Нахимовец
Аннотация
Честный и прямолинейный полицейский никак не продвинется по карьерной лестнице. В 50 лет он - еще майор. Отметив последний день службы в органах, герой возвращается домой и погибает, спасая маленькую девочку. Сознание майора переносится из 2013 года в далекий 1978 год, в него же пятнадцатилетнего. Теперь он - нахимовец, готов нести тяготы жизни в казарме и исправить свои и чужие ошибки юности.
Авторы: А. Таннер, Сергей Шиленко
Цикл: Нахимовец. Назад в СССР
Авторы: А. Таннер, Сергей Шиленко
Цикл: Нахимовец. Назад в СССР
Глава 2
— Ну вот, — разминая затекшие от долгого стояния ноги, довольно выдохнул серьезный парень, тот, который одернул меня поначалу. Он был почти на целую голову выше меня. — Сейчас чуток отдохнем — и на экскурсию по училищу! К тебе пришел кто-нибудь?
— А? — снова встрепенулся я.
И совершенно честно ответил:
— Не знаю!
Я на всякий случай тщательно вгляделся в толпу. Кого там только не было! Мамы, папы, тетушки, бабушки... Нахимовцы, торопливо пробирающиеся сквозь суету и гвалт к своим девушкам.
А вдруг и ко мне кто-нибудь пришел?
Но как я ни вытягивал шею, никого из "своих" так и не увидел.
— Ну тогда жди экскурсию! — пожал плечами нахимовец.
И живо куда-то исчез.
А я вспомнил его. Кажется, это... "Мачта"!
Ну да, "Мачта"! Мы с пацанами его так сразу прозвали из-за высокого роста. А вот как звали этого "дылду", я совсем запамятовал. Ну ничего. Все разузнаю! Дайте срок.
Ребята, уставшие от стояния в строю и официальных речей, были только рады отдыху. Даже те, к кому никто не приехал. Быстренько разбрелись кто куда.
Стоящий со мной рядом в шеренге паренек, пониже "Мачты" ростом, хмурый и носатый, махнул рукой какой-то девчушке в голубом платьице, с шикарными каштановыми локонами. Быстро зашагал к ней, улыбнулся и, подойдя, чмокнул в щеку.
Девица зарделась.
— Маша! — тепло улыбнувшись, пробасил нахимовец. Его хмурое лицо прямо преобразилось. — Привет! А я все думал, придешь или нет...
— Привет, Костик! Пришла, как видишь! — улыбнулась девушка, держа парня за руку. — Слушай! Только я совсем ненадолго! Не обижайся! Я к тебе со всех ног прибежала! У меня только что уроки закончились. А в три — репетитор по английскому! Буквально на минутку вырвалась...
Какой-то рослый нахимовец, идущий мимо, вдруг широко улыбнулся Маше и, ничуть не смущаясь, помахал ей рукой. Девчонка смутилась и тут же отвернулась. Носатый парень, заметивший это, снова нахмурился.
— Ты его знаешь?
— Нет... — удивленно ответила девушка. — В первый раз вижу.
Нахимовец схватил свою пассию в охапку и живо оттащил ее в сторону, подальше от ребят. А по дороге еще пару раз кинул на незнакомца взгляд, полный ярости.
А этот Костик, кажется, тот еще ревнивец! Подумаешь, улыбнулся его девушке кто-то. А он уже на дуэль готов вызвать.
К другому нахимовцу, румяному, круглолицему, мигом кинулась полная женщина лет шестидесяти.
— Сашенька! — схватила она в охапку пухленького "морского волка". — Сашенька! Ну наконец-то! Еле дождалась! Так! Давай фотографироваться! Фотографироваться, говорю!
Я его тоже вспомнил, хоть и тридцать пять лет прошло.
Да, да! Точно! Был у нас такой Сашенька. Мамина "корзиночка". На поступлении все время с мамой был. Пацаны над ним угорали. Сашенька стыдился и краснел. А мама все пыталась его за ручку взять и кудахтала над уже пятнадцатилетним сыночком, точно наседка. Дай волю — она бы за Сашеньку экзамены сдавала. Благо не разрешили.
А теперь еще и бабушка нарисовалась.
— Ба! — запротестовал было внук.
