Мастер
Аннотация
Мне снова девятнадцать. Могу разогнуться без кряхтения, разглядеть мелкую насечку и весь день работать руками. Уже за это стоило бы поблагодарить, да знать бы кого.
С остальным - разбираюсь.
Мир чужой, деньги незнакомые, здешние мастера дают вещам имена. Судя по результатам, дело полезное. Надо бы освоить.
А пока нужны еда, крыша над головой и работа. Начну с работы. За полвека у верстака я кое-чему да научился.
Автор: Григорий Платонов
Цикл: Скиталец
С остальным - разбираюсь.
Мир чужой, деньги незнакомые, здешние мастера дают вещам имена. Судя по результатам, дело полезное. Надо бы освоить.
А пока нужны еда, крыша над головой и работа. Начну с работы. За полвека у верстака я кое-чему да научился.
Автор: Григорий Платонов
Цикл: Скиталец
Глава 1
Я выставил брус поперек груди. Зверь клацнул зубами у самой руки и вцепился в дерево. От удара меня качнуло к столбу, упираясь в него плечом, я толкнул брус вниз. Зверь сорвался с облучка вместе с деревяшкой.
Телегу дернуло. Лошадь рванула в сторону, но старик натянул вожжи и удержал ее возле столба.
— Сметка, стой! Стой, родная!
Брус лежал за бортом, и я уже не мог дотянуться до него. Возле колеса подбирался второй зверь. Я снова ухватился за столб и заглянул в открытый фонарь. Что-то мне подсказывало, что это важнее.
Внутри пахло старым маслом. Закопченные стекла почти не пропускали света, зато через дверцу все было видно: маленький бачок вверху, тонкая трубка под ним, фитиль на дне. Трубка выскочила из проволочной скобы и перегнулась. На конце фитиля еще тлела красная точка.
— Ярко! — окликнул старик. Он едва удерживал лошадь, костяшки пальцев на вожжах побелели.
— Сейчас, погоди!
Горячую трубку удалось подцепить ногтем. Я приподнял ее, выправил перегиб и вернул под разогнувшуюся скобу. Проволоку сжал двумя пальцами. Обожгло, зараза, но бросить сейчас, значит начинать все заново. Из трубки набухла капля, упала на фитиль, за ней другая. Придержав крепление, я заслонил огонек дверцей от ветра и осторожно дунул.
Из-под обугленного края показался язычок пламени, совсем маленький, как у зажигалки. В ту же секунду зверь возле колеса прыгнул, но до меня так и не добрался,г поджал передние лапы и тяжело шлепнулся на дорогу.
На мокрые камни ударил желтый свет. Полоса была узкая, я бы через такую перешагнул. Зверь ходил вдоль нее, вытягивал шею и скалился, однако лапы держал в темноте. Самый крупный подошел сбоку, понюхал освещенный камень и отдернул морду. Попробовал обойти столб с другой стороны — там тоже остановился.
Я осторожно отпустил скобу. Трубка осталась на месте, пламя разгорелось ровнее.
— Под навес, — выговорил старик. — Давай под навес.
Закрыв фонарь, я вернулся к тормозному рычагу и отпустил его. Старик направил лошадь между каменными стенами, к задней стене укрытия. Под крышей поместились и фургон, и Сметка, а сбоку остался проход, по которому я вернулся к входу.
Все трое зверей дошли до края света и остановились. Я подобрал брус, на нем остались глубокие борозды от зубов, торчала длинная щепка. Свет касался моего сапога и половины бруса - обычный свет, даже тепла от него не чувствовалось. Поперек входа тоже ничего не было, я только что сам здесь прошел.
Ближайший зверь припал к земле. Я покрепче сжал брус, но тот отступил к кустам и лег, по-прежнему глядя на меня. Каким образом нас защищал этот фонарь, я понятия не имел. Выставлять ногу за освещенную полосу ради проверки тоже не собирался, глупая идея.
За спиной стукнуло. Старик выронил вожжи и сползал с сиденья. Я бросился к нему, подхватил под мышки и осторожно стащил с облучка. Он оказался тяжелее, чем выглядел, но я его удержал, присел и уложил у стены. Вот же странность: утром я боком спускался с автобуса, цепляясь за поручень, а сейчас колено даже не заболело.
— Перевязка у вас есть? — спросил я.
— Под сиденьем… Сумка, — ответил он, указывая на облучок.
Там нашлась кожаная сумка с костяной застежкой. Внутри лежали моток бечевки, нож, огниво, фляга и свернутое чистое полотно. Я принес все разом, снял свою куртку, свернул ее старику под голову и осторожно отвел его ладонь от бока.
Одежда до пояса пропиталась кровью. Пока расстегивал на нем куртку, еще надеялся, что порез неглубокий. Вот только рана оказалось хуже. Я сложил полотно потолще и прижал к ране, старик резко втянул воздух и схватил меня за запястье. Пальцы у него были холодные, правда сжал он их крепко.
