Водитель полуторки
Аннотация
Андрей три года собирал в гараже полуторку для музея. Ему под пятьдесят: служил, воевал, двадцать лет гонял грузовики на ралли-рейдах и знает старое железо до последнего винта. Под машину без упоров не лезут - он сам всю жизнь орал за это на молодых, а тут полез. На пять минут.
Домкрат сорвался.
Очнулся он в кабине той же полуторки, только краска темнее и руль новый. Июль сорок первого, лесная дорога под Смоленском, машина в кювете. Рядом убитый сержант, бак пробит, в кузове тлеет брезент и кричат раненые, а злой майор-танкист с перебитыми ногами командует: «Шофёр, живой? Так какого хрена стоим?» Из воды в ручье на Андрея смотрит лопоухий пацан. Красноармеец Колька Бирюков, двадцать один год, шофёр.
Про эту войну он знает то же, что и все: сначала отступали, потом пошли вперёд. Зато знает, как заткнуть бак мылом, а радиатор сырой ольхой, как провести машину вброд и как завести немецкий «Опель» без ключа. И как воевать, если придётся. А придётся: в сорок первом дорога и есть фронт.
Автор: Андрей Вершинин
Цикл: Водитель полуторки
Домкрат сорвался.
Очнулся он в кабине той же полуторки, только краска темнее и руль новый. Июль сорок первого, лесная дорога под Смоленском, машина в кювете. Рядом убитый сержант, бак пробит, в кузове тлеет брезент и кричат раненые, а злой майор-танкист с перебитыми ногами командует: «Шофёр, живой? Так какого хрена стоим?» Из воды в ручье на Андрея смотрит лопоухий пацан. Красноармеец Колька Бирюков, двадцать один год, шофёр.
Про эту войну он знает то же, что и все: сначала отступали, потом пошли вперёд. Зато знает, как заткнуть бак мылом, а радиатор сырой ольхой, как провести машину вброд и как завести немецкий «Опель» без ключа. И как воевать, если придётся. А придётся: в сорок первом дорога и есть фронт.
Автор: Андрей Вершинин
Цикл: Водитель полуторки
Глава 2
Санбат стоял в школе.
Это Андрей понял сразу, как свернул к единственному в деревне дому под железной крышей. Длинный, бревенчатый, с высокими окнами и крыльцом на две стороны. Ворота нараспашку, у ворот на земле белеют бинты. Много бинтов.
Он заглушил мотор. Стало слышно, как где-то за огородами брешет собака и как в кузове дышат.
— Ну? — сказал майор.
— Сейчас.
Андрей поднялся на крыльцо. Дверь была открыта. Внутри пахло карболкой, йодом и соломой, а ещё тем сладким и тяжёлым, что он утром учуял в кабине. На полу в классе была настелена солома, примятая по длине человеческих тел. Бурые пятна. Перевёрнутая табуретка. На доске кто-то мелом нарисовал рожу с усами и подписал: «Гитлер капут». Под рожей было аккуратно выведено: «Задача № 14».
Никого.
Во втором классе то же самое. В учительской на столе стоял пустой бикс и лежали забытые носилки с одной оторванной ручкой.
Андрей вышел на крыльцо.
— Ушли, товарищ майор.
Майор долго молчал.
— Когда?
— Не знаю. Солома холодная.
— Вчерась ушли, — сказали из темноты.
Андрей обернулся. У забора стояла бабка. Маленькая, в тёмном платке, в руке пустое ведро. Как она подошла, он не услышал.
— Вчерась, до обеда ещё, — повторила бабка. — Три машины у них было да подводы. Поклали всех и уехали. Доктор ихний, худой такой, в очках, всё ругался. На Соловьёво поехали, к переправе.
— А раненых не оставили?
— Одного оставили. — Бабка перекрестилась. — Мы его вон там, за школой, и прибрали. Вечером уж.