Но женщину было не унять.
— Мальчик... Эй, мальчик! — кликнула она, глядя прямо на меня.
Я обернулся.
— Вы ко мне обращаетесь?
— К тебе, конечно, к кому же еще? — роясь в объемистой сумке, озабоченно молвила пожилая дама.
Да уж... Признаться, давно пятидесятилетний майор Молотов "мальчиком" не был.
— Вот тебе фотоаппарат! Держи! Да смотри не урони! — скомандовала бабушка, суя мне в руки агрегат в коричневом кожаном чехле. И вдруг растерянно добавила: — Ой... А куда жать-то, чтоб сфотографировать? Я и не знаю. У соседа одолжила...
— Разберемся! — улыбнулся я, беря в руки аппарат и ловя очередной приступ ностальгии. — Не волнуйтесь! Все будет сделано в лучшем виде.
Морские узлы я вязать пока не научился. На веслах не греб. И под парусом ходить тоже не умею. Но с фотоаппаратом точно справлюсь!
Старый добрый "ФЭД-3"... Точно такой же когда-то был у меня. Эх, сколько ж пленок я отснял на нем!
Это сейчас такой фотик — старье старушечье. Ценность представляет только для любителей ретро. А в семьдесят восьмом это был очень даже приличный девайс!
— Сашенька! — гаркнула бабуля. Она, по всей видимости, была глуховата. — Так! Вставай сюда! Скажи: "Сы-ыр!"
Хорошо хоть "Вылетит птичка!" не добавила.
Парни-нахимовцы, стоящие поодаль, хихикнули.
"Сашенька" густо покраснел и покорно растянул губы в сырной улыбке. А я тем временем щелкнул кнопкой.
Надеюсь, бабушка койку себе в кубрике еще не забила. Чтоб, так сказать, поближе к внуку быть...
Нахимовец Клячкин тоже не остался в одиночестве. Никакой девушки возле него не наблюдалось. И бабушки тоже. Зато сразу же, как прозвучала команда: "Разойдись!", к Женьке подбежала дама лет сорока с таким же, как у него, волосами соломенного цвета.
Дама была одета так, будто не на построение к сыну в училище пришла, а куда-нибудь на вечерний прием. Многочисленные кольца, серьги, платье с вырезом, пышная укладка... И одуряющий аромат духов "Красная Москва".
— Женечка! — кинулась она к сынульке с объятиями. — Ну какой красавец! Ну красавец же!
— Мам... — нехотя разрешая себя обнять, недовольно буркнул Клячкин. — Ну не надо... Пацаны же смотрят!
— Ну и пусть смотрят! Пусть! — закудахтала матушка, в десятый раз чмокая сыночку. Вытерла с его скуластой щеки следы от помады и добавила: — Мне все равно! Что, родной матери теперь сына обнять нельзя?
Следом за ней, тяжело вышагивая, подгреб какой-то солидный дядька в костюме, с такими же, как у Жени Клячкина, узенькими презрительными глазками. Отец, наверное. Хлопнул довольно приосанившегося нахимовца Женьку по плечу и что-то начал ему втолковывать.
А чуть позже, горделиво ступая, к семейству Клячкиных подошел и сам начальник училища — контр-адмирал Шакиров. Суровый, подтянутый.
— Уф-ф! — вытирая лоб белоснежным платком, посетовало начальство. — Жарища какая! Взмок я знатно! Лена, Виталий, пойдемте! Времени у меня в обрез, но минут пять поговорить найдется! Женя, и ты не отставай!
По-отечески улыбнулся Женьке и, степенно ступая, направился к бело-синему зданию. Клячкин, совершенно не боящийся контр-адмирала, вместе с родителями потопал следом за ним.
Ах вот, оказывается, чей племяш наш Клячкин! Самого начальника училища! Да, нехилые у Женечки связи...
— Время вышло! — окрикнул ребят высоченный "Мачта". — Пора на экскурсию!
Все было наяву.
Как я ни щипал себя, пытаясь понять, сон это или нет, ничего не поменялось. Разве что на юной загорелой коже появились красные отметины.
