Сапер. Панцирная пехота
Аннотация
Сапёр из нашего времени приходит в себя в июне 1943 года — в теле молодого красноармейца, которого с маршевым пополнением отправили под Курск.
Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие.
Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт.
Немцы называют его Кротом.
Автор: Денис Громов
Цикл: Сапер
Предыдущая книга этой серии:
Сапер. Крот Курской дуги
Вокруг подготовка к главной битве войны: ночные минные поля, тысячи мин за смену, поля, которых никто не записывает. Батальон теряет людей не от вражеского огня, а на собственной работе. У него нет ни техники, ни времени, зато есть опыт, методика и умение видеть то, чего не видят другие.
Он превращает работу сапёра из смертельной лотереи в точный расчёт.
Немцы называют его Кротом.
Автор: Денис Громов
Цикл: Сапер
Предыдущая книга этой серии:
Сапер. Крот Курской дуги
Глава 1
Полуторка шла на север третьи сутки.
Это была не дорога, а перемешанная тысячами колёс глина, и от Орла до Брянска мы тащились столько, сколько до войны поезд шёл от Москвы до Крыма.
Я сидел в кузове на своём вещмешке, привалившись к борту, и смотрел как мимо проползает то, что осталось от Орловской области.
А осталось немного.
Деревни стояли трубами. Не одна и не две - все подряд, километр за километром, по обе стороны. Чёрные печные столбы в бурьяне, по три-четыре десятка на село, и между ними натоптанные заново тропинки.
Потому что люди вернулись.
Они жили в погребах и в землянках, вырытых на месте огородов. Из ям торчали жестяные трубы, из труб шёл дым. На третьи сутки я насчитал за один час одиннадцать таких дымков, а затем бросил это занятие.
У обочин стояли бабы и менялись.
Не продавали - менялись. Варёная картошка на махорку, махорка на соль, соль на что придётся. Когда колонна вставала, они подходили к бортам и глядели снизу вверх, и одна на второй день спросила у меня, не из-под Ливен ли я и не встречал ли Николая Прошина, тридцать девятого года призыва.
Я сказал, что не встречал.
Она кивнула и отошла - так, будто ждала именно этого ответа, так как получала его уже сотый раз.
А через полверсты у обочины стоял покосившийся столб с прибитой поперёк доской, и на ней углём, крупно, было выведено: «Мама я жив ищи Веру у тёти Поли». Ни фамилии, ни числа.
Таких досок я потом за три года насмотрелся на всех дорогах от Орла до Германии.
- Слышь, сапёр, - обернулся ко мне шофёр на очередной остановке. Он был пожилой, с рыжими прокуренными усами, и всю дорогу разговаривал сам с собой. - А ты чего один едешь? Тебя чего, наказали?
- Перевели меня, - честно ответил я.
- Это куда ж тебя?
- В бригаду. Штурмовую инженерно-сапёрную.
Шофёр помолчал, разглядывая меня через плечо.
- Это которые в железе ходят? - уточнил он.
- Говорят, в железе, - кивнул я.
- Ага, - он сплюнул в глину и полез в кабину. - Ну, езжай. Я их видал под Кромами, в июле. Они там дот брали, я мимо проезжал.
- И как оно вышло?
- Да никак, - отмахнулся шофёр. - Взяли и взяли, - он захлопнул дверцу и высунулся в окно. - Только их туда двадцать два человека пошло, а обратно я насчитал одиннадцать. Я, конечно, мог обсчитаться, я на ходу это делал, - добавил он, но я почему-то был уверен, что именно так все и было.
***
Бригада стояла в лесу под Карачевом, и первое, что я увидел, был турник.
Не палатки, не машины, не часовой. Турник.
Он был вкопан прямо у въезда, на утоптанной до каменной твёрдости площадке, из двух ошкуренных сосновых столбов и куска водопроводной трубы, отполированной ладонями до зеркального блеска.
Под перекладиной в глине была вытоптана канавка - от тех, кто спрыгивал. Не ямка, а именно канавка, в два сапога шириной. Значит, прыгали сюда сотнями и не первую неделю.
На нём висел человек и подтягивался.
Медленно, ровно, без рывка, с полной паузой внизу. Пока полуторка разворачивалась и я слезал через борт, он сделал восемнадцать раз, спрыгнул, встряхнул кистями и пошёл прочь, ни на кого не глядя.