В кузове кто-то выругался, негромко и длинно. Андрей по голосу узнал Гришку.
— Ты, бабуля, одна тут? — спросил майор.
— Как одна? Нас тут пятеро дворов осталось. Остальные в лес ушли, как самолёты стали летать. А мне куда? У меня корова.
Корова, судя по голосу бабки, была важнее самолётов.
Раненых перенесли в класс, на солому. Двух лежачих Андрей нёс с усатым, на тех самых носилках без ручки. Усатого звали Никифоров, был он из-под Орши, воевал с первого дня и за всю дорогу сказал от силы двадцать слов. Нёс он аккуратно, в ногу, и на пороге сам сказал: «Выше бери, ударим».
Майора несли втроём, с Гришкой, который помогал одной рукой и больше мешал. Майор скрипел зубами и ругался так изобретательно, что Андрей невольно заслушался. Посадили его у окна, спиной к стене. Он вытащил из кобуры ТТ, проверил и положил на колени.
— Мало ли, — сказал он.
Лёшку Андрей нёс сам, на руках, как ребёнка. Лёшка был лёгкий. Слишком лёгкий для своего роста и слишком горячий.
— Батька, — вдруг сказал Лёшка и слабо улыбнулся. — Гришка говорит, ты нам теперь батька.
— Гришка много чего говорит.
— А мы доедем?
— Доедем.
Лёшка закрыл глаза. Андрей положил его на солому, подсунул под голову скатку и намочил ему губы.
Бабка принесла крынку молока, чугунок холодной картошки и полкаравая. Раненые ели жадно, лёжа, крошили хлеб на солому. Лёшке ничего нельзя было, и Андрей сел так, чтобы тот хотя бы не видел, как едят.
— Ты тоже ешь, сынок, — сказала бабка и сунула Андрею картофелину. — Ешь. Худой-то какой.
Андрей взял картошку. Сынок. Ну да.
— Звать тебя как?
— Андрей, — сказал Андрей и тут же поправился: — Николай.
Бабка посмотрела на него внимательно.
— Так Андрей или Николай?
— Николай. Андрей — это отец.
— Николай Андреич, значит, — сказала бабка с удовольствием, будто сама его крестила. — А меня баба Настя.
— Бирюков! — позвал от окна майор. — Бирюков!
Андрей сидел и жевал картошку.
— Колька, — Гришка пихнул его в бок здоровой рукой. — Тебя. Контуженный он, товарищ майор. Не слышит.
— Слышит он всё, — сказал майор. — Бирюков, машину проверь. На рассвете уходим.
— Есть, — сказал Андрей.
Картошка была холодная, рассыпчатая и вкусная, как ничего в жизни.
Машину он загнал во двор, под старую липу. Баба Настя дала ему коптилку, фитиль в плошке с маслом, и велела ни в коем разе не выносить на улицу, а то немец увидит. Где тот немец и откуда увидит, баба Настя не уточняла.
Андрей поставил коптилку на землю, под колесо, чтобы свет не шёл вверх, и полез под кабину.
Аккумулятор у полуторки жил под полом кабины, в железном ящике на раме. Туда он и сунул руку. Клеммы на месте. Провод к стартеру толстый, в тканевой оплётке. Андрей повёл по нему пальцами и нащупал: хомут на плюсовой клемме болтается, гайка ушла на полрезьбы. В кювете тряхнуло, вот и отошла. Ну и окислилась, конечно. Андрей ножом поскоблил клемму до блеска, затянул гайку ключом, вылез, сел в кабину и надавил ногой на кнопку стартера.
Мотор провернулся бодро, с визгом, и схватил.
Андрей тут же заглушил. Ночь, деревня, звук разносится на версту. Но главное он услышал. Завтра, если что, заводить будет не ручкой.
Оставалось колесо.
Запаска висела сзади, под рамой, на кронштейне. Андрей открутил её, выкатил, проверил пальцем. Резина старая, в трещинках, но держит. Потом достал из-под сиденья домкрат.
