Пулеметчик Федя
Аннотация
Пулеметчик — это не звание, это диагноз. Тридцать пять лет, пулемёт «Печенег», рукавица прилипла к раскалённому кожуху — и здравствуйте: июнь сорок первого, чужие двадцать два года, чужие руки, которые почему-то знают ДП лучше меня.
Плохие новости: до Берлина — четыре года, и все пешком.
Хорошие: я знаю, чем всё кончится, а мои руки знают, где у «максима» замок. Знаю, что обещанная машина — как обещанная баня: помыться успеют все, кроме тебя. И точно знаю, что взводу нужны не подвиги, а повозка, ведро и десяток прямых гвоздей.
Меня зовут Пулемётчик Федя. Это не позывной, это уже репутация — она бежит впереди меня быстрее, чем я отступаю.
Автор: Смолин Павел
Плохие новости: до Берлина — четыре года, и все пешком.
Хорошие: я знаю, чем всё кончится, а мои руки знают, где у «максима» замок. Знаю, что обещанная машина — как обещанная баня: помыться успеют все, кроме тебя. И точно знаю, что взводу нужны не подвиги, а повозка, ведро и десяток прямых гвоздей.
Меня зовут Пулемётчик Федя. Это не позывной, это уже репутация — она бежит впереди меня быстрее, чем я отступаю.
Автор: Смолин Павел
Глава 2
Просека кончилась через три километра. Дальше мотоцикл шёл по колее лесовозной дороги, и колея была такая, что коляска с лейтенантом взлетала на каждом корне.
– Довнар.
– Товарищ лейтенант.
– Тушенка скачет все сильнее.
Я оценил, но трясти ногу лейтенанта поменьше нельзя:
– Тише не могу, сзади стрекочет.
Сзади не стрекотало уже минут десять. Я это знал, лейтенант это знал, Вятка сзади сопел на каждой кочке.
– Довнар, он отстал.
– Он не отстал, он за друзьями поехал. Друзья на грузовиках. Грузовики по лесу не ходят. Значит, идём по лесу, пока лес есть.
– А потом?
– А потом лес кончится.
Лес кончился ещё через два километра. Колея вышла на опушку, и дальше была картошка – ровная, зелёная, до самой деревни. Деревня стояла на пригорке: хаты серые, крыши соломенные, над одной – аист на колесе, ещё один. Между нами и деревней – ни души.
Я заглушил мотор.
Тишина. Комары. Далеко слева, за деревней, что-то ухнуло – один раз, глухо, как дверь в подвале.
– Костёл видите? – спросил лейтенант, разворачивая карту на коленях.
– Вижу. – Белый шпиль торчал за крышами.
– Это Ятра. Значит, мы правее, чем я думал. – Он повёл карандашом. – Неман – вон там, за деревней. Восемь километров. Мост вот здесь, у Щорсов.
– Мост нам не надо.
– Почему?
– Потому что мосты сейчас у всех одни и те же, товарищ лейтенант. Кто первый приехал, того и мост. А приехали не мы.
Вятка за спиной потянулся, и мотоцикл качнуло.
– В деревню? – спросил он.
– В деревню. Только не на этом. – Я слез. – Вятка, ты с лейтенантом здесь. Пулемёты под брезент. Если что – лейтенант командует, ты сопишь.
– Я и так соплю.
– Вот и не останавливайся.
Лейтенант посмотрел на меня поверх очков.
– Довнар, а если в деревне немцы?
– Тогда я вернусь быстрее, чем ушёл. Пулеметчики, товарищ лейтенант, бегают лучше, чем стреляет, а если кто иное скажет – не верьте.
– Это неправда, – сказал Вятка.
– Вот видите, - развел я руками, взял трехлинейку Хомы и пошел по картошке.
Мужик стоял у крайней хаты, у колодца, и смотрел, как я иду. Не прятался, не махал. Стоял, опершись на журавль, в кепке, в пиджаке поверх рубахи, лет сорока пяти, с усами и лицом, которое ничего не выражало. Рядом с ним на срубе стояло ведро.