— Вот здесь придержите, — попросил я и подложил его ладонь под свою. Пока он давил на рану, обвел оставшуюся ткань вокруг туловища и туго завязал. Сквозь повязку все равно проступало темное пятно.
Над руками появились буквы. Они висели на расстоянии, с которого я обычно читал газету, и сквозь них были видны ткань и пальцы старика. Что за галлюцинация?
Реестр создателей
Восстановлено изделие: дорожный охранный фонарь.
Уровень создателя: 1.
Доступно наречение созданных изделий.
Я моргнул и отвернулся. Надпись сдвинулась вместе со взглядом и оказалась прямо перед флягой. Прочесть удалось, понять — едва ли. Какое еще наречение? Тут старик потянул меня за рукав и попросил воды.
Когда я занялся пробкой, буквы исчезли. Мозг автоматически "придумал" оправдание - стресс, просто показалось. Смочив угол полотна, я обтер старику губы, помог сделать маленький глоток. Старик закашлялся и отодвинул флягу. Я поправил куртку под его головой и посмотрел на дорогу. За поворотом, между соснами, никакого жилья не было.
— Далеко отсюда до людей? — спросил я.
— Сосновый двор. За мостом.
— Лекарь там есть?
— Марфа есть, — ответил старик и прикрыл глаза.
Дышал он с трудом, втянет воздух, затаится, потом медленно выдохнет сквозь зубы. Я снова прижал повязку. На заводе случались травмы, приходилось останавливать кровь и сидеть рядом с человеком до приезда скорой. Сейчас я бы многое отдал за возможность позвонить и сказать, где мы.
— Попробуем вас довезти? — Я наклонился поближе, но старик покачал головой и сжал мой рукав.
— Подожди.
Пришлось остаться. Отсюда вход в укрытие хорошо просматривался, все трое зверей сидели за светом. Сметка повернула голову к хозяину, шумно потянула ноздрями воздух. Старик посмотрел на нее и шевельнул губами:
— Ничего, родная. Постоим...
Какое-то время мы молчали. Я держал полотно на его боку и следил за дыханием. Когда он пробовал повернуться, помогал, придерживал за плечи. От каменной стены тянуло, под спину я подложил мешок из фургона.
Старик все это время смотрел на меня. Наконец спросил:
— Ты меня почему на "вы"?
— Привык, — ответил я и сам понял, какую глупость сказал.
Он поманил меня пальцем, пришлось наклониться почти к самому его лицу. Глаза у старика были ясные, и смотрел он пристально.
— Имя скажи.
Я помедлил. На дороге он звал меня Ярко. На мне была рубаха этого парня, я двигал его руками, но что с ним случилось, понятия не имел. Соврать и назваться его именем, я не решился.
— Роман.
Старик медленно вдохнул, пальцы на моем рукаве разжались.
— А Ярко?
— Не знаю.
Он закрыл глаза. Я поправил край повязки, сам не понимая, зачем, она и так лежала ровно. Мне тоже хотелось знать, где этот Ярко. Жив ли вообще, раз в его теле теперь я? Ответить было некому.
— Ты на дороге… — начал старик и запнулся.
— Там был завод, — сказал я. — Человека придавило, я помогал его вытащить. Потом очнулся у вас на телеге.
Он слушал, глядя куда-то мне за плечо. Облизнул сухие губы, и я снова поднес влажное полотно.
— Хорван, — произнес старик. — Меня зовут Хорван. Под курткой, слева… Достань.
Во внутреннем кармане оказался плоский кожаный футляр. Я показал его Хорвану, тот кивнул. Внутри лежали сложенные бумаги, длинный ключ с двумя бородками и узкая медная лента, свернутая в круг. Ленту покрывали насечки и цифры. У конца медь потемнела от пальцев, край загнули, чтобы не резал кожу. Я расправил ее на ладони: мерная, только деления незнакомые.
— В Вежень поедешь, — сказал Хорван. — Мостовая улица. Матвей Рудин. Ему фургон покажи, скажи, от меня.
Я повторил имя и адрес, чтобы запомнить.
— Ленту сбереги. Матвей поймет, — добавил старик. Он говорил все тише, и я наклонился к нему. Хорван взял меня за руку. — Внутрь никого. Как устроен… никто знать не должен. Даже Матвей. Снаружи покажешь.
— Покажу снаружи, — подтвердил я.
Он ослабил хватку только после моего ответа. Я покосился на фургон: потертая обшивка, грязные колеса, заплаты на крыше. Для мастерской маловат. Что же он там возит, если даже этому Матвею показывать нельзя?
— Бумагу прочти, — попросил Хорван. — Верхнюю. Сможешь?