Домкрат был винтовой, короткий, с воротком.
Андрей подержал его в руке. Посмотрел на задний мост. Посмотрел на домкрат ещё раз.
Потом положил домкрат на землю, пошёл к поленнице бабы Насти, выбрал два толстых берёзовых чурбака и принёс. Один подложил под мост рядом с домкратом, вплотную, второй поставил рядом про запас. Только после этого начал крутить.
— Ты чего это? — спросил сверху Гришка. Он вышел покурить и теперь стоял на крыльце, посвечивая самокруткой в кулаке.
— Техника безопасности.
— Чего?
— Ничего. Иди спи.
Гришка не ушёл. Он сел на крыльцо и смотрел, как Андрей снимает спущенное колесо, ставит запаску, затягивает гайки крест-накрест. Когда Андрей опустил машину и вытащил чурбаки, Гришка сказал:
— Ловко. У нас в Лисках так дядька Семён умел. Он на весь район один шофёр был, так к нему председатель на поклон ходил. А ты, Колька, раньше так не умел.
— Умел. Не показывал.
— Ага, — сказал Гришка, подумав. — Хитрый.
Спущенное колесо Андрей повесил на место запаски. Может, найдётся где камера. Может, найдётся где резина. Полуторка шла на своих, на честном слове и на ольхе, и это было нормально. Ездил он и на худшем.
Спать он не лёг. Сел в сенях у бабы Насти, где было темно и пахло сеном и старым деревом. Коптилка догорала. Андрей достал наконец из нагрудного кармана ту книжечку.
Книжечка была не военная. Серая картонная обложка, внутри фотография. Лопоухий стриженый пацан смотрит в объектив так, будто объектив ему должен. Удостоверение шофёра третьего класса. Бирюков Николай Андреевич. Тысяча девятьсот двадцатый. Выдано в Рязани, в тридцать девятом.
Андреевич.
Андрей посидел с этим. Потом хмыкнул.
Ну хоть что-то своё.
Под обложкой лежала ещё сложенная вчетверо бумажка. Путевой лист, почти пустой, с чужой торопливой подписью. Номер части, номер машины, фамилия водителя. Андрей сунул его обратно, не читая. Не до того.
Он откинулся к стене и закрыл глаза. Тело немедленно захотело спать, по-молодому, глубоко и сразу. Андрей не дал. Он сидел, слушал, как вздыхает в хлеву корова, как в школе кто-то стонет во сне, и так дождался серого в окошке.
С рассветом на лугу за деревней лёг туман. Андрей взял ведро и пошёл к колодцу долить радиатор.
Колодец стоял на краю деревни, там, где улица скатывалась к ручью. Сруб, журавль, долблёная колода для скотины. Внизу, за туманом, чернел бревенчатый мостик, а за мостиком дорога поднималась на холм и уходила в лес. На Соловьёво.
Андрей опустил журавль. Ведро ушло вниз, плеснуло. Он стал тянуть и замер.
Звук шёл снизу, из тумана. Ровный, глуховатый, с металлическим подвыванием. Два мотора, с разной нотой.
Мотоциклы.
Андрей тихо отпустил журавль, присел за сруб и стал смотреть.
Из тумана у мостика вылезли два мотоцикла с колясками. Серые, тяжёлые, пыльные. На каждом по трое: водитель, один сзади, один в коляске. На колясках пулемёты. Мотоциклы переехали мостик, поднялись на пригорок и встали метрах в пятистах от деревни. Задний, в коляске, поднёс к глазам бинокль.
С востока. Со стороны Соловьёва, куда вчера ушёл санбат.
Андрей видел это всё секунды три. Потом отполз за сруб, встал и пошёл к школе огородами, пригибаясь, но быстро.
— Два мотоцикла, — сказал он с порога. — С колясками, с пулемётами. Шестеро. Стоят за мостом, смотрят. Сейчас пойдут сюда.