Я подошёл. Он подвинул ведро.
– Пей, солдат.
Я напился. Вода была ледяная, с привкусом железа.
– Немцы были? – спросил я.
– Утром. Три мотоцикла. Проехали, не останавливались. – Он посмотрел мимо меня, на лес. – Обратно проехало два. Быстро ехали.
– Ну и ладно.
– Ну и ладно, – согласился он.
Мы помолчали. Он рассматривал меня, не торопясь, сверху вниз, как смотрят на лошадь, которую не собираются покупать, но всё равно интересно.
– Откуда сам?
– Заболотье. Бобруйские.
– Знаю. – Он кивнул. – Далеко тебе.
– Ничего, я не спешу.
– Спешишь, - не поверил он.
Я поставил ведро на сруб.
– Мне на Неман надо. Не через мост.
– Через мост тебе не надо, – согласился он. – Там ихние с обеда стоят. Пушку поставили. – Он показал подбородком за хаты. – По дороге до Щорсов, а перед самой деревней, где ольха, – направо, тропой. К вечеру выйдешь на брод. Там коровы ходят, там и ты пройдёшь. Вода по пояс.
– Спасибо.
– Не за что. – Он не сдвинулся с места. – Патронов нет лишних? Винтовочных.
– Зачем?
– От бандитов. Мало ли кто теперь по лесу пойдёт.
Я посмотрел на него. Он на меня.
– Че бы нет, - пожал я плечами и подарил деду обойму.
- Благодарствую, - убрал он в карман. - Живы будете – свидимся. Ты как звать?
– Пулемётчик Федя.
– Бригадир Костюк. – Хмыкнув в усы, отзеркалил он, наконец отпустил журавль и взял ведро. – Демьян. Бригадиром тут был, до колхоза. Ну, и при колхозе тоже.
Попрощались. Когда я обернулся с середины картошки, он всё так же стоял у колодца с ведром в руке и смотрел мне вслед. Потом повернулся и ушёл в хату.
– Мужик как мужик, – сказал Вятка, когда я закончил рассказ.
– Мужик как мужик.
– Зря патроны дал, - пожадничал лейтенант.
- Может и зря, а может и нет, - развел я руками.
- Подозрительный. Стоял, не боялся, - заметил лейтенант. – Кто от бандитов патроны просит, тот бандитов боится.
- Я, товарищ лейтенант, больше вас подозреваю, - заявил я. – Вы – с картой, а мы с Вяткой – без.
– Это устав.
– Вот и подозрительно.
Он засмеялся в нос и сразу сморщился – нога.
Мотоцикл мы завели и повели по краю картошки в объезд деревни, к дороге на Щорсы. Ольху нашли, где сказано. Тропа была коровья, узкая, и мотоцикл в неё не влез.
Я заглушил.
– Ну всё, – вздохнул Вятка.
– Всё.
– Жалко.
– Жалко. Ты его хотя бы в кусты закати, не бросай на виду. Пусть немец думает, что мы дальше поехали.
Вятка закатил. Лейтенанта я поднял из коляски, и он повис у меня на плече, стоя на одной ноге.
– Довнар, восемь километров.
– Семь, а было-то двадцать.
– Я не дойду.
– Дойдёте. Вятка, обеспечь механизацию.
- Че?
- Костыль лейтенанту.
Вятка ушёл в ольху. «Хек». Хруст.
Пулемёты я вытащил из-под брезента и разложил на траве. Два немецких, наш, коробка, три коробки лент, два барабана, сумка с гранатами, тушёнка. Лейтенант смотрел на это с земли.
– Не унесём, – подлил он пессимизма.
– Унесём.
– Довнар, посчитайте. Прокудин – коробка, это шесть кило, плюс диск за пазухой, плюс ленты – ещё девять, плюс ваш пулемёт – одиннадцать. Двадцать шесть. Ему ещё вас страховать, когда вы меня поведёте. Немецкий один – двенадцать, две коробки лент – восемь. Двадцать. Это вы. Второй немецкий – некому.
Я посмотрел на него.
