Пулеметчик Федя
Аннотация
Пулеметчик — это не звание, это диагноз. Тридцать пять лет, пулемёт «Печенег», рукавица прилипла к раскалённому кожуху — и здравствуйте: июнь сорок первого, чужие двадцать два года, чужие руки, которые почему-то знают ДП лучше меня.
Плохие новости: до Берлина — четыре года, и все пешком.
Хорошие: я знаю, чем всё кончится, а мои руки знают, где у «максима» замок. Знаю, что обещанная машина — как обещанная баня: помыться успеют все, кроме тебя. И точно знаю, что взводу нужны не подвиги, а повозка, ведро и десяток прямых гвоздей.
Меня зовут Пулемётчик Федя. Это не позывной, это уже репутация — она бежит впереди меня быстрее, чем я отступаю.
Автор: Смолин Павел
Плохие новости: до Берлина — четыре года, и все пешком.
Хорошие: я знаю, чем всё кончится, а мои руки знают, где у «максима» замок. Знаю, что обещанная машина — как обещанная баня: помыться успеют все, кроме тебя. И точно знаю, что взводу нужны не подвиги, а повозка, ведро и десяток прямых гвоздей.
Меня зовут Пулемётчик Федя. Это не позывной, это уже репутация — она бежит впереди меня быстрее, чем я отступаю.
Автор: Смолин Павел
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Ствол сиял вишнёвым. Четыре ленты подряд «Печенег» гудел, как трансформатор, Шмель в наушнике орал, что посадка справа пошла, а я уже тянулся за рукояткой ствола. Рука легла выше. На кожух.
Рукавица зашипела.
– Да мать… - попытался я отдернуть руку, и свет выключили.
***
Я потянулся почесать ладонь и не понял. Ладонь была чужая. Широкая, с короткими пальцами, на подушечках – жёлтые мозоли. На тыльной стороне – белый шрамик полумесяцем. Кольца нет. Я сжал её в кулак, разжал, согнул пальцы по одному. Слушались.
Что произошло?
Подо мной был песок – сухой, тёплый, набился в ухо. Пахло хвоей, пылью и горелой резиной. Над головой звенели комары. Где-то далеко за спиной ровно гудело, как большой трактор.
А ведь только что было жарко и сухо. Только что была степь.
Я лежал на боку в канаве. Над канавой – край дороги, песчаной, с двумя колеями. За дорогой – рожь, зелёная, ещё без колоса. За рожью – сосны, ровные и рыжие, до самого неба. В небе кружил аист.
Я сел.
В трёх метрах, лицом вниз, лежал человек в гимнастёрке. Пилотка откатилась к сапогу. Дальше по канаве сидели ещё двое, и один из них смотрел вверх на аиста, не мигая. На дороге догорала полуторка с деревянной кабиной.
Рядом со мной, вплотную, лежал пулемёт.
Дегтярёв. С диском сверху. Рука сама легла на шейку приклада, вторая – под кожух, большой палец сдвинул предохранитель, и я смотрел на это, как на чужую работу. Пальцы нашли защёлку, сняли диск, взвесили. Тяжёлый. Поставили обратно. Щёлк.
– Живой? – спросили сверху.
Над канавой стоял мужик. Большой, красный, с пилоткой на макушке, за спиной – железная коробка на лямках. Он не спрашивал, он смотрел, как я держу пулемёт, и ждал.
– Живой, – ответил я.
Голос был чужой. Ниже моего и с мягким «ж».
Ничего не понимаю. Где я?
В голове что-то щелкнуло и пронеслось почти киношным монтажом: срочная, специальность «пулеметчик», сверхсрочная, слезы жены, война, «Печенег»…
Я умер.
Умер там, а здесь…
Мужик слез в канаву, взял мою голову в ладонь, повернул к свету и посмотрел в глаза – в один, потом в другой.
– Об кузов, – показал он. – Летел ты. Я видел.
– Летел?
– Ну. – Он отпустил голову. – Хома вон не долетел.
Он кивнул на того, что лицом вниз. Я не стал смотреть, что у Хомы со спиной.
– Ты чего с ним? – Мужик показал на пулемёт.