Майор уже не спал. Он сидел у окна с пистолетом на коленях.
— С какой стороны?
— С восточной.
Майор ничего не сказал, только губы у него сжались в нитку. В классе все проснулись, и все молчали.
— Уйти успеем? — спросил Гришка.
— Куда? — сказал майор. — Назад, в поле? Там два километра голого места. Они нас догонят на полпути и расстреляют с колясок, как в тире. Мотоцикл по такой дороге идёт вдвое быстрее полуторки.
— Втрое, — сказал Андрей.
Майор глянул на него.
— Бирюков, забирай Никифорова и уходите огородами в лес. Вдвоём уйдёте.
— Не пойдёт, — сказал Андрей.
— Это приказ.
— Всё равно не пойдёт, товарищ майор. Они сейчас сюда приедут. Деревню проверят, школу проверят. Вы тут с пистолетом у окна, Гришка с одной рукой. Они вас гранатами закидают и дальше поедут. А мы с Никифоровым будем из леса смотреть.
— И что ты предлагаешь?
Андрей предлагал. Он говорил быстро, минуту, не больше. Майор слушал, глядя не на него, а в окно.
— Трактор, говоришь, — сказал майор, когда Андрей замолчал. — Ладно. Давай свой трактор.
Полуторку он выкатил со двора на улицу и поставил у школьных ворот. Бросил её, как бросают: левая дверца нараспашку, боковина капота поднята, будто шофёр полез в мотор и удрал. На дорогу перед радиатором кинул свою пилотку. Отошёл, посмотрел. Брошенная русская машина. Бери не хочу.
Любой солдат любой армии захочет посмотреть, что в кузове.
Из-под сиденья он забрал сержантов вещмешок. В вещмешке, среди портянок и сухарей, лежали две гранаты. Длинные, с жестяными ручками, в рубчатых чехлах. Запалы отдельно, завёрнуты в тряпицу. РГД-33.
Гришка смотрел, как он их снаряжает, с большим уважением.
— Нас учили, — сказал Гришка. — Да я не запомнил. Там крутить надо чего-то.
— Надо. — Андрей оттянул рукоятку, повернул, поставил на предохранитель. Отодвинул задвижку, вставил запал, закрыл. — Теперь в руках не взорвётся. А перед броском сдвинешь вот это и махнёшь резко, как кнутом. Мягко кинешь — не сработает. Половина пехоты на этом и горит.
— В МТС научили? — спросил Гришка.
— В МТС.
Никифоров принёс свою винтовку и молча встал рядом. Андрей взял трёхлинейку сержанта. Проверил затвор, заглянул в магазин. Штык был примкнут, длинный, трёхгранный.
— Штык сними, — посоветовал Гришка. — Легче же.
— Она со штыком пристреляна. Сниму — пули уйдут.
Гришка почесал в затылке.
— Никифоров. — Андрей повернулся к усатому. — Ты с майором у окон. Первыми не стреляйте. Пока я не начну, вас нет. Как начну, бей тех, кто у машины. Сколько сможешь.
Никифоров кивнул.
— Гришка, ты за ранеными. Если полезут в школу, тащи в заднюю дверь и в огород.
— А ты?
— А я у колодца.
— Почему у колодца?
— Потому что я бы на их месте встал у колодца.
Он пошёл огородами, не оглядываясь.
У последней хаты перед колодцем была поленница, высокая, в рост, сложенная на совесть. Между ней и стеной хаты оставалась щель в полметра, заросшая крапивой. Андрей влез туда, в крапиву, прямо так, и сразу пожалел о своём решении. Крапива была июльская, злая, по пояс. Молодое тело чесалось так же, как старое.
От поленницы до колодца было шагов десять. До школы, до полуторки у ворот — метров сто двадцать по прямой улице. Отсюда он видел всё.
Туман на лугу редел. Мотоциклы зарычали и пошли.