На развернутом листе были странные буквы, с длинными хвостами и перекладинами в неожиданных местах. Я задержал взгляд на первой строке и вдруг понял написанное. Хорван оставлял фургон, упряжь, лошадь, инструмент и все свое имущество ученику Ярко. Внизу стояли подпись и две печати. Чернила давно высохли, лист потерся на сгибах.
Я начал читать вслух. Старик слушал с закрытыми глазами, а на перечне вещей остановил меня движением пальца.
— Дальше сам.
— Понял, сохраню, — пообещал я и сложил бумагу по старым сгибам.
Хорван долго молчал. Я уже подумал, что он задремал, но он заговорил:
— Наружную дверь закроешь. За ящиком, на стенке… Планку вверх. Там замок.
Я повторил порядок. Он кивнул и выпустил мой рукав. Обернув ленту свободным краем кожи, чтобы не гремела, я убрал ее в футляр вместе с ключом и бумагами. Футляр сунул в карман.
Хорван повернул голову к лошади.
— Сметке…
— Накормлю, — сказал я. — Под крышу отведу.
Он слабо покачал головой.
— Размочи. Зуб у нее. Сухое не ест.
Лошадь стояла тихонько, изредка переступая передними копытами. На ремне возле уха засохла кровь хозяина.
— Размочу, — пообещал я. — Дам помягче.
Хорван прикрыл глаза. Я ждал, что он еще попросит воды, но старик провел пальцами по шву моего рукава и оставил руку на ткани. Он умирает, уж я-то знаю, успел много своих товарищей проводить в тот мир.
— И вас похороню, — добавил я шепотом. — По-человечески. Обещаю.
Он едва заметно махнул рукой. Я сидел рядом, подложив руку ему под плечо. Хорван дышал все реже, иногда надолго затихал, потом снова втягивал воздух. Каждый раз я подносил влажную ткань к его губам, хотя он ничего не просил.
Последний вдох был коротким. Я ждал следующего, держал пальцы у него на шее, потом еще долго так сидел. Сметка потянулась к сапогу хозяина и обнюхала носок.
— Подожди, — сказал я ей.
Ладонь Хорвана все еще лежала на моем рукаве. Я осторожно высвободил ткань, сложил ему руки на груди и прикрыл лицо чистым концом полотна. Мы даже толком поговорить не успели. Теперь у меня были его лошадь, ключи и еще адрес в каком-то городе, которого я впервые слышал.
Я сел на пятки. Колени выдержали, спина тоже. Хотелось закрыть глаза и хоть минуту посидеть, но в кустах шевельнулся зверь. Под навесом оставались мертвый человек и напуганная лошадь, о которых надо было позаботиться. До этого Соснового двора еще нужно добраться.
Первым делом я отвел Сметку к стене и подобрал вожжи. Она дала погладить морду, но, когда я потянулся к ремню возле рта, вскинула голову.
— Тихо, тихо. Я только поправлю.
Я ослабил перекрученный ремешок, вытер с него кровь. Сметка шумно выдохнула мне в плечо.
В фургон вела низкая задняя дверца. Я подобрал положение ключа, повернул его в замке и открыл. Внутри лежали мешки, стояли ящик и узкая скамья у стенки. За ящиком, по словам Хорвана, надо было искать планку. Пока я туда не полез, сейчас нужнее оказался сверток парусины рядом с мешками.
Парусину я расстелил под навесом и переложил на нее Хорвана. Куртку из-под его головы забрал, вместо нее подложил свернутый мешок. Руки у меня были сильные, но все равно пришлось помучиться. Сначала подтянул тело к низкому заднему порогу, потом приподнял плечи, втащил до пояса и уже следом — ноги. Приходилось постоянно менять хват, следить, чтобы не ударить его головой о край скамьи. Все время хотелось позвать кого-нибудь помочь.
Уложив Хорвана вдоль скамьи, я завернул края парусины, чтобы не распахнулись на ходу. Рядом поставил сумку с перевязкой. Полотно и моя рубаха пахли кровью.
Возле дороги оставался один зверь. Он сидел между соснами, а потом поднялся, еще раз посмотрел на фонарь и пошел вслед за остальными. Я подождал, подтянул проволочную скобу в фонаре, проверил подачу масла. Закрыл дверцу и еще постоял у входа, прислушиваясь к лесу. Да-а, дела-а. Это что за мир, в котором звери так сильно света боятся?
Выходить за свет было страшновато. Стоило вспомнить, как легко эти твари догоняли телегу, и желание выйти из-под навеса пропадало. Но Сметка устала, стояла с опущенной головой. К ночи в лесу вряд ли станет спокойнее. Я надел свою куртку, поднялся на облучок и положил брус поперек колен.
— Давай, милая. До двора дотянем.