– Товарищ лейтенант, вы географию преподавали или арифметику?
– Географию. Но считать в школе учат всех.
– Второй понесёте вы.
– Я?
– На плече. Вы всё равно на одной ноге, вам вторую руку занять нечем.
Он открыл рот. Закрыл.
– Хорошо, – сказал он. – Только я не знаю, как его держать.
– Как любой инструмент – с любовью.
Вятка вышел из ольхи с жердиной и посмотрел на разложенное.
– Всё берём?
– Всё.
– Правильно, - решил он и начал грузиться.
Семь километров шли до темноты. Лейтенант шёл на костыле, с пулемётом на плече и с моей рукой под мышкой, и молчал так, что было слышно, как он молчит. Вятка шёл впереди, с коробкой, с лентами и с ДП, и сопел ровно, как насос. Тропа шла ольшаником, потом лугом, потом опять ольшаником, и коровьи лепёшки на ней были свежие.
Стемнело, когда мы вышли к реке. Реку было слышно – шелест, и ещё сырость пришла, речная, холодная.
– Здесь, – сказал я.
Легли под ольхой, в яме от вывороченного корня. Лейтенант сел, привалился к корню, и я услышал, как он выдохнул – длинно, со свистом.
– Вятка. Тушёнку.
Вятка достал три банки – наши, закопчённые – и три немецкие. Посмотрел на немецкие.
– Это чего?
– Мясо. Написано.
– Где?
– Не знаю, где. Но должно быть.
Вятка вскрыл одну штыком. Понюхал. Понюхал ещё раз.
– Хер там мясо, сахаром пахнет, – заключил он.
- Поищи еще, - предложил я.
Вятка поискал ножом:
- Фрукт какой-то.
- Тоже хорошо.
Он подумал и стал есть штыком из банки. Мы с лейтенантом ели отечественную тушенку.
– Прокудин, – спросил лейтенант. – Ну?
– Свинья, – сказал Вятка с полным ртом. – Немецкая. Жирная. Но не в банке – на дороге осталась.
Пофыркали, и мы с Вяткой поменялись половинками банок, для разнообразия. Персики в сиропе. Вкусно.
– Значит, живём. – Я вытер штык о траву. – Вятка, фляга.
Он достал немецкую флягу, отвинтил, понюхал третий раз за день. Протянул лейтенанту.
– Товарищ лейтенант. Вам первому. Нога.
Лейтенант глотнул. Закашлялся. Глотнул ещё.
– Это что?
– Шнапс, товарищ лейтенант. Немецкая водка.
– Это не водка.
– Та у этих немцев все через орднунг.
Он протянул флягу мне. Я глотнул – жгло, сладковато, как самогон на чём-то. Отдал Вятке. Вятка глотнул, закрутил, убрал за пазуху, к диску.
– Всё? – спросил лейтенант.
– Всё. Остальное – когда дойдём.
– До Столбцов?
– До Берлина.
Вятка засопел.
– Прокудин, вы опять смеётесь?
– Я, товарищ лейтенант.
– Над чем?
– Над Берлином.
Лейтенант помолчал. Потом снял очки и стал протирать целую линзу, хотя было темно и не видно, чем.
– Довнар, первым дежурите вы. Потом Прокудин. Меня не будите.
– Так точно.
– Это приказ.
– Так точно, товарищ лейтенант. Не разбудим. Вятка, слышал? Лейтенанта не будить.
– Ну.
Я сел под корень с ДП на коленях. Река шелестела. Лейтенант уснул через минуту – дыхание стало ровное, с присвистом. Вятка через две. Комары не спали.
Три с половиной диска. Три ленты. Восемь километров прошли, до Столбцов – двадцать четыре.
Рассвет встал серый и сырой. Река оказалась в пятидесяти метрах – широкая, быстрая, тёмная, с песчаной отмелью на нашем берегу и обрывом на том. Брод угадывался по коровьей тропе: она входила в воду и выходила на том берегу правее, где обрыв понижался.
А на нашей отмели, у самой воды, стоял танк.