Вошли они в деревню медленно, один за другим, на расстоянии. Первый прошёл мимо колодца, мимо поленницы, в трёх метрах от Андрея. Андрей видел грязные сапоги, серые штаны, очки-консервы на каске у водителя, небритую щёку пулемётчика в коляске. Пахнуло бензином и чужим табаком.
Первый покатил дальше по улице, к школе.
Второй дошёл до колодца и встал.
Андрей не удивился. Он почувствовал что-то вроде удовлетворения мастера, у которого деталь встала на место. Место было лучшее на всей улице. Отсюда просматривалась вся деревня, пулемёт в коляске смотрел вдоль улицы, а за спиной оставались мостик и путь отхода. Он бы и сам встал только здесь.
Водитель заглушил мотор. Пулемётчик в коляске остался сидеть, развернув пулемёт вдоль улицы. Третий, долговязый, слез с заднего сиденья, потянулся, снял каску и пошёл к журавлю. Опустил ведро, стал тянуть. Он хотел пить. Утро было жаркое.
Андрей смотрел на улицу.
Первый мотоцикл остановился метрах в двадцати от полуторки. Двое слезли. Пулемётчик в коляске повёл стволом по окнам школы. Двое пошли к машине, не торопясь, один с автоматом, другой с карабином. Один пнул пилотку. Другой заглянул в открытую дверцу кабины, засмеялся и что-то крикнул своим.
Андрей сдвинул на первой гранате предохранитель.
Долговязый у колодца вытащил ведро, поставил на сруб и наклонился пить.
Андрей встал из крапивы и швырнул.
Резко, с оттяжкой, как кнутом. Граната пролетела десять шагов, стукнулась о раму коляски и упала между мотоциклом и срубом. Долговязый поднял мокрое лицо от ведра и посмотрел на неё с удивлением.
Андрей присел за поленницу.
Грохнуло. Поленница вздрогнула, сверху посыпались дрова. Что-то звякнуло по стене хаты над головой. Андрей выпрямился с винтовкой.
Мотоцикл лежал на боку. Водитель лежал рядом и не шевелился. Пулемётчик висел из коляски вниз головой. Долговязый стоял на коленях у сруба, держался руками за лицо и кричал. Андрей выстрелил в него с десяти шагов и сразу повернулся к улице.
Там уже всё двигалось.
Пулемётчик первого мотоцикла разворачивал ствол в его сторону. Двое у полуторки бросились за машину. Из окна школы грохнула винтовка Никифорова, потом ещё раз, и один из двоих споткнулся, упал на колени, но дополз за колесо.
Пулемёт с дальнего мотоцикла ударил длинно. Поленница перед Андреем заходила ходуном, полетела щепа. Андрей упал на землю, в крапиву, перекатился к углу хаты и выглянул снизу, у самой земли.
Пулемётчик бил по поленнице, по тому месту, где Андрей только что стоял. Бил хорошо, прицельно. Щепки летели веером.
Андрей лёг, упёр локоть, поймал в прицел серую каску над пулемётом. Сто двадцать метров. Для винтовки ничего. Для молодых рук, которые эту винтовку, может, раз пять в жизни держали, многовато. Но руки держали. Руки были чужие, а привычка своя.
Выдохнул. Выстрел.
Каска дёрнулась. Пулемёт замолчал.
На улице стало тихо, и в этой тишине от школы хлопнул пистолет майора. Раз, другой. Из-за полуторки ответил автомат, короткими, по окнам. Посыпалось стекло.
Двое сидели за машиной. За его машиной. И стреляли из-за неё по школе, где лежали раненые.
Андрей вскочил и побежал вдоль заборов, пригнувшись, по канаве у обочины. Автомат из-за машины его не видел. Он смотрел на школу. Андрей пробежал метров семьдесят, до крайнего двора перед школой, и упал за плетень. До полуторки оставалось метров тридцать. Он видел немцев только краем: сапог из-за заднего колеса, локоть, ствол.