Лошадь тронулась раньше, чем я разобрался с вожжами. Я подобрал их покороче, чуть придержал левую, обходя колесом камень, и только потом сообразил, что раньше так не умел. На рыбалке случалось ездить в телеге, но всегда пассажиром.
Я посмотрел на пальцы, снова на дорогу. Откуда взялось это движение? Может, и другое вспомнится, раз с вожжами получилось? Я не решился проверять на ходу. Сметку приходилось то и дело подбадривать, а за лесом я следил едва ли не чаще, чем за дорогой. Оглядывался на каждом повороте, вслушивался в треск веток, благо звери больше не показывались.
Мост оказался деревянным, с пологими спусками к мелкой речке. Сметка остановилась у воды, и я дал ей немного отдохнуть. Сам смочил ладони, обтер лицо. Между расходившимися кругами проступило отражение: узкий подбородок, темные волосы, разбитая губа. Я провел пальцами по щеке — щетины почти не было. Из воды на меня смотрел мальчишка. Мозг снова попробовал "придумать" какое-нибудь оправдание, но получалось не очень. Я приказал себе не думать об этом, успеется.
Я плеснул еще раз, смыл с пальцев засохшую кровь и вернулся к лошади.
За мостом дорога пошла вверх. Между деревьями показалась крыша, дым над трубой, потом длинный забор. Над воротами висела вывеска с сосновой веткой и надписью: "Сосновый двор". Я прочел ее так же легко, как бумагу Хорвана.
Во дворе женщина в переднике спорила с работником, который тащил к сараю охапку тонких жердей. Увидев фургон, она оборвала разговор и направилась к нам.
— Доброго имени, Хорван!
Она подошла ближе, посмотрела на пустое место рядом со мной, потом на испачканную рубаху.
— Что случилось?
— Звери напали за мостом, — ответил я. — Хорван умер.
Женщина взялась за край борта. Я слез с облучка, обошел фургон и открыл заднюю дверцу. Она приподняла угол парусины, постояла немного, снова закрыла лицо. Она прикрыла свои глаза, выдохнула и вновь открыла взор. Кажется, он ей был дорог.
— Давно?
— Недавно. В каменном укрытии.
Она вытерла слегка подрагивающие руки о передник и позвала работника. Тот бросил жерди у сарая, подошел и заглянул в фургон.
— В дальнюю кладовую отнесем, — сказала ему хозяйка. — На стол. Возьми у меня простыню, постели.
Работник молча отправился в дом, а я спросил женщину:
— Вы Марфа?
— Я. Ты Ярко, его ученик?
Я кивнул, хотя и не сразу ответил.
— Мне бы его похоронить. Я обещал.
— Утром и похороним. За садом кладбище, место есть. Сторожу скажу.
Я расспросил про гроб и расходы. Марфа без суеты перечислила, сколько возьмут за похороны, отдельно назвала плату за лошадь и ночлег.
— Деньги-то есть? — Она заглянула мне в лицо.
— Сейчас посмотрю.
Кроме складного ножа и обломка карандаша, в карманах нашелся небольшой кошель. Еще у укрытия я нащупал его, когда убирал бумаги, но заглянуть не успел. Теперь высыпал на ладонь несколько серебряных монет и горсть медных. Сколько здесь медных дают за серебряную, я не знал, поэтому попросил Марфу отсчитать самой. Она взяла две серебряные и четыре медные, остальные сдвинула обратно.
— За похороны и корм до завтра. Если гроб дешевле выйдет, верну.
Я убрал кошель и предупредил про Сметкин зуб.
— Корм ей размочить надо.
— Помню я про ее зуб, — отозвалась Марфа. — Вон бадья. Теплой воды на кухне возьми, сам и размочишь.
За комнату я не стал платить, сказал, что переночую в фургоне. Хозяйка посмотрела на дверь и пожала плечами. Мы с работником отнесли Хорвана в кладовую. На широком столе уже лежала простыня. Я снял с него дорожную куртку, расправил руки, укрыл до груди. Марфа принесла таз с чистой водой и сказала, что дальше сама управится.
— На рассвете постучу, — добавила она. — Раньше нам все равно не успеть.
У двери я задержался. Седые волосы Хорвана прилипли к виску. Я пригладил их мокрой ладонью и вышел во двор.
Я отвел Сметку под открытый навес. С упряжью пришлось провозиться: часть пряжек сразу расстегнул, возле других крутился, пока не сообразил, что куда продето. Иногда с первой попытки находил нужный ремешок, даже посмотреть не успевал. С остальными такого не получалось. Марфин работник вернулся за жердями и показал, как снять тяжелый хомут, видимо заметил, мои мытарства.