Майора Молотова больше не существовало. Был пятнадцатилетний нахимовец Молотов, воспитанник двадцать третьего класса второй роты Ленинградского Нахимовского Военно-Морского училища. Девятого класса то бишь. Это если по-простому, по-граждански. А так — двадцать третьего. Вторая рота — значит, младшая, первый год обучения. А всего их в училище два. И только что закончилось торжественное построение по случаю начала нового учебного года.
Строгого парня, сделавшего мне внушение, звали Марат. Марат Ахметов по прозвищу "Мачта". И он у нас числился старшиной класса, вице-старшиной второй статьи. То бишь начальством, хоть и нахимовцем. А офицером-воспитателем у нас был Пименов Владислав Андреевич. Капитан третьего ранга.
Я, бывалый опер, сразу сообразил, что надо делать. Поменьше говорить, побольше слушать. И, само собой, смотреть. И я слушал и смотрел одновременно. Тщательно впитывал даже малейшие крохи информации. И вскоре собрал все самое нужное.
Пацанов в нашем классе набралась целая мозаика со всех уголков Советского Союза. И все — совершенно разные.
Марат Ахметов. Потомственный военный. Сын офицера. Деловитый, серьезный. Самый спокойный из всех нас, уже перешагнувший период подросткового хулиганья и максимализма. Недаром его повысили сразу после возвращения с курса юного моряка. Парень сразу себе наметил четкую цель — окончить с отличием Нахимовское и поступить в Военно-Морское училище имени Фрунзе. И упорно к ней шел.
Детдомовец Димка Полозов. Наш, ленинградский. Тщедушный, маленький, угловатый и вечно настороженный. Парень, который с рождения понял: стоять за себя нужно самому. Я сразу проникся симпатией к этому честному, слегка ершистому, но классному мальчишке.
Сашка со смешной фамилией "Зяблик". Тоже земляк, ленинградец. Круглолицый и слегка пухлый, с большими испуганными глазенками. Это его я вместе с бабушкой снимал на советский фотоаппарат "ФЭД-3". Постоянно нервно озирается и поправляет форму. Наверное, все поверить не может, что в стенах училища бабуля физически не имеет возможности кинуться к нему и начать тереть платочком носик.
Колян Трофимов из Омска. Простой, как три копейки, коренастый сибиряк с басовитым голосом и крепкими кулаками.
Вадик Соколов. Москвич в третьем поколении. Его типаж я, опытный опер, сразу определил. "Знайка-интеллигент". Уже на экскурсии пацан отличился: ничуть не стесняясь, поправил даму-экскурсовода, которая всего на день ошиблась, называя дату какого-то морского сражения.
Костик Зубарев. Тоже ленинградец, как и Зяблик с Полозовым. Хмурый и немногословный. А еще бука и ревнивец. Это к нему на построение приходила девушка.
Близнецы Рома и Миша Черепановы. Шебутные, абсолютно одинаковые, рыжие, усыпанные веснушками братья-саратовчане. Разобрать, кто из них кто, было решительно невозможно.
Леня Шаров. Приземистый, плотный, басовитый богатырь. Приехал в училище из какой-то деревеньки под Вологдой и очень стесняется своего "окающего" говора.
Женя Клячкин. Ну, тут без комментариев.
И много-много других. Все со своей историей.
Каждый из вновь поступивших старался вести себя как ни в чем не бывало. Но я-то знал: в душе у любого пацана, надевшего новенькую форму, сейчас бушует девятый вал. Даже у меня. И каждый из нас думает: а как-то оно дальше будет?
Разве что Клячкину все нипочем. Он с рождения уверен: все схвачено, всем заплачено.
Ничего. Придет время, и этот субчик узнает, где собака порылась.
Сразу же после экскурсии нас повели на обед.
— К приему пищи приступить! — прозвучала давно забытая команда.
И тут чуть было не повторилась история тридцатипятилетней давности.
— Э! Ты че? — подал голос детдомовец Димка.
Адмиральский племяш Клячкин по своей привычке первым протянул руку к половнику и ловким, отточенным движением зачерпнул чуть ли не половину всего мяса, плавающего в большом котелке. Димке это очень не понравилось. Впрочем, как и всем остальным.
— Суп харчо! — невозмутимо отозвался наглец.
— А ничего, что другим тоже надо? — возмутился честный детдомовец.