Вторая граната.
Андрей посмотрел на полуторку. На её задний борт, на кузов, на заднее колесо, которое он ночью ставил при коптилке, подложив чурбак.
— Прости, родная, — сказал он вслух.
Сдвинул предохранитель, встал на колено и кинул. Высоко, через кузов, так, чтобы граната упала сразу за машину.
Грохнуло. Полуторка качнулась на рессорах. Из кузова брызнули щепки.
Из-за машины, шатаясь, выскочил немец. Без каски, с чёрным от копоти лицом, левая рука висит. Он бросился не к Андрею и не к школе, а к мотоциклу, к своему, с мёртвым пулемётчиком в коляске. Прыгнул в седло, дёрнул, дал газу. Мотоцикл взревел, развернулся на месте, вырвав из-под колеса дёрн, и пошёл по улице обратно. К колодцу. К мостику. К своим.
И прямо на Андрея.
Андрей вышел из-за плетня на середину улицы и поднял винтовку.
Мотоцикл шёл на него. Сто метров, восемьдесят. Немец пригнулся к рулю. Мёртвый пулемётчик в коляске болтался, как кукла. Андрей видел белые от ужаса глаза за стёклами очков.
Шестьдесят. Андрей выстрелил.
Немец откинулся назад. Мотоцикл вильнул, пошёл боком, коляской вперёд, проехал ещё метров двадцать по инерции, мимо Андрея, так близко, что обдало горячим выхлопом, и на полном ходу врезался в сруб колодца.
Журавль качнулся, заскрипел, и мокрое ведро долговязого, так и стоявшее на срубе, медленно опрокинулось в колодец.
Андрей стоял посреди улицы с винтовкой и слушал, как оно гремит там, внизу.
Было очень тихо. Где-то за огородами опять залаяла собака. Из-за забора крайнего двора осторожно, по одной, выглянули баба Настя и ещё две старухи. Баба Настя перекрестилась.
Андрей обошёл полуторку. За задним колесом лежал немец, тот, которого ранил Никифоров. Граната его добила. Задний борт посекло осколками, доски вспухли белой щепой. Запаска висела клочьями. В кузове зияла дырка с кулак.
Андрей постоял над запаской.
— Ну и чёрт с ней, — сказал он наконец.
Мотор, бак, радиатор были целы. Он проверил, прежде чем идти в школу.
В школе у разбитого окна сидел майор, бледный, с пистолетом в опущенной руке. Никифоров стоял у второго окна и методично перезаряжал винтовку. Гришка сидел на полу в классе, рядом с Лёшкой. Лицо у него было странное.
— Колька, — сказал Гришка. — Колька, он…
Андрей подошёл.
Лёшка лежал на соломе, на спине, со скаткой под головой. Глаза были приоткрыты. Лицо спокойное, даже довольное, как у человека, который долго-долго терпел и вот наконец перестал.
— Когда? — спросил Андрей.
— Не знаю, — сказал Гришка. — Не видел я. Там стреляли, я за ними смотрел, за лежачими. Потом повернулся, а он уже… Тихо так. Ни слова не сказал.
Андрей опустился на колени. Протянул руку, закрыл Лёшке глаза. Второй раз за сутки. Пальцы опять были не его, а движение опять его.
— Прости, сынок, — сказал Андрей тихо, чтоб никто не слышал.
Медальон у Лёшки был в пистончике. Андрей отвинтил крышку, развернул бумажку, ожидая увидеть пустую.
Бумажка была заполнена. Мелко, аккуратно, школьным почерком с наклоном. «Кузнецов Алексей Иванович. 1922 г. р. Тамбовская обл., с. Сосновка. Мать Кузнецова Анна Степановна».
Андрей прочитал два раза. Скрутил бумажку, вложил, завинтил крышку и положил медальон обратно.
