Шеф с системой. Синдикат
Аннотация
Александр Веверин знает: чтобы перевернуть мир, достаточно правильного рецепта. Только вместо специй у него — стальная логистика, вместо поварят — профессиональная наемная армия, а вместо конкурентов — древние боярские кланы и Тайный Приказ.
Начав с трактира, он бросает вызов вековым устоям. Александр создает Синдикат — жесткую торговую империю, навязывающую феодальной Руси правила современной корпоративной войны. Старая аристократия еще не поняла, что её власть уже поделена.
Здесь высокая кухня становится высшей политикой, а идеальный кусок мяса может остановить войну. Или начать её.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Шеф с системой в новом мире
Предыдущие книги этой серии:
Шеф с системой. Новый вызов
Шеф с системой. Великий турнир
Шеф с системой. Пятый вкус
Шеф с системой. Турнир пяти ножей
Начав с трактира, он бросает вызов вековым устоям. Александр создает Синдикат — жесткую торговую империю, навязывающую феодальной Руси правила современной корпоративной войны. Старая аристократия еще не поняла, что её власть уже поделена.
Здесь высокая кухня становится высшей политикой, а идеальный кусок мяса может остановить войну. Или начать её.
Автор: Тимофей Афаэль
Цикл: Шеф с системой в новом мире
Предыдущие книги этой серии:
Шеф с системой. Новый вызов
Шеф с системой. Великий турнир
Шеф с системой. Пятый вкус
Шеф с системой. Турнир пяти ножей
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Лоренцо не спал.
Сперва он лежал и злился, потом злиться устал и начал думать, а думать по ночам Лоренцо не умел никогда. Для этого у него были руки, а руки ночью лежали без дела, и он вставал, шёл к столу, ставил тесто, возвращался, лежал, вставал снова. К четырём часам на столе в пекарне стояли шесть хлебов. Все шесть удались, но были совершенно ни к чему.
В пять он понял, что больше не выдержит, переоделся и пошёл к Жан-Батисту.
Столица в этот час была серая, мокрая и пустая, и Лоренцо ненавидел её такой особенно. Он приехал сюда с Юга, потому что здесь платили, и пять лет она платила ему исправно за хлеб, который здешние люди жевали, не разбирая вкуса, а он пёк, не разбирая, для кого. Обычная жизнь. Он думал, так и надо жить.
Потом был Вольный Град.
Он шёл по мокрым доскам и вспоминал не турнир. Турнир он выиграл, турнир был хорош, но не турнир его теперь держал за горло. Держал длинный стол в трактире «Веверин» после всего, когда все уже смешались за одним столом. Гришка тогда забрался ему на колени и требовал показать, как крутят тесто в воздухе. Лоренцо показывал, и весь стол орал. Держала поварня Веверина, когда он пришёл туда, никого не спросив, и никто не удивился, а Матвей молча подвинул ему доску. Споры с Тимкой, совместный труд и веселье. Вот что держало.
Он тогда прожил до конца турнира и уезжал так, будто его выдёргивали с корнем.
Потом пришло письмо: приходи кормить Совет. Лоренцо прочёл его стоя посреди пекарни и заорал так, что подмастерье уронил противень. Совет! Все вместе, снова! Он закрыл лавку, раздал заказы соседям, приехал на подворье первым, и два дня они готовили как боги.
А вчера вечером Веверин проводил свой совет и Лоренцо узнал, что завтра Матвей, Макар и Тимка разъезжаются по родам, а Веверин уезжает на месяц. Совет князя закончился, не успев начаться, а про них словно забыли.
Лоренцо остановился перед знакомой дверью и постучал так, что с косяка посыпалась пыль.
Открыл сам Жан-Батист, в халате, со свечой, совершенно не сонный. Лоренцо давно подозревал, что этот человек не спит вообще.
— Пять утра, — сказал Жан-Батист.
— Я знаю, что пять. Я смотрел на часы и считал.
— Ты считал. Замечательно. — Западный мастер оглядел его от мокрых сапог до мокрой шапки. — Ты не спал, судя по лицу. Ты что-нибудь ел?
— Я месил тесто.
— Понимаю, это заменяет и сон, и еду. — Жан-Батист посторонился. — Заходи, пока соседи не решили, что тебя следует прирезать из милосердия. Есть отвар. Про состав не спрашивай, я сам не уверен.
В комнате было чисто, тесно и пахло уксусом. В углу на полке стояли три бутыли с чем-то тёмным, и Жан-Батист, проходя, машинально повернул одну на четверть оборота, чтобы осадок лёг ровно. Лоренцо сел на единственный стул и тут же встал.