- Тебе куда? - окликнул боец у шлагбаума.
- В штаб, по предписанию, - отозвался я.
Он оглядел мою скатку, вещмешок, медаль на гимнастёрке и, кажется, остался чем-то недоволен.
- Иди прямо, потом налево, землянка с трубой, - объяснил он. - Только ты не спеши радоваться.
- А чего мне радоваться? - не понял я.
- Дык медали, - буркнул он и отвернулся.
***
Штаб был в землянке.
Писарь взял предписание, прочитал его дважды, отложил и не глядя потянулся за журналом.
- Ковалёв. Первый батальон, третья рота. Комиссия завтра в восемь.
- Какая ещё комиссия? - не понял я.
Он поднял голову, и на лице у него появилось выражение, которое я потом видел в этой бригаде раз двести: смесь сочувствия и любопытства.
- Обыкновенная, - пояснил он. - Врачебная.
- Я по предписанию, - напомнил я. - По именному.
- Все по предписанию, - не поднял головы писарь. - Комиссия завтра в восемь, палатка у медпункта. Голым по пояс, портянки перемотай свежие. Вчера одного за портянки завернули и обратно отправили, я сам бумагу выписывал.
Ночевал я в палатке на двадцать человек.
Спали на нарах в два яруса, было тесно и душно, пахло сапогами, махоркой и ружейным маслом. Всю ночь кто-то в дальнем углу кашлял, глубоко и надсадно, и всю ночь никто ему не сказал ни слова, из чего я понял, что он кашляет тут не первую неделю.
Я лежал на верхних нарах, у самого брезента, и слушал.
Разговоры были не такие, как в двести тридцать пятом.
В батальоне говорили про еду, про дом, про то, кого куда перевели и кто чего слышал про наступление. Тут говорили про полосу.
- ...я тебе говорю, через ров он с полной не сиганёт.
- Сиганёт, куда денется, - не уступал первый.
- С нагрудником-то? - усомнился второй.
- С нагрудником, положим, не сиганёт, - согласился первый голос. - Только он его и не наденет. Он его снимает и в зубах несёт, я сам видал в среду.
- Так это ж не считается! - возмутились в темноте.
- А ты Луконину скажи, что не считается. Ты подойди и скажи.
Кто-то в темноте хмыкнул.
Я лежал у брезента и думал про то, что мне девятнадцать лет.
Точнее, что телу моему девятнадцать лет.
Тело это досталось мне четырнадцатого июня, и с тех пор я его кормил чем придётся, спал в нём по четыре часа и таскал на нём ящики. Оно окрепло: на руках появилось что-то похожее на мышцы, ладони задубели, я перестал задыхаться на подъёме и мог теперь пройти двадцать километров и не сдохнуть.
Но роста в нём было метр шестьдесят восемь, и весило оно, я думаю, килограммов пятьдесят пять.
А человек на турнике, которого я видел днём, весил килограммов восемьдесят, и все восемьдесят были из мяса.
***
Комиссия была короткая.
Врач - усталый капитан медслужбы с седой щетиной и красными веками - послушал, простукал, велел присесть двадцать раз, посмотрел зубы, посмотрел глаза, помял живот.
Потом взял мою карточку и стал в неё что-то писать.
Писал долго.
- Товарищ капитан, у меня что-то не так?
Он положил карандаш и откинулся на табурете.
- Вес у тебя, - уронил он. - Пятьдесят четыре килограмма, - перечислил врач. - Рост сто шестьдесят восемь. Возраст девятнадцать.
- И что с того, товарищ капитан?
- Ковалёв, вы вообще понимаете, куда вы приехали?
- В штурмовую бригаду, товарищ капитан.
- В штурмовую бригаду, - согласился врач. - А знаете, сколько весит выкладка штурмовика?
Я не знал и сказал об этом.
Капитан загнул палец.
- Нагрудник - три шестьсот. Автомат с боекомплектом - шесть. Гранаты - четыре, а бывает и шесть. Заряд - от восьми до двенадцати, смотря какой. Плюс лопата, ножницы, кошка, шнур, фляжка и всё то, что человек по дурости берёт с собой сверх положенного.
Он разогнул пальцы.
- Двадцать пять - тридцать килограммов. Постоянно, а не на переходе. И с этим надо бежать четыреста метров, прыгать через ров и лезть в окно на высоте двух метров.