Лёшку похоронили за школой, под липой, рядом с тем, кого вчера прибрала баба Настя. Копали втроём, Андрей, Никифоров и один из стариков, которого привела бабка. Никто ничего не говорил. Баба Настя постояла у холмика, перекрестила его и ушла доить корову, потому что корову надо доить в любой день.
Потом Андрей занялся делом, потому что дело было.
Мотоцикл у колодца лежал на боку, раскуроченный гранатой. Бак пробило, бензин вытек в пыль, и пыль пахла на всю улицу. Второй, тот, что вломился в сруб, стоял почти целый, со смятой коляской и треснувшей фарой. Бак у него был полный. Андрей открыл краник, подставил ведро, предварительно вытряхнув его досуха, и нацедил почти до краёв. Потом отнёс к полуторке и вылил через воронку из газеты в горловину бака.
Мыло держало.
Баба Настя смотрела на него с крыльца.
— Николай Андреич, — сказала она. — А эти как же? Немцы-то? Их куда?
— Никуда, бабушка. Пусть свои приходят и забирают.
— А придут?
— Придут, — сказал Андрей. — Поэтому и ты не стой на виду. Уходите в лес. Корову бери и уходи.
Баба Настя подумала и покачала головой.
— Я её прошлой зимой выходила, — сказала она. — Никуда не пойду.
Андрей спорить не стал. Спорить с такими было бесполезно в сорок первом году так же, как и в двадцать первом веке.
Майор сидел у окна и разглядывал немецкую карту. Её Никифоров вытащил из планшета убитого за машиной и молча принёс. Карта была хорошая, подробная. По ней шли синие карандашные стрелки. Майор смотрел на них долго.
— Ярцево у них, — сказал он наконец. — И Духовщина. А это вот что? Это вот сюда они вышли. — Он постучал пальцем. — Сзади нас они уже, Бирюков. И сбоку. Понимаешь?
— Понимаю.
— Ничего ты не понимаешь. — Майор сложил карту и сунул за пазуху. — Ладно. Соловьёво пока наше. Раз санбат туда ушёл. Туда и поедем. Только не по большой дороге. По большой они на мотоциклах ходят.
Он помолчал.
— Где воевал, Бирюков?
— Нигде, товарищ майор.
— Врёшь.
— В МТС.
— Хорошая у вас МТС, — сказал майор. — Мне бы в батальон таких МТС штук пять. Я бы, может, батальон и не спалил.
Андрей промолчал. Майор тоже. Потом майор сказал:
— Рудаков. Майор Рудаков, Павел Сергеевич. Раз уж ты меня возишь.
— Бирюков, — сказал Андрей. — Николай.
— Это я знаю, — сказал майор. — Грузи людей, Бирюков. Пора.
Раненых снова носили в кузов. Лёшкино место у заднего борта осталось пустым, и никто его не занял, хотя на соломе у борта лежать было удобнее всего.
Андрей закрыл капот и вытер руки.
Баба Настя сунула ему в кабину узелок. Хлеб, варёные яйца, огурцы.
— Ешь в дороге, — сказала она. — Худой-то.
— Спасибо, бабушка.
— Бог спасёт. — Она перекрестила его, потом полуторку. Полуторку, кажется, даже тщательнее.
Андрей нажал ногой кнопку стартера. Мотор схватил сразу, с полоборота, как новенький. Андрей послушал третий цилиндр. Третий цилиндр подсел, но шёл.
— Бирюков! — крикнул из кузова майор.
Андрей обернулся сразу.
И только потом понял, что обернулся сразу.
— Лесом, говорю, давай. Через мостик и сразу налево, там, на карте, просека.
— Понял, товарищ майор.
Бирюков включил первую, и полуторка тяжело, по-стариковски, тронулась мимо колодца, мимо опрокинутого мотоцикла, к мостику через ручей, за которым начинался лес.
Поделится в соц.сетях