Лошадь опустила голову мне на плечо. Я погладил ее по шее, поставил на место и принес воды. Пока корм размокал, выбирал засохшую грязь из шерсти, протирал ремни. Сметка медленно ела, подолгу перекатывая корм во рту. Иногда роняла обратно в бадью и снова тянулась за ним. Я подвинул бадью, дождался, пока она немного поест.
Возле общего колодца нашлось мыло в тряпице. Я вымыл руки и шею, попробовал отстирать рубаху на груди. Вода в тазу порозовела. Надевать мокрое было неприятно, но другой одежды я не нашел.
У ворот стукнуло дерево о дерево. Работник, который помогал мне с Хорваном, пытался закрыть тяжелую створку. Она протащилась по земле и уперлась углом в соседнюю. Мужик подхватил ее, приподнял и толкнул плечом.
— Погоди, — сказал я. — Руку уберешь, она опять сядет.
— Знаю. С утра так мучаемся.
Я подошел и покачал створку за край. Верхняя петля отходила от столба вместе с гвоздями. Сам столб стоял крепко, только возле крепления дерево раскрошилось. Хоть вдвоем поднимай, через минуту опять просядет.
На крыльцо вышла Марфа с охапкой грязного белья.
— Ярко, ты там надолго не застревай, — позвала она. — Суп скоро сниму.
— Я ворота поправить могу. Инструмент дадите?
Хозяйка поставила корзину на ступеньку и подошла к нам.
— Хорван научил?
— Такие ворота я делал.
— Если до темноты управишься, ужин с меня. И шесть медных за работу, утром рассчитаюсь.
Я еще раз осмотрел петлю, попросил брусок подпереть створку, молоток, клещи и гвозди подлиннее. Марфа передала работнику, тот пошел к сараю. Шесть медных — много это или мало, я пока не понимал. Но заработать ужин - уже хорошо.
Створку подперли снизу, чтобы перестала тянуть петлю. Я вынул расшатанные гвозди, расчистил крепление. Железную полосу удалось немного сместить и закрепить на целом дереве. Старые отверстия забил деревянными пробками, срезанными с сухой жерди.
Работник подавал инструмент и все норовил подхватить створку рукой, хотя она уже стояла на бруске.
— Держится, отпускай, — сказал я. — Лучше с той стороны посмотри, ровно ли идет.
Он отошел, прищурился вдоль края и подсказал, насколько еще поднять нижний угол. Я поправил створку и взялся крепить петлю. Молоток оказался с неудобной гладкой рукоятью, перехватил его пониже, почти у самого конца. Кисть легко справлялась. Гвоздь спокойно уходил в дерево, а у основания большого пальца совсем не болело.
На последнем я чуть поторопился. Пригляделся, куда выйдет острие: еще удар — расколол бы край. Пришлось вынуть гвоздь и забить наискось.
Когда убрали подпорку, створка осталась на месте. Я несколько раз открыл ее до упора и закрыл. Нижний угол свободно проходил над землей, засов попадал в скобу. Работник попробовал следом и довольно хмыкнул. Марфа тоже подошла, взялась за ручку, потянула на себя и от себя.
— Вот и хорошо, — сказала она. — А то нас уже двое тут ходили, ломались, цену набивали.
Я собрал щепки и вытащенные гвозди, острые обломки бросил в пустую жестянку у сарая. Марфа все еще стояла рядом.
— Дам тебе сухую рубаху. Эту на кухне высушим до утра.
— Верну, как свою приведу в порядок.
— Вернешь, — отмахнулась она. — Ты молоток держишь, как отец мой держал. Всю жизнь плотничал.
Я передал инструмент работнику.
— Удобная рукоять много значит. У этого бы с боков немного снять.
Мужик заинтересованно повертел молоток в руке. Я переоделся в Марфину рубаху и пошел ужинать.
Мне отвели место на конце длинного стола, поставили миску густой похлебки, хлеб и кружку. До первой ложки я даже не понимал, насколько голоден. Горячее щипало разбитую губу, пришлось есть осторожно, чтобы не бередить ранку.
У входа кто-то поздоровался:
— Доброго имени, хозяйка!
— И тебе доброго, — отозвалась Марфа с кухни. — Садись, сейчас принесу.
Доброго имени. Второй раз слышу. Я машинально повторил про себя, чтобы запомнить, и снова взялся за ложку.
Марфа принесла мне добавки и задержалась у стола, опираясь на спинку соседней лавки.
— В укрытии фонарь горел? — спросила она.
— Почти погас. Я трубку поправил, снова разгорелся.
— Хорошо, что сумел. Вчера возчики жаловались, смотритель все собирался сходить.
Я отложил ложку.
— А звери к нему совсем не подходят?
— Пока цел и назван как надо. Хорван разве не рассказывал?
— Я понять хочу, как это получается.
Марфа пожала плечами.
— Создателей спроси. Семь лет назад и я бы сказала, что лампой зверя не удержишь. А теперь вона, живешь.