- Понял вас, товарищ капитан.
- Ничего вы не поняли, - он отодвинул карточку. - У вас это половина собственного веса. У Луконина, для сравнения, треть. Разница не в том, что ему легче. Разница в том, что вы через восемь минут упадёте, а он через сорок.
Я стоял.
Он поглядел на меня и вздохнул.
- Ограниченно годен, - подытожил он. - Я вам так и напишу. А дальше решать не мне, и, честно скажу, я вам не завидую.
Из палатки медпункта я вышел с карточкой, на которой стояло «ограниченно годен», и с полным пониманием, что это конец.
***
Я стоял перед палаткой минут пять.
Есть такое состояние, которое я в первой жизни знал по служебным разбирательствам, а тут узнал заново: когда решение уже принято не тобой, и сделать ничего нельзя, и от этого наступает странная лёгкость.
Я сел на ящик у медпункта и стал думать, что буду делать, когда меня отправят обратно.
И понял, что мне некуда возвращаться.
Двести тридцать пятый уходил на переформирование. Панкратов оставался при штабе. Прохоров уехал к Северцеву. Гурьев принял мой взвод. Прокудин, ливенские, Тагир - все они были при деле, и место моё там было занято.
А тут меня не хотели.
- Не сиди на железе.
Я поднял голову.
Надо мной стоял тот самый капитан медслужбы. Он вышел покурить и держал папиросу в кулаке, по фронтовой привычке, хотя стояло утро и прятать огонёк было не от кого.
- Простыну, что ли?
- Не простынешь, - он затянулся. - А привычка дурная. Ты потом на морозе так сядешь.
Он поглядел на карточку у меня в руках.
- Ты, старший сержант, вот чего не думай, - успокоил он. - «Ограниченно годен» - это не приговор, это моя подпись под моими цифрами. Я тебе взвесил и померил, а решать будет Гурьянов, и он на мои бумаги плюёт с высокой колокольни.
- И часто плюёт?
- Через раз, - усмехнулся врач. - Он у меня в июле одного взял, у которого одна почка. Я на него рапорт написал, а он мне ответил, что человек с одной почкой прошёл полосу за семь двадцать, а я за сколько?
Он усмехнулся и бросил папиросу.
- Так что ты не хорони себя раньше времени. Ты полосу пройди.
- Я её не пройду, товарищ капитан.
- Знаю, - не стал спорить капитан. - Ни один новый её с первого раза не проходит. Тут вопрос не в том, пройдёшь ты или нет. Тут вопрос в том, как ты будешь не проходить, - добавил он, и смерив меня слегка насмешливым взглядом, вернулся в палатку.
***
Решал майор Гурьянов.
Он вызвал меня в тот же день, после обеда, и я нашёл его не в землянке, а на пне у входа, где он сидел и чистил ППШ.
Комбат был высокий, сухой, лет тридцати пяти, с бритой головой и длинным белым шрамом через всю левую кисть. Я потом узнал, что это не осколок, а собственная лопата.
- Ковалёв? Садись, чего стоять.
Я сел на второй пень.
Он не поднял головы. Прогнал ершом ствол, посмотрел на свет, отложил.
- Двести тридцать пятый отдельный сапёрный. Тринадцатая армия. Курская дуга, Орёл.
- Так точно, товарищ майор.
- Медаль за что?
- За разминирование объекта в июне, - доложил я.
Гурьянов протёр затвор ветошью и осмотрел его с обеих сторон.
- Что за объект?
- Дорога через хутор. Под полотном был заложен погреб.
- И сколько там было?
Я назвал.
Комбат перестал протирать затвор.
Поднял голову - впервые за разговор - и посмотрел на меня. Глаза у него были светло-серые и очень неподвижные.
- Это ты нашёл?
- Нашёл я, - уточнил я. - Снимал капитан Северцев из инженерного отдела армии.
- А ты что делал?
- Держал фонарь и подавал.
Гурьянов положил затвор на колено.
- Врач написал «ограниченно годен».
- Так точно.
- Ты знаешь, что я с такими бумагами делаю?
- Не знаю.
- Отправляю обратно, - он щёлкнул затвором. - У меня укомплектованность батальона шестьдесят один процент. Мне некогда возиться с ограниченно годными, у меня их и так двое, и оба на кухне.