– Проверяю.
– Проверил?
– Проверил.
Он подумал.
– Тебя, Федь, точно об кузов. Ты ж его с закрытыми глазами собираешь, а тут глядишь, как будто он тебе денег должен.
Ну так раритет! Я его только в музеях и однажды на полигоне видел, а в руках держу впервые.
Я полез в нагрудный карман. Книжка – мягкая, с обтрёпанными углами. «Довнар Фёдор Антонович. 1919 года рождения. Уроженец деревни Заболотье Бобруйского района. Белорус. Призван в октябре 1939 г. Ефрейтор. Пулемётчик. Холост. Мать – Довнар Ганна Яковлевна, там же». Убрал.
Полный тёзка, но год рождения другой. И мама моя в 99-м умерла. А жена…
Я втянул воздух. Хвоя, пыль, резина, сожженное ВВ. Прислушался – знакомо. Я снова на войне и, судя по пулемету и прочей матчасти – на той самой войне. Смерть, похоже, от контракта с Родиной не освобождает.
Мысль меня развеселила, и пришлось закусить губу – этот вот красноармеец и так подозрительно смотрит. А кто это, кстати?
– Ты кто? – спросил я.
Мужик сел на край канавы, как на завалинку.
– Ну всё, – вздохнул он. – Приехали. Прокудин. Вятка. Год я за тобой диски таскаю, Федь. Год. – Он снял коробку, поставил между ног. – Три диска тут. Один на нём. Хома ещё один набивал, у него в мешке.
– Возьмём.
– Возьму. – Он не двинулся. – А ты меня правда не помнишь, или это ты так?
– Не помню.
– Ну. – Он встал, отряхнул штаны. – Значит, заново. Мне не жалко.
Он пошёл к Хоме, снял с него вещмешок, достал диск, взвесил в руке точно так же, как я, и сунул себе за пазуху. Коробка была полная.
Я поднял пулемёт за ручку сверху, как чемодан. Рука сама нашла, где брать.
– Вятка, нас сколько?
– Ты, я, лейтенант. – Он показал вперёд по канаве. – Кожемяко. С ногой беда. Сидит.
– Из скольких?
– Шестнадцать от Лиды шли. – Он поправил лямки. – Ну как шли? Кто с кем встретился.
Лида. Я посмотрел на дым за соснами.
– Число какое?
– Двадцать пятое. Со среды идём.
Я просто не мог не спросить:
- Год сорок первый же?
- Хоть это помнишь, - хмыкнул Вятка.
Двадцать пятое июня 41-го. Минск – двадцать восьмого.
– Пошли к лейтенанту.
***
Лейтенант сидел у сосны, привалившись спиной, с вытянутой левой ногой. Выше колена – ремень, ниже ремня галифе чёрное от крови. Вроде старой. Лет сорок. Худой, длинная шея, очки с треснувшей левой линзой. На коленях – планшет, на планшете – карта.
– Довнар, – сказал он. – Слава Богу. Идти можете?
– Могу. – Я остановился перед ним и машинально представился как привык еще там. – Федя. Пулеметчик.
Очки на меня посмотрели. Потом на Вятку, который как раз запихивал диск поглубже за пазуху.
– Об кузов, товарищ лейтенант, – сказал Вятка, не оборачиваясь. – Летел.
Лейтенант помолчал.
– Пулемётчик Федя, – повторил он. – Хорошо. Садитесь, пулемётчик Федя. Немцы вот здесь.
Мы сели. Он развернул карту ко мне. Зелёная, старая, на плотной бумаге.
– Мы здесь. Дорога на Новогрудок. Немцы, – карандаш обвёл там, где дымило, – это Дятлово. Оттуда они пойдут на Новогрудок, больше некуда. Значит, по этой дороге. Часа через два. Может, три. Самолёты всё утро туда-сюда, значит, колонна большая.
– Через два часа нас тут быть не должно.
– Да. – Карандаш пошёл на восток, через зелёное. – В лес. Тут болото, летом сухое. Потом Неман, брод. За Неманом – Столбцы. Там наши. – Он помолчал. – Я думаю.