Она забрала пустую миску с соседнего места и ушла на кухню. Я доел, вытер хлебом дно. Про семь лет расспросить бы, да и про создателей тоже. Только голова сейчас плохо соображала, а Марфа то к печи бежала, то к кому-нибудь из постояльцев. Отложил до утра.
На крыльце я задержался. За спиной звенела посуда, кто-то смеялся, просил еще хлеба. По привычке сунул руку в карман за телефоном и нащупал обломок карандаша. О, цивилизация, однако. Карандаши тут есть. Я поймал себя на мысли, что вечером должен был позвонить сын. Он обычно спрашивал, куда я ходил, что ел, нужно ли привезти продукты. Я отвечал, что все есть, а он все равно приезжал с пакетом. Внучка присылала фотографии из общежития. В последний раз показывала полку, которую они с подругой повесили. Я еще собирался объяснить, что такие дюбели в рыхлой стене долго не продержатся.
Теперь им позвонят с завода. Я сел на ступеньке, сжимая карандаш в кармане. Начальник участка знает сына, номер найдет. Только бы тот парень, которого вытащили, тоже с ним поговорил, рассказал, как все было. Сын наверняка станет спрашивать, зачем меня туда вообще позвали.
На крыльцо вышла Марфа, и я поднялся, уступая дорогу.
— Чего сидишь? Ложись, — сказала она. — Утром рано вставать. Я тебе постелю, недорого возьму.
— Спасибо большое, я в фургоне как-нибудь.
Женщина фыркнула, пожала плечами и ушла.
Я еще раз проверил Сметку, долил воды. Она потыкалась носом в бадью, поискала остатки корма и принялась жевать размоченное сено. На меня не оглядывалась. Фургон стоял в углу двора. Я забрался внутрь, запер наружную дверь и сел на скамью, где недавно лежал Хорван.
Снаружи кто-то прошел к конюшне, звякнул ведром. Сквозь щель возле двери тянуло дымом из кухни. Я наклонился и выглянул: виднелись край Марфиного крыльца, лампа под козырьком и работник с двумя пустыми ведрами.
Я достал футляр, вынул ключ, а бумаги разложил на коленях. На верхнем листе снова прочел имя Ярко. Под ним оказались дорожные бумаги Хорвана, лист с адресом Матвея и несколько расписок.
Ключ был длинный, с потертым круглым ушком. Наружный замок им я уже открыл, теперь надо разобраться с тем, который спрятан за ящиком.
Убрав бумаги, я потянул ящик на себя. Тяжелый, зараза. Внутри перекатилось что-то металлическое. Пришлось сдвинуть его вбок, потом развернуть. За ним нашлась узкая вертикальная планка, почти незаметная на стенке. Внизу пальцы нащупали углубление. Я нажал, потянул вверх, и под планкой открылась замочная скважина. Кажется, это тело уже не раз такое делало, мышечная память сказывалась.
Ключ вошел свободно, но поворачивать пришлось двумя руками. За стенкой щелкнуло, по краю появилась щель. Я потянул на себя, и скрытая дверь открылась.
За стенкой оказалась просторная передняя. Из нее в глубину уходил коридор, а через открытую дверь справа виднелись стол и край печи. На стене висела верхняя одежда. Под ней стояла скамья, у ножки — сапожная щетка.
Я подался вперед, стукнулся затылком о косяк и выругался. Потер голову, снова заглянул внутрь. Передняя никуда не делась. Над ней был потолок, достаточно высокий, чтобы я стоял в полный рост. Коридор заканчивался дверью, до которой было шагов восемь.
Я оглянулся на наружную дверь фургона. Между ней и ящиком едва хватало места вытянуть ноги. От переднего колеса до задней стенки всей телеги было шага четыре, я возле нее сегодня уже находился. А тут восемь до одной только двери, еще и комнаты по сторонам.
Некоторое время я просто стоял, придерживая открытую створку. Во чудеса-а-а...
Потом я вынул ключ и спрятал его в карман. Потрогал петли. Железные, теплые. С внутренней стороны нашлись ручка и деревянный засов. Хорошо хоть понятно, за что браться, если понадобится выйти.
Порог был невысокий, вытертый посередине. Я перешагнул через него и остановился. Под ногами лежал узкий половик. Пахло остывшей печью и чуть-чуть стружкой — как в доме человека, который работает тут же, где живет. Приятный такой запах.
Через открытый проем за спиной были видны скамья, мешки и сдвинутый ящик. Как-то все аскетично выглядело. Я прошел обратно, потрогал крышку ящика, потом снова вошел в переднюю. Закрыл за собой дверь, опустил засов, поднял. Створка открылась легко, ключ изнутри был не нужен.
Проверив еще раз, я оставил дверь открытой и подошел к правой комнате.