Он поднял автомат и приложил к плечу, проверяя.
- А тебя не отправлю.
- А меня почему оставляете?
- Потому что тебя мне прислали не по разнарядке. Тебя мне прислали именной бумагой из инженерного управления фронта, и в бумаге стоит подпись, которую я до сегодняшнего дня видел один раз в жизни.
Он опустил автомат и повернулся ко мне всем корпусом.
- Так что ты за птица, старший сержант?
Я подумал, что ответить.
- Я сапёр, товарищ майор, - отозвался я.
Гурьянов усмехнулся - одним углом рта, коротко.
- Тут все сапёры, - отрезал он. - Тут, Ковалёв, тысяча четыреста сапёров, и у каждого второго награда. Ты мне другое скажи: ты через ров с полной выкладкой прыгнешь?
- Не знаю, товарищ майор. Врать не стану.
Он помолчал.
- А вот это, - произнес он. - Вот это мне в тебе понравилось. Что ты не сказал «прыгну».
Он поднялся, закинул автомат на плечо и отряхнул колени.
- Полоса завтра в шесть, - распорядился он. - Пойдёшь со всеми. Не пройдёшь - пойдёшь послезавтра. Не пройдёшь через неделю - отправлю обратно, и никакая именная бумага тебе не поможет, я на неё отпишусь в двух строчках.
- Есть пройти полосу, товарищ майор.
- И вот ещё что.
Он остановился и оглянулся.
- У меня во втором взводе третьей роты нет командира. Убило двадцать восьмого, на занятиях, при подрыве.
- На занятиях?
- На занятиях, - подтвердил Гурьянов ровно. - У меня за месяц формирования девять человек. Это, если тебе интересно, ниже среднего по бригадам.
Он пошёл к землянке.
- Взвод примешь после полосы. Если пройдёшь, - произнес он, и еще раз посмотрел на меня, а затем хмыкнул и покачал головой.
***
Нагрудник мне выдали вечером.
Старшина роты - огромный дядька с рябым лицом и с ключами на поясе, вытащил из ящика две железные пластины, соединённые ремнями, и бросил на стол.
Пластины грохнули.
- Мерь на себя.
Я взял.
Он был тяжелее, чем я думал.
Не по весу - по ощущению. Три с половиной килограмма - ерунда, я ящики по двадцать таскал. Но эти три с половиной висели спереди, на плечах и на груди, и центр тяжести уходил вперёд и вверх, и от этого сразу менялось всё: как стоишь, как поворачиваешься, куда девать руки.
Верхняя пластина закрывала грудь и живот. Нижняя, на шарнирах, - низ живота.
- Затягивай ремни, - распорядился старшина. - Туже. Ещё туже, не жалей. Он должен на тебе сидеть, а не болтаться, а то он тебе на бегу все рёбра пересчитает.
Я затянул.
- Теперь присядь.
Я присел. Нижняя пластина упёрлась в бёдра и не пустила.
- Так и должно, - он обошёл меня кругом, подёргал за верхний ремень. - Теперь ложись.
Я лёг на дощатый пол.
И понял, во что вляпался.
На животе в нём лежать нельзя.
То есть можно - но грудь оказывается поднятой над полом сантиметров на восемь, и ты лежишь не плашмя, а на железном коробе, как перевёрнутая черепаха. Прижаться к земле не получается. Локти разъезжаются.
А ползти я не смог вообще.
Попробовал раз, второй, третий. Пластина скребла по доскам и зарывалась передним краем.
- Товарищ старшина, а как в нём ползать?
- Чего-о?
- В нём же не поползёшь.
- А ты не ползай, - отрезал он и забрал у меня ремни.
- Я сапёр. Мне ползать положено.
Старшина сложил нагрудник в ящик и захлопнул крышку. Ключи на поясе звякнули.
- Ползают сапёры, - согласился он. - А тут, сынок, штурмовая. Тут не ползают, тут бегают. Ползать будешь, когда обратно переведут.
Он поглядел на меня и, кажется, пожалел о сказанном.
- Ты не серчай, - уступил он. - Я тут третий месяц, я уже привык. Ты, главное, полосу пройди, а там разберёшься.
***
Ужинали мы в тот вечер в темноте, потому что кухня опоздала.
Я сидел на бревне у палатки, ел пшёнку из котелка и разглядывал бригаду.
