миллиметра толщиной. И двенадцать лекарей до тебя его не нашли.
— Они не искали в сердце, а лечили печень.
— Потому что Мустафа-бей направлял их в печень.
— Да.
Ника отложила вилку и посмотрела на меня.
— Ты сказал, что расскажешь про шприц с ядом.
Я помолчал. Прибой внизу шипел по гальке, и фонари покачивались от ветра, бросая на наш стол мягкие рыжие тени.
— Мустафа-бей попытался убить пациента после операции, — сказал я. — Когда мы вышли из операционной и оставили его ушивать рану. Шприц с суксаметонием и хлоридом калия. Мы увидели это на мониторе из соседней комнаты. Керим-бей вызвал солдат, и они перехватили его в последнюю секунду.
Ника долго молчала. Ветер с моря шевелил салфетку на краю стола, и край салфетки приподнимался и опускался, как маленький белый флаг.
— Его арестовали? — спросила она тихо.
— Увели. Это Османская империя, Ника. Арест тут выглядит иначе. И заканчивается тоже иначе.
Она кивнула. Больше вопросов о Мустафе-бее не задавала. Ника понимала, что есть вещи, о которых лучше знать в общих чертах, и что подробности дворцовой юстиции Османской империи не входят в число тем, полезных для первого триместра беременности.
Я допил айран, откинулся на спинку стула и посмотрел на море. Чёрная вода блестела под звёздами, и далеко на горизонте, в нескольких милях от берега, мерцал огонёк рыбацкого баркаса. Воздух был тёплым и густым, и от этого воздуха, от сытости, от тихого шума прибоя, от близости Ники напряжение последних суток наконец уходило.
Я смотрел на жену и думал, что завтра мы проснёмся поздно, спустимся к морю, пройдёмся по набережной. Ника купит себе шёлковый платок на рынке, как советовала Марина. Мы выпьем кофе в одной из тех кофеен с медными джезвами, мимо которых проезжали по дороге от вокзала, и кофе будет горьким, с кардамоном, и Ника скажет, что ей нельзя кофеин, и закажет мятный чай, и будет отпивать из моей чашки каждые три минуты. Обычный день молодожёнов в медовый месяц, и этот день мы заслужили.
— Пойдём наверх, — сказала Ника. — Ты засыпаешь.
Я не стал спорить. Она была права. Веки у меня наливались тяжестью, и лицо официанта, забиравшего со стола тарелки, двоилось.
В номере было прохладно. Ника распахнула ставни перед уходом в ресторан, и морской ветер выдул из комнаты дневную жару. Белые шторы колыхались, и лунный свет ложился на пол косой полосой, освещая край кровати и брошенное на стуле полотенце.
Ника переоделась ко сну, стянув платье через голову и надев пижаму. Она всегда спала в пижамах, с первой совместной ночи, и за полгода ни разу не объяснила почему, и я ни разу не спросил.
Я сел на край кровати. Расстегнул рубашку. Ботинки скинул, не развязывая шнурков, и босые ступни коснулись прохладного кафельного пола, и от этого прикосновения по ногам прошла волна облегчения.
Ника легла первой. Она повернулась на правый бок, подтянула колени к животу и подложила ладонь под щёку. Она засыпает так только тогда, когда чувствует себя в безопасности.
Я лёг рядом. Притянул её к себе, и она прижалась спиной к моей груди, мои руки легли ей на живот, на тёплую ткань рубашки, под которой рос наш ребёнок. Ника накрыла мои ладони своими и переплела пальцы.
— Илюш, — прошептала она, и голос у неё был сонным. — Завтра никуда не ходим. Завтра мы спим до десяти, завтракаем на веранде и идём на рынок. Обещай.
— Обещаю, — сказал я.
Она выдохнула, и через минуту дыхание её стало глубоким. Уснула. Мгновенно. А я следом за ней.
Провалился в сон и спал. Не знаю сколько по времени. Но сон был беспокойный, я то и дело просыпался, однако Ника спала со мной, и я, удостоверившись, что все в порядке, тут же засыпал.
Ближе к утру сон сошел на нет. Ника еще сопела рядом.
Я лежал в темноте, слушая её дыхание и шум прибоя за окном. Тело моё было тяжёлым и веки сомкнулись, я почувствовал, как сознание начинает снова соскальзывать в сон.
Как в дверь постучали.
Тихо. Три коротких удара костяшками пальцев, с равными промежутками.
Я открыл глаза.
Ника рядом со мной замерла. Дыхание её оборвалось на полувдохе, и я почувствовал, как напряглись мышцы её спины под моими руками. Она проснулась мгновенно.
— Лежи, — сказал я тихо.
Я встал с кровати, натянул брюки и босиком прошёл к двери. Через глазок ничего видно не было, свет в коридоре был слишком тусклым. Я повернул ручку и открыл.
На пороге стоял человек в тёмно-синем мундире с золотым шитьём на воротнике и обшлагах. За его спиной, у противоположной стены коридора, стояли двое военных с карабинами, и в тусклом свете коридорной лампы поблёскивали латунные пряжки ремней. Посыльный был невысок, с аккуратно подстриженной бородкой и тёмными внимательными глазами, и в руках он держал кожаную папку с тиснёным полумесяцем на обложке.
Он слегка поклонился.
— Мастер-целитель Разумовский? — произнёс он по-русски, и акцент у него был едва заметным, с лёгким удлинением гласных. — Прошу прощения за поздний визит. Его Величество Султан Абдул-Хамид Четвёртый прибыл в Измир час назад. Он желает видеть вас. Немедленно.
Я стоял в дверях босиком, с мятым лицом человека, которого выдернули из сна через двадцать минут после того, как он уснул. За моей спиной Ника сидела на кровати, и я слышал, как она тихо выдохнула.
Посыльный ждал ответа с терпением, за которым стояла абсолютная уверенность в том, что ответ может быть только один.
— Дайте мне десять минут, — сказал я.
Посыльный коротко кивнул и отступил на шаг, давая мне закрыть дверь.
Я закрыл. Повернулся к Нике.
Она уже стояла у шкафа и доставала мой костюм. Лицо у неё было спокойным и руки двигались быстро, раскладывая рубашку на кровати и расправляя воротник.
— Обещание про рынок переносится, — сказала она ровно.
— Ника, я…
— Молчи. Одевайся. У тебя девять минут.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.