– Сколько?
– Тридцать два километра.
Я посмотрел на его ногу. Он тоже.
– Довнар, я не дурак. С ногой – это двое суток. У вас двоих двух суток нет. Поэтому слушайте приказ. Пулемёт – единственное ценное, что у нас есть. Вы – единственный, кто с ним умеет. Прокудин – единственный, кто донесёт. Вы двое идёте к Неману. Я иду за вами, сколько смогу. Всё.
Вятка засопел.
– Товарищ лейтенант, разрешите вопрос? – козырнул я.
– Разрешаю.
– Полуторка эта – наша была?
– Наша.
– А что в кузове?
Он посмотрел на меня как на ученика, спросившего не по теме.
– Ящики. Штабное имущество. Я не заглядывал. Ещё бочка. Прокудин, там же бочка была?
– Была. Из-под керосина. В Лиде за так взяли, мало ли.
– Пустая?
– На донышке.
Я встал.
– Вятка, пошли посмотрим.
– На бочку?
– На неё. Товарищ лейтенант, вы пока сидите. Вы у нас сегодня штаб.
Полуторка догорала. От ящиков остались чёрные углы и россыпь жестянок. Я поворошил сапогом – консервы, закопчённые, половина вздутых. Три целых сунул Вятке.
– Штабное имущество, Вятка.
- И че?
- Имущество всегда штаб переживет – подумай на досуге о величии этой мысли.
Он кивнул и убрал банки в коробку, к дискам, и я понял – не подумает.
Бочка лежала в канаве на боку, двухсотлитровая, ржавая, с пробкой. Я пнул. Гулкая. Обошёл её. Ещё раз.
– Федь. Ты чего?
– Тачку делаем.
– Чего?
– Тачку. Лейтенант на ней поедет.
Вятка посмотрел на бочку. На лейтенанта. На бочку.
– Не поедет. Она круглая.
– Она – колесо. Две жерди по бокам, палку насквозь – ось. Ты спереди, я сзади. Лейтенант сверху. Пулемёт сверху.
Он думал. Долго.
– Жердей нету.
Я показал на сосны.
– Топора нету.
– Штык есть. У Хомы. У Лапина. У меня.
– Дырки в бочке чем?
Я вытащил из-за голенища финку с наборной ручкой. Вятка посмотрел на неё с уважением.
– Ладно, – сказал он и встал. – Я жерди. Ты бочку. Лейтенанту сам скажешь.
– Скажу.
– Спорить будет.
– Пусть. Он учитель, ему положено.
Вятка ушёл в сосны. Оттуда донеслось «хек!» и хруст. Он рубил молодую сосну штыком так, будто она его лично обидела.
Я взял финку и стал ковырять в бочке дырку.
– Довнар, это нарушение приказа.
– Так точно, товарищ лейтенант. – Я затянул ремень на жерди и попробовал на излом. Держала. – Я бы даже в личное дело себе занес, да писать нечем.
– Я приказал вам идти.
– Мы и пойдем. – Я кивнул на бочку. – Мы – пойдем, а вы - поедете. В армии это называется «на транспорте».
Вятка, стоявший спереди между жердями, засопел.
– Прокудин, а вы чего сопите?
– Смеюсь я так, товарищ лейтенант.
Лейтенант снял очки, протёр целую линзу об рукав, надел.
– Довнар, вы всегда такой были?
– Не могу знать, товарищ лейтенант. Об кузов. Летел. Вятка видел.
– Видел.
– До кузова я, говорят, молчал. – Я подошёл, взял лейтенанта под мышки. – Вятка, бери ногу. Целую. С другой сам разберётся.
– Которая целая?
– Которая не ругается, когда трогаешь.
Мы его подняли. Он сжал зубы и не сказал ничего, пока не сел на шинели поперёк жердей. Бочка скрипнула, присела, покатилась. Я положил ему на колени ДП.
– Держите, как журнал. Обеими руками.
Он посмотрел поверх очков.
– Откуда вы знаете, что я учитель?
– А вы на меня так смотрите, как будто сейчас к доске вызовете. – Я встал сзади. – Вятка, поехали. Только не быстро, а то лейтенант решит, что мы его в Минск на экзамен везём.