— Очень надо — пусть в гальюн идут! — снова нахамил Клячкин. — А ты чего боишься, сиротка? Что тебе не достанется? Не боись, солдат ребенка не обидит.
Димка покраснел. А потом его руки резко сжались в кулаки со сбитыми костяшками. Остальные ребята хмуро переглянулись. Они еще в лагере поняли, кто есть кто этот Клячкин. Но многие уже знали, чьих он кровей, и предпочитали не трогать. А вот простому, бесхитростному детдомовцу было все нипочем. Он терпеть не мог любую несправедливость.
— Хорош! — я подпрыгнул, точно пружина, и мигом перехватил полный половник, пока Клячкин не опустил его себе в тарелку. И скомандовал: — Сядь!
Клячкин не двигался.
— Сядь, говорю! — прошипел я, почти не разжимая губ. — И половник выпусти. А не то пацаны тебе ночью весь пух из подушки скормят! Тогда точно не оголодаешь! Калорий на неделю хватит!
Адмиральский племяш пару секунд молчал. А потом, скривившись, отпустил ручку половника и неохотно сел на место.
— И ты сядь! — тихонько велел я красному от гнева Димке. Подленький Клячкин специально задел детдомовца за самое больное. — Сядь, говорю! И не маши зря руками. Если, конечно, не хочешь вылететь из училища, как... ну, в общем, как пробка.
Хотел было поначалу добавить: "Как я когда-то". Но вовремя смолчал.
Конфликт погас, не успев разгореться. Всего через пять минут никто, казалось, уже и не помнил об инциденте. Оголодавшие нахимовцы вовсю работали ложками.
Да и я к вечеру уже почти забыл об этом маленьком происшествии — настолько был загружен.
Сразу после обеда началась алгебра. Целых два урока!
Вел их пожилой Нестор Гаврилович Синичкин, маленький, сухонький дядька. Несмотря на то, что росточком он был, кажется, ниже любого нахимовца, препод отличался неимоверной строгостью. Сразу стало ясно: у "Синички" не забалуешь. И легенда: "А этот параграф нам не задавали!" точно не прокатит.
А посему мне пришлось смириться с тем, что придется основательно поскрипеть мозгами и освежить в голове всякие там логарифмы и производные...
На смену граниту науки сразу пришли асфальт плаца и почти два часа строевой подготовки. Вот так вот, с места в карьер и началась моя жизнь попаданца в семидесятые.
А перед отбоем у старенького телефона-автомата в училище собралась целая очередь.
Я волновался.
И вовсе не потому, что тысячу лет я уж не пользовался таким телефоном. Хотя и это тоже. А потому, что вот-вот услышу в трубке родной и знакомый голос. Обычный дисковый телефон — теперь моя единственная связь с внешним миром. Ну, и еще обычные, бумажные письма.
Мог ли я, пятидесятилетний майор полиции на пенсии Антон Молотов, еще несколько часов назад о таком подумать?
Мне прямо не терпелось позвонить. Но я спокойно ждал своей очереди.
— Алло! Алло, мам! Это я, Саша! — пискляво верещал в трубку нахимовец Зяблик. — У меня все хорошо! Наедаюсь я! Наедаюсь! Ну как я мог оголодать? Я ж тут на полном обеспечении!
— Ха! — усмехнулся стоящий впереди меня нахимовец Клячкин, опершись на стену. — "Наедаюсь!" Он бы еще о том, что штаны сухие, своей мамке отчитался.
Несколько пацанов, стоящих в очереди, услышали колкое замечание и хихикнули.
Паренек все услышал. Мигом покраснел, как рак, зажал рот ладонью и что-то быстро-быстро забормотал.
— Раз звонит, значит, надо! — пришел я на подмогу Зяблику. — Родня волнуется. Дело понятное. И ты б волновался, если б твой сын в пятнадцать лет из дома уехал.
И с деланным испугом добавил:
— А вообще ты бы, Клячкин, стены не особо подпирал. Их только сегодня покрасили.
Будущий полковник мигом купился на дешевый развод. Побледнел, живо отскочил от стены и, крутясь, как волчок, принялся рассматривать сзади свою фланку и брюки. Выглядел он в этот момент очень комично. Кое-кто из старшекурсников хмыкнул и довольно показал мне большой палец.