Это была кухня. У стены стояла печь, напротив — стол на четверых. На спинке стула висело полотенце, у мойки лежала перевернутая кружка. Все обычное, обжитое. Я провел ладонью по столу, у края была зарубка, виднелась мелкая светлая пыль.
Свет падал из широкого окна.
Я приблизился к нему и замер. За стеклом было Марфино крыльцо. Та же лампа под козырьком, та же ступенька, на которой я недавно сидел. Работник прошел мимо с двумя ведрами, поставил их у конюшни и выпрямился, придерживая поясницу.
Я подошел к самому стеклу. Отсюда двор был виден так, будто я смотрел из нормального большого окна. Только снаружи на этом месте никакого большого окна не было. Я ведь обходил фургон, когда снимал упряжь.
Вернулся в тесный отсек у наружной двери и приник к щели. Работник стоял там же, у ведер. До крыльца — то же расстояние. У лампы был виден тот же сколотый угол козырька.
На кухне все повторилось: двор, крыльцо, человек у конюшни. Я подождал, пока он нагнется за ведром, и еще раз сбегал к щели. Теперь мужик нес его к колодцу.
Похоже, в кухонное окно я смотрел туда же, куда через щель фургона. Только из кухни можно было разглядеть весь двор, стоя прямо, без необходимости прижиматься щекой к стенке.
Я вернулся к столу и оперся на него обеими руками. После сегодняшнего мне полагалось уже привыкнуть к невозможному. Однако от надписи перед глазами еще можно было отмахнуться: ударился, померещилось, отлежусь — разберусь. Здесь был стол. За ним спокойно уселись бы четверо, и еще осталось бы место пройти к печи.
Я отодвинул стул, сел, потом снова поднялся. Все боялся нащупать коленом наружную стенку фургона. До нее, по моим прикидкам, я уже давно должен был дойти.
У мойки торчала рукоять небольшого ручного насоса. Я взялся за нее, несколько раз качнул. Внутри забулькало, из изогнутой трубки сперва плюнуло воздухом, потом побежала вода.
Я подставил ладони, умылся, ополоснул рот. Холодная, до ломоты в зубах, с легким привкусом железа. Вода уходила через отверстие в мойке. Я стоял с мокрым лицом и чуть не смеялся. Здесь еще и вода была. Можно встать утром, умыться, поставить чайник. К колодцу через чужой двор идти не надо.
Лицо я вытер рукавом Марфиной рубахи и огляделся еще раз. На столе оставил кожаный футляр, но ключ держал при себе. Больше всего сейчас хотелось проверить остальные комнаты.
Из кухни я вышел в коридор. Слева была еще одна дверь, притворенная. Потянул за ручку и сразу узнал запах: масло, железо, стружка, аж ностальгия пробрала.
В мастерской стояли два верстака. Ближний, столярный, был весь в следах резца, у края темнели круглые пятна от горячего. Я положил ладони на крышку. Высота подходящая, строгать будет удобно.
Вдоль стены висели пилы, ниже лежали рубанки, от маленького, который помещался в ладони, до длинного и тяжелого. Для стамесок сделали подставку с прорезями. В ряду пустовали два места. Надо бы потом поискать, куда их дели.
Слесарный верстак стоял под вторым окном. Отсюда я видел сарай Соснового двора и край навеса, под которым оставил Сметку. Она повернула голову, за стеклом шевельнулось ее ухо. Я невольно подошел ближе, проверил, дотягивается ли она до воды. Дотягивалась.
Слева от верстака стояли подписанные от руки ящики с крепежом. В ближайшем оказались гвозди, перебранные по длине, кривые лежали отдельно. В следующем хранились шайбы, еще в одном — мелкие латунные детали, назначение которых я не смог с ходу определить.
Я задвинул ящик и взялся за рукоять тисков. Пошла туго. Повернув ее на четверть оборота, вернул обратно, сегодня разбирать уже не буду, и так за день хватило.
У дальней стены были сложены заготовки. Длинные — отдельно, короткие обрезки — по ящикам. Даже совсем небольшие куски сохранили. Я поднял один, покрутил в пальцах, положил обратно. Хорошее дерево, для рукояти или пробки вполне сгодится.
На соседней стойке висели клещи и молотки. Один я снял, взвесил в руке. Рукоять потемнела от работы, была гладкой, с утолщением под ладонь. Вот таким хоть весь день работай, пальцы не сведет.
Вернув молоток, я заметил пустое место посреди мастерской. В полу были оставлены четыре отверстия для креплений, сбоку лежала свернутая промасленная ткань. Под станок приготовлено. Какой именно, я не мог определить.
Я присел, осмотрел крепления, потом обошел пустое место. От стены далеко, подступиться можно с любой стороны. Света из окна хватало, длинную заготовку тоже было где развернуть. Я встал туда, где работал бы за станком, вытянул руки. Локтями ни за что не цепляюсь, до тисков четыре шага.