Разглядывать было что.
Первое, что бросалось в глаза, - здесь никто не сидел просто так.
В двести тридцать пятом человек, у которого выдалось свободных полчаса, ложился. Это был закон, и это было правильно: ложись, покуда дают, потому что через полчаса погонят.
А тут не ложились.
Двое у соседней палатки перебрасывались учебной гранатой - деревянной болванкой с ручкой, - перебрасывались молча и очень быстро, стоя шагах в пяти друг от друга. Один ронял - и оба начинали заново, не говоря ни слова.
Трое у костра вязали узлы. На верёвке, на ощупь, с закрытыми глазами. Тот, у кого выходило медленнее, отдавал второму папиросу.
А у турника, который я видел днём, в полной темноте кто-то подтягивался, и слышно было только, как поскрипывает труба.
Я доел, вытер котелок хлебной коркой и подсел к тем, кто вязал узлы.
Они подвинулись, не спросив, кто я.
- Слышь, - окликнул тот, что постарше. - А ты откуда прибыл-то?
- Из-под Орла. Двести тридцать пятый отдельный сапёрный.
- Дивизионный, что ль?
- Армейского подчинения.
Он покивал, накидывая петлю.
- Понятная история. У нас тут таких половина, все из дивизионных да армейских, - он затянул узел и подёргал. - Ты вот чего, друг, послушай доброго совета, покамест тебя никто не слышит.
- Слушаю тебя внимательно.
- Ты про свою прежнюю службу тут не рассказывай.
- А почему не рассказывать?
- А потому, что тут все были где-то, - он распустил узел и начал сызнова. - Тут, знаешь, у каждого второго Сталинград, у каждого третьего Ржев, а у Луконина, говорят, вообще финская, хотя по годам не сходится. Начнёшь рассказывать - тебя слушать не станут, а начнёшь молчать - сами спросят.
- А если не спросят?
- Значит, и рассказывать не о чем, - заключил он и передал верёвку соседу.
Я потом много раз вспоминал этот разговор.
Потому что за первые три недели в бригаде меня не спросил никто.
***
Полоса была на восьмистах метрах.
Я потом узнал, что её строил сам Гурьянов и что она копировала не полосу вообще, а конкретный немецкий опорный пункт, взятый бригадой в июле под Спас-Деменском. С теми же размерами, с той же высотой стенки, с той же шириной рва.
Ров. Проволока в три кола. Стенка два двадцать. Окно в кирпичной кладке на высоте плеча. Труба. Насыпь. Траншея. И в конце - дзот с амбразурой.
Шли по четверо, с интервалом.
Мою четвёрку вёл сержант Луконин.
Тот самый, с турника.
Ему было года двадцать три, и он был на голову выше меня, широкий в плечах и очень красивый - из тех, кого на фотографиях ставят в центр. Из разведки. Два ордена.
Он оглядел меня перед стартом сверху вниз, не торопясь, как оглядывают лошадь.
- Ковалёв, что ли? - оглядел он меня. - Ты, говорят, минёр.
- Сапёр, а не минёр.
- Один хрен, - он поправил нагрудник и подёргал за нижний край. - Слушай сюда, - предупредил он. - Чтоб потом обид не было. Идёшь последним. За мной не гонись, я тебя ждать не стану. Упал - вставай сам, руки не подам.
- А если не встану?
Луконин посмотрел на меня и, кажется, слегка удивился.
- Тогда тебя подберут, - уронил он. - После нас всегда кто-нибудь идёт и подбирает.
Он натянул на голову каску, постучал по ней костяшкой и подёргал ремешок под подбородком - коротко, двумя пальцами, как проверяют подпругу.
- Слышь, минёр. Ты, главное, на рву не гордись.
- Это как?
- А так. Все новые на рву гордятся, - Луконин поглядел вперёд, туда, где под низким утренним небом чернела полоса. - Он три с половиной метра. Ты его с первого раза не возьмёшь, никто не берёт. И вот тут человек начинает разбегаться в третий раз, в четвёртый, в пятый, покамест не сдохнет.
- А надо как?
- А надо спуститься и вылезти, - произнес он. - Это двадцать секунд потери. А пятая попытка - это три минуты и отбитые рёбра.
Он повернулся к остальным.
- По местам. Ждём свисток.
Поделится в соц.сетях