– В Минск не надо, – сказал Вятка и потянул. – Там немцы.
– Вот. Значит, в Столбцы.
Бочка загремела так, что с сосны вспорхнула ворона. Лейтенант вцепился в пулемёт.
– Слышно.
– Слышно. Зато не скучно. Съедем с дороги – обмотаем чем-нибудь, и будет тачанка без коня. Вятка, ты за коня.
– Овса не дают.
– Овса нет. Есть три банки тушёнки из штабного имущества. Товарищ лейтенант, вы не замечали, у вас в кузове трех банок лишних не было?
Лейтенант помолчал.
– Я не заглядывал.
– И правильно. Кто нашёл, того и имущество. Это ещё до устава придумали.
Через двести метров Вятка нашёл прогал, и мы свернули в сосны. Песок сменился хвоей, хвоя мхом. Я обмотал бочку ветками и травой, скрепил веревками и тряпками, накрутив, как бинт. Стало тише. Комары стали громче.
Лейтенант держал перед собой компас, маленький, в латунном корпусе.
– Правее. Ещё правее. Так.
Шли час. Вятка молчал и вёз. Гул за спиной не стихал.
– Довнар, – окликнул лейтенант с бочки. – Я всё-таки хочу понять. Вы это всё – серьёзно?
– Товарищ лейтенант, у меня четыре диска, один лейтенант и один Вятка. Куда уж серьёзнее?
– Три с половиной, – поправил Вятка.
– Чего?
– Диска. Хома тот не до конца набил.
– Вятка, ты мне это раньше сказать не мог?
– Ты не спрашивал.
Я посмотрел ему в спину. Спина ехала дальше.
– Товарищ лейтенант, запишите. Прокудин, за утаивание сведений о боеприпасах – замечание.
– Писаря нету, – фыркнул Вятка.
– Тогда устно. Считай, что записали.
Гул за спиной изменился. Стал ближе. Я поднял руку.
– Стоп.
Вятка встал, как будто ждал.
Лес кончался. Дальше – луг, мокрый, в осоке и жёлтых кочках, а за лугом, метрах в четырёхстах, – дорога. Песчаная, с двумя колеями, из леса в лес. Та же самая или другая – не разобрать.
По дороге ехали три мотоцикла.
Медленно. Один впереди, два сзади. У каждого коляска, в каждой коляске человек, и над каждой коляской на дуге – пулемёт. Длинный, с дырчатым кожухом.
Водитель головного смотрел не на дорогу, а по сторонам.
Я вернулся к сосне.
– Три мотоцикла. Идут вдоль опушки. Дорога петлёй – выйдут вон туда, метров сто от нас.
Лейтенант побледнел. Вятка – нет.
– Обойти? – спросил лейтенант.
– С бочкой по лугу?
Он посмотрел на бочку.
– Тогда лежать.
– Лежать. Вятка, бочку в орешник. Товарищ лейтенант, с неё вниз. Аккуратно.
Они сделали быстро. Бочка ушла в кусты, лейтенант съехал на землю сам. Я снял пулемёт с жердей.
След от бочки шёл через мох двумя полосами, шириной с телегу, от самой дороги.
– Товарищ лейтенант, разрешите изменить план?
– На какой?
– Они этот след увидят. Не увидят – я тогда сам дурак. А увидят – повернут сюда, и у них три пулемёта на нас троих. Я лучше первым.
– Довнар...
– Первый выйдет из-за поворота вот сюда, боком, в ста метрах. Второй и третий ещё в лесу, они его не видят. Я снимаю первого. Пока те двое поймут – они тоже вылезут, тоже боком. Дальше как пойдёт.
Он смотрел на меня долго.
– Прокудин.
– Я, – отозвался Вятка из орешника.
– Вы с ефрейтором давно?
– Год.
– Он всегда так?
Вятка подумал.
– Не. Раньше молчал больше.
Лейтенант закрыл глаза.
– Разрешаю. Прокудин – диски. Я с винтовкой. Довнар – огонь по вашему решению.