На заводе мне не раз приходилось расставлять оборудование. В тесноте выгадывал проходы, двигал шкафы, потом ругался, когда туда опять совали ящик с браком. Дома под инструмент был шкафчик на балконе. Чтобы зажать что-нибудь в маленьких тисках, сперва приходилось снимать с окна цветочный горшок и отодвигать сушилку.
Здесь хватило бы места на два станка. Заготовки можно держать сухими, инструмент — под рукой. И вечером ничего убирать не надо: оставишь работу на верстаке, утром продолжишь. Кухня рядом, спать, должно быть, тоже есть где.
Я посмотрел на ладони. После фонаря на подушечках пальцев надулись небольшие волдыри, костяшки были ободраны, под ногтями темнело масло. Сжал кулаки, разжал. Уже прикидывал, куда поставлю точило, как разложу инструмент, что надо смазать первым делом. Потянулся к тискам, которые недавно оставил в покое, и тут вспомнил Хорвана.
У выхода висел его фартук с прожженным карманом. Под ним на табурете стояла чашка с засохшим темным ободком. Я переставил ее на полку, подальше от края.
Остальные комнаты решил пока оставить. Сначала надо кое-что проверить снаружи.
Через переднюю я вернулся в тесный отсек фургона, закрыл скрытую дверь, опустил планку над замком. Подвинул ящик на прежнее место и только потом открыл наружную дверцу. За спиной была обычная обшивка, даже щель, за которую я тянул, отыскалась не сразу.
На Сосновом дворе потемнело. Над крыльцом горела лампа, у конюшни работник опрокидывал пустые ведра. Я спустился с подножки и обошел фургон, считая шаги.
Ни широкого кухонного окна, ни окна мастерской снаружи не было. В стенках нашлись только узкие просветы. Через один я раньше смотрел на крыльцо. Если не приглядываться, их легко было принять за обычные щели старого фургона.
Я заглянул под днище. Колеса, оси, между креплениями застряла хвоя. До земли — меньше моего локтя. Помещение под фургоном тоже никак не могло уместиться.
Медная мерная лента расправилась с тихим скрежетом. Я еще не разобрался с единицами, поэтому приложил ее к боковой стенке и отметил длину ногтем. Потом измерил ширину. Внутри я только от кухонного стола до верстака прошел больше.
— Потекло, что ли? — окликнул работник от конюшни.
Я поднял голову.
— Да вот, смотрю после дороги. Сильно трясло.
Он что-то согласно пробурчал и вернулся к ведрам. Я убрал ленту, но все-таки прошел вдоль второго борта. Старые заплаты, железная полоса на углу, засохшая дорожная грязь. Провел пальцами по стенке напротив того места, где должна была стоять печь.
Холодная.
Я вспомнил, с какой силой Хорван держал меня за руку, когда требовал никого не впускать. До сих пор думал, что он спрятал в фургоне что-то ценное. Теперь я еще раз оглянулся на работника и поспешил внутрь.
Наружную дверь запер, прислушался. Мужик уже ушел к дому. Я сдвинул ящик, поднял планку. На этот раз ключ легче провернулся.
В передней все осталось как было. Из кухни падал слабый вечерний свет, в коридоре темнели закрытые двери. Я вошел и на этот раз притворил за собой.
У стены стояли две пары домашней обуви. Большие кожаные туфли, растянутые у косточки, со штопкой на правом носке, аккуратно задвинули под скамью. Маленькие бросили как попало, одна лежала поперек прохода, задник примят. Раньше я даже не обратил на них внимания.
Я поднял маленькую туфлю, посмотрел на подошву. Стерта с наружного края, точно так же, как у сапога на моей ноге. Поставил рядом со второй, выпрямил задник.
Хорвановы оставил под скамьей.
Потом сел и стянул сапоги. Подошвы облепило грязью, я уже успел наследить и в кухне, и в мастерской. Надо будет вытереть. Потер пятку, пошевелил пальцами. Ни распухших суставов, ни следов от тугих носков. Маленькие туфли пришлись впору.
Я встал, прошел на кухню и остановился у окна. На Марфином крыльце погасла лампа. Работника во дворе больше не было, только у конюшни стояли два перевернутых ведра.
Снаружи мой фургон оставался тесной старой повозкой. Здесь до печи надо было пройти мимо стола, за стеной ждала мастерская, а в передней сохли мои грязные сапоги.
Я потянулся к кружке у мойки. Хотелось напиться и завалиться спать. Утром надо похоронить Хорвана, забрать у Марфы заработанное, накормить Сметку. Потом вернусь сюда.
Я еще раз посмотрел в окно и убрал ключ в карман.
Все же мозг выдал вердикт - это другой мир, странный.
Поделится в соц.сетях