Маленький, с одной башней, на песке боком, левая гусеница размотана и лежит позади. Люк открыт. Танк не горел – он уже сгорел, вчера или позавчера, и был чёрный с одного борта и зелёный с другого. У левой гусеницы лежал человек в комбинезоне.
Я подошёл. Вятка за мной.
Человек в комбинезоне лежал давно. Я его обошёл. Залез на гусеницу, заглянул в люк. Внутри пахло гарью и тем, чем пахнут сгоревшие танки. Второй член экипажа был там.
А в шаровой установке лобового листа торчал пулемёт. Целый. С диском.
– Вятка, Родина к нам щедра. Лезь внутрь, у тебя руки длиннее.
– Там мёртвый.
– Его не надо, бери пулемет.
Он посмотрел на меня. На люк. Опять на меня.
– Об кузов, – сказал он. – Точно об кузов.
И полез.
Возился он минут пять. Внутри лязгало, сопело, один раз стукнуло глухо, и Вятка сказал что-то, чего я не расслышал. Потом из люка высунулся сначала пулемёт, потом рука, потом голова.
– Держи.
Я принял. ДТ. Диск сверху, толстый, в три ряда. Приклад выдвинут. Сошек нет – в танке они не нужны.
– Там ещё диски, – сказал Вятка из люка. – Четыре. В укладке. И граната. Брать?
– Всё брать.
– Ну.
Диски полетели один за другим на песок. Я их собрал, взвесил каждый. Полные. Четыре по шестьдесят три.
Вятка вылез, сел на гусеницу, вытер руки о штаны и посмотрел на реку.
– Сошек нету.
– Сделаем.
– Из чего? Из бочки?
– Из проволоки. Или из жерди – ты уже вполне плотник.
Он не ответил. Сидел, смотрел на реку. Потом сказал:
– Мне его видно было. Который внутри. Он на рычагах сидел.
– Знаю.
– Молодой.
– Знаю, Вятка. Пулемёт возьмём – значит, он не зря сидел. Бросим – зря.
Вятка подумал. Долго.
– Ну, – буркнул он и встал.
С переправой вышло не так, как я рассчитал.
Лейтенант сидел на песке у танка, я привязывал диски ДТ к коробке Вятки ремнём с мёртвого танкиста, когда сверху, с того берега, из-за обрыва, пришёл звук. Не гул – вой. Тонкий, как бормашина, и сразу очень близко.
– Ложись!
Лёг лейтенант. Лёг Вятка. Я лёг под гусеницу.
Самолёт прошёл над рекой на высоте сосен – серый, с жёлтым носом, с чёрными крестами на крыльях, – и по воде впереди него встали два ряда фонтанов. Не по нам. По броду. По коровьей тропе, по которой сейчас никто не шёл. Потом он ушёл за наш берег, развернулся, и вой пошёл обратно.
Второй заход – опять по броду. Фонтаны, песок, и ещё по обрыву на том берегу, откуда посыпалась земля.
– Довнар! – Лейтенант лежал на песке и держался за трёхлинейку. – Стреляйте!
– Товарищ лейтенант, по нему из рогатки эффективнее.
– У вас пулемёт!
– У меня пулемёт на сто метров, а он на триста и на четырёхстах в час. Не попаду, а он – обидится.
Третьего захода не было. Вой ушёл на восток, стих.
Лейтенант поднял голову.
– Он что, по пустому броду?
– По пустому.
– Зачем?
– Затем, чтобы по нему никто не пошёл. – Я вылез из-под гусеницы. – Значит, там, куда он полетел, кто-то есть. Наши.
Наши пришли через полчаса.
Сначала – пыль на дороге на том берегу, за обрывом. Потом – голоса, ржание, скрип. Потом на спуск к броду выехала подвода. За ней ещё одна, с пушкой на прицепе, маленькой, с щитом. Потом люди – человек тридцать, в пилотках, с винтовками, вразнобой. Впереди шёл лейтенант – молодой, без фуражки, с планшетом, и махал рукой.
Они заходили в воду. Лошади упирались. Кто-то крикнул, кто-то выматерился, и всё это медленно поползло к нам через реку.