– Есть. Товарищ лейтенант, вы только в меня не попадите. Я тут единственный, кто помнит, где Столбцы.
– Я помню, где Столбцы.
– Тогда в Вятку не попадите – он основа нашего механизированного взвода.
Между двумя соснами, за кочкой с кустом черники. Сошки в мох, кожух на кочку. Луг слева направо, справа – поворот дороги. Руки выставили прицел на «1» без меня.
Вятка лёг слева и сзади, открыл коробку, положил два диска на брезент. Лейтенант лёг справа с трёхлинейкой, и я увидел, как у него дрожит ствол, и как он это увидел и упёр винтовку в корень.
Стрекот из-за деревьев. Ближе.
Головной вышел из-за поворота.
Ехал медленно, боком, метров девяносто. Водитель в каске и очках смотрел вперёд. Пулемётчик в коляске сидел без каски, локти на борту, курил, оставляя за мотоциклом шлейфик дыма.
Второй и третий стрекотали в лесу.
Я подвёл мушку под пилотку курящего и подождал, пока след от бочки останется у него за спиной.
Очередь. Четыре. ДП бил мягче и медленнее, чем я привык, как будто кто-то стучал в дверь ладонью. Пулемётчик упал вперёд, на свой пулемёт. Водитель дёрнул руль, мотоцикл вильнул, я дал ещё четыре, он лёг в осоку на бок, а водитель остался под ним.
Второй вылетел из-за поворота на газу. Увидел первого в осоке, ударил по тормозам, встал – боком. Пулемётчик в коляске уже разворачивал дугу.
Длинная. Восемь, десять, по коляске, потом по водителю. Щёлк. Пусто.
– Диск!
Сверху щёлкнуло, рука Вятки ушла с крышки, и пулемёт снова стал тяжёлым.
Третий не вышел. Мотор взвыл, стрекот ушёл в лес, дальше, дальше.
В небе с возмущенным клекотом летел аист. Снова стало слышно комаров.
– Всё? – спросил лейтенант. Винтовка так и стояла упёртой в корень.
– Всё. Ненадолго. Вятка, за мной, быстро!
Первые двое лежали, как легли. Водитель второго сидел, привалившись к колесу, держался за живот и смотрел на меня. Молодой. Он что-то сказал, тихо, по-своему.
– Вятка. Пулемёт снимай. Ленты. Всё, что есть.
– Ну.
Он полез в коляску. Я пошёл к первому мотоциклу. Сзади хлопнула трёхлинейка, один раз. Я не обернулся.
Через десять минут на брезенте лежало: два пулемёта, чёрных, тяжёлых, в чужом масле; три коробки лент и два барабана по пятьдесят; сумка с гранатами на длинных ручках; две каски; три банки с надписью, которую я прочитать не мог; фляга, которую Вятка понюхал и одобрил.
И мотоцикл. Второй. Целый. С коляской.
Мы подкатили его к соснам. Лейтенант посмотрел на мотоцикл. На бочку в орешнике. На меня.
– Довнар, вы водить умеете?
– Разберусь.
– Вы «разберусь» уже говорили. Про бочку.
– И доехали же.
– Мы доехали до немцев.
– Так война – тут главное до врага добраться.
Вятка засопел.
Лейтенанта посадили в коляску. ДП – ему на колени, оба немецких – к ногам. Ленты – Вятке за спину, вместе с коробкой. Он сел сзади, и мотоцикл присел так, что коляска приподнялась.
– Вятка, ты полегче быть не мог?
– Мамка не могла.
Бочку оставили. Вятка оглянулся на неё с сожалением.
Гул за спиной стал ближе. И стрекот, третий, тоже. Возвращался.
Я ударил по стартеру. Завёлся с полоборота.
– Товарищ лейтенант, держитесь, но штабное имущество держите еще крепче.
– Довнар, это тушёнка.
– Вот я и говорю.
Вятка обхватил меня сзади так, что я не мог вдохнуть.
– Ну что, Федь. Живём?
– Живём.
Я дал газу.
Три с половиной диска. Три ленты чужих. Тридцать два до Немана.
Поделится в соц.сетях