— Сказал бы: "С первым апреля, Клячкин!", да не судьба! Только первое сентября! — прокомментировал я и быстро шагнул к освободившемуся автомату.
"Наедающийся" Зяблик, повесив трубку, поспешил ретироваться. Ему было стыдно перед пацанами.
— Э! — обиженно запротестовал оппонент. — Куда?
— Бляхой чистить провода! — бросил я, набирая номер. И вернул наглецу им же когда-то сказанную фразу: — В большой семье, Клячкин, клювом не щелкают!
Длинный гудок... Потом еще один... И еще...
— У аппарата! — гаркнула наконец трубка.
И сразу губы мои тронула улыбка.
Это бабуля! Она у меня вахтером на заводе много лет работала. Вот и привыкла так говорить. Даже когда на пенсию вышла, старая привычка никуда не делась. "У аппарата" бабушка говорила даже тогда, когда я ей мобильник купил.
Как же я скучал по этому "у аппарата"! Только сейчас понял...
— Это я, бабушка! — вымолвил я давно забытую фразу.
С две тысячи третьего я ее не говорил. Некому уже было.
— Антошка! — обрадовалась бабуля. — Как ты там, морской "волк"? Как жив-здоров? Наедаешься?
Да что ж у них, у бабушек, одно и то же? "Наедаешься ли ты, внучек?" Ясен пень, наедаюсь, даже несмотря на то, что нахимовец Клячкин у нас то и дело торопится наесться раньше всех!
— Ага! — ответил я, так, чтобы пацаны в очереди не поняли, о чем речь. — Все пучком! А вы чего не пришли-то? Ни ты, ни мама...
— Дык на работу меня дернули, етить-колотить! — не стесняясь в выражениях, ругнулась бабуля. — Петрович, ешкин кот, развязал! Вот и не получилось!
Петрович, мужик, лет шестидесяти, был бабулиным сменщиком и по совместительству нашим соседом по подъезду. И как у настоящего сменщика, у него все происходило посменно, в том числе и запои.
— Он же вроде зарок давал! — вспомнил я.
— Ха! Зарок! Зарекалась ворона гудрона клевать! — гаркнула в трубку прямолинейная бабуля. — Его зароку цена три копейки в базарный день! А то ты Петровича нашего не знаешь! Зинка, жена его, по всему Ленинграду рыскала! С ног сбилась. А он, зараза такая, в вытрезвителе прохлаждается... Вот меня и вызвали!
И заверила меня:
— А так бы я, Женька, ни за что не пропустила! Ты ж меня знаешь!
Конечно, знаю! Бабуля у меня — мировая.
За спиной раздалось негромкое покашливание.
Это ребята торопятся своим позвонить. Рассусоливать некогда. Придется уступить.
— Ладно, бабуль! — с явным сожалением свернул я разговор. — В субботу, если увольнение дадут, домой нагряну! Пока!
— А там и мама как раз из санатория вернется! — бодро воскликнула бабуля. — Пока, Женька! Приходи! А я твою любимую шарлотку испеку!
Ах вон оно что! Ну теперь понятно, почему мы сегодня на пару с детдомовцем Димкой были без провожатых.
А я за давностью лет и забыл совсем, что в августе семьдесят восьмого мама укатила в пансионат Воровского под Лугой... К субботе она вернется. А значит, мне кровь из носу надо в этот день попасть в увольнение!
А вон, кстати, и сам Димка Полозов! Несется ко мне со всех ног.
Интересно, что ему надо?
— Я его ищу, ищу, а он будто каску надел! — попенял мне детдомовец, подбегая ближе. — Ни фига не слышит! К забору чеши! Тебя там ищут!
— Вахтер, сапер и нищий? — на всякий случай поинтересовался я. — Так?
Тут лучше быть бдительным и все проверять. А то был у нас такой прикол в школе. А школьные приколы, само собой, имеют свойство кочевать в другие учебные заведения.
— Какой такой сапер? — уставился на меня бесхитростный парень. — К забору беги! Ждут тебя!
Меня? Ждут?
Бабуля — дома. Мама — в санатории.
Интересно, кто бы это мог быть?
Поделится в соц.сетях