Я вышел на песок и стал ждать.
Молодой лейтенант вылез первым, мокрый по грудь, и увидел танк, потом нас.
– Кто такие?
– Пулемётчик Федя. Ефрейтор Довнар, третий… – я не помнил номер полка и не стал придумывать. – Расчёт ДП, красноармеец Прокудин, лейтенант Кожемяко. Идём от Лиды.
– Артиллерист Гусев. – Он оглядел нас, лейтенанта с ногой, пулемёты. – Богато живёте.
– Не жалуемся.
– Это чьё? – Он кивнул на MG-34, который стоял прислонённым к гусенице.
– Наше.
– Откуда?
– Лежало.
Он посмотрел на меня. Я на него.
– Далеко идёте, товарищ лейтенант? – спросил я.
– Столбцы. Там сборный пункт, говорят. – Он оглянулся на своих. Подвода с пушкой застряла посреди брода, вокруг неё толкалось человек десять. – Если дойдём.
– Дойдёте. Пушка у вас есть, что ещё надо?
– Снарядов надо. Их нет.
– Херово, - посочувствовал я.
Он не засмеялся. Он был мокрый, у него застряла пушка, и ему было не до этого.
– Товарищ лейтенант, – сказал я. – Есть предложение. У вас две подводы. У нас один лейтенант с ногой, который до Столбцов на костыле не дойдёт, и один пулемёт, который нам не унести.
– Какой?
Я показал на MG-34.
– Вот этот. С двумя коробками лент. Триста патронов. Работает.
Гусев посмотрел на пулемёт. Долго. Потом на своих – винтовки, подвода, пушка без снарядов.
– Стрелять из него кто будет?
– Я покажу. Там рукоятка, там курок, там лента. Остальное само.
– А лейтенант ваш – на подводу?
– На подводу. И коробка. И пулемётчик Федя с Вяткой рядом пешком, чтобы вам веселей было.
Он думал.
– А второй немецкий? – спросил он.
– Второго нет.
– Я вижу второй.
Второй лежал у лейтенанта Кожемяко на коленях. Лейтенант держал его как журнал.
– Товарищ лейтенант, второй – это личное оружие лейтенанта Кожемяко. Он учитель географии, и пулеметом дисциплину до войны поддерживал. Он с ним не расстанется, он к нему привык.
Кожемяко поднял голову и подтвердил:
– Я привык.
Гусев посмотрел на него, на очки с треснувшей линзой, на ногу.
– Ладно, – решил он. – Один. И ленты. Грузите.
Подвода с пушкой вытащилась к обеду. Кожемяко ехал на первой, сидя на мешках, с MG-34 на коленях и с моим ДП рядом, потому что ДП на подводе – это тоже пулемёт, а мне на плече хватало ДТ. Вятка шёл рядом с подводой, положив руку на борт, как на плечо. Артиллеристы шли вразнобой и на нас косились – на пулемёты, на диски, на лейтенанта, который сидел, как на экзамене.
Гусев шёл впереди с планшетом.
– Довнар, – позвал Кожемяко с подводы.
– Товарищ лейтенант.
– Вы ему сказали – «личное оружие».
– Сказал.
– Это неправда.
– Это переговорная позиция, товарищ лейтенант. Он хотел два, я хотел ноль. Получилось один. Это и называется договориться.
– В уставе такого нет.
– В уставе много чего нет. Подводы, например.
Он помолчал.
– Довнар. А если бы он не согласился?
– Согласился бы. У него тридцать человек и ни одного пулемёта. Я ему просто дал повод.
Вятка сзади засопел.
– Прокудин.
– Я, товарищ лейтенант.
– Вы над чем?
– Над тем, что он лейтенанту пулемёт оставил. А диски танковые – себе.
– А что, надо было наоборот?
– Не. Правильно. Диски-то легче.
Дорога пошла в гору, в сосны. Сзади, за рекой, далеко, опять ухнуло – раз, другой. Гусев оглянулся, прибавил шагу. Подвода заскрипела.
Поделится в соц.сетях