— Он уезжает, Батист.
— Я знаю. Я стоял в трёх шагах от тебя, когда Матвей это сказал.
— Завтра уезжает! На месяц!
— Возможно, дольше, если дорога плохая. Сядь, ты мне свечу собьёшь.
Лоренцо не сел. Комната позволяла два шага в одну сторону и два обратно, и он их сделал, а потом остановился перед бутылями и заговорил, помогая себе руками так, что свеча в самом деле качнулась.
— Парни разъезжаются. А про нас ничего. Ни единого слова. Мы готовили и думали, что будем готовить для совета ещё неделю, ты сам сказал, что мой пирог...
— Я сказал, что он приемлем.
— Ты сказал «приемлем» с таким лицом, что я понял: он хорош. Я тебя два месяца знаю, я твоё лицо читаю лучше, чем ты сам. — Лоренцо ткнул пальцем в сторону подворья, которое отсюда было не видно. — И вот он уезжает, а нам ни слова. Он про нас забыл. Понимаешь? Просто забыл. У него Север, у него бояре, а мы... мы кто? Мы повара, которых позвали на неделю, а неделя кончилась за день.
— Он не забыл. — Жан-Батист поставил свечу подальше от его рук. — У него был один вечер и пятнадцать бояр, которые до этого вечера, полагаю, ни разу не сидели за одним столом. Он может сказать нам сегодня. Может сказать завтра, у лошадей. Может не сказать вовсе, и тогда это будет ответ, который нам не понравится, но который мы примем. Так работают те, у кого нет времени.
— И ты будешь сидеть тут и ждать, скажет он или не скажет?
— Я буду пить отвар.
Жан-Батист отпил, поморщился и вылил остаток в горшок с чахлым кустиком на подоконнике. Потом взял с полки одну из бутылей, вытащил пробку и понюхал.
— Уксус скис, — сказал он.
— Уксус не может скиснуть.
— Мой может. — Он вставил пробку обратно и не поставил бутыль на место, а так и остался с ней в руках. — Я его третью неделю делаю. Три недели, Лоренцо. Знаешь, зачем? Незачем. Мне некому его отдать.
— Вот! — Лоренцо хлопнул ладонью по столу. — Вот про это я и говорю!
— Не бей мой стол.
— Я не бью, я объясняю! — Он хлопнул ещё раз. — Ты уксус делаешь, я хлеб пеку и оба мы сидим и ждём приглашения. Батист, ты после мальчика другой стал. Я видел, как ты в поварне соус мешал. Ты его гладил.
— Я его мешал.
— Ты его гладил, как кота! Раньше ты его резал, я на турнире смотрел и думал: за что он их всех так ненавидит?
Жан-Батист резко поставил бутыль, стукнув о полку.
— Замолчи.
— Не замолчу.
— Замолчи, южанин, — сказал Жан-Батист, и голос у него сорвался с обычного на обычный человеческий, злой. — Ты хочешь, чтобы я сказал? Хорошо. Мне двадцать пять лет. Я лучший соусник западных дворов, у меня рецепты в трёх королевских кухнях, я приехал сюда учить дикарей. Меня обыграл ребёнок шести лет, который считал до трёхсот вслух. Вслух, Лоренцо! Я стоял и слушал, как он считает.
— И что?
— И то, что я после этого впервые в жизни готовил и мне было хорошо! — Он развёл руками и тут же сунул их в карманы халата, будто устыдился. — Я не знал, что так бывает. Я думал, так только у дураков бывает.
В комнате стало тихо.
— Так поехали, — сказал Лоренцо.
— Я не хожу проситься.
— Да кто тебя просит проситься!
— Я не хожу проситься, — повторил Жан-Батист упрямо. — Я не ходил при западных дворах, когда меня никто не знал. И к нему не пойду теперь, когда меня знают все. Понимаешь? Только не так. Как угодно, но не так.
— А как?
Жан-Батист вынул руки из карманов и одёрнул халат, будто это был сюртук.
— Мастер не просится, — сказал он. — Мастер приходит и уточняет условия.
Лоренцо сел на стул. Потом вскочил.
— Ты пойдёшь!
— Я пойду уточнить условия.
— Ты пойдёшь!
— Не ори, соседи. — Жан-Батист уже шёл за занавеску. — Дай одеться. И перестань дышать, как загнанная лошадь, у меня от тебя в комнате сыро.
Лоренцо остался среди бутылей и вдруг понял, что впервые за сутки хочет есть, сильно, как в детстве.
— Батист!
— Что ещё?
— А наши? Захар, Демьян?
— Пойдут оба. — Из-за занавески зашуршало. — Захар согласится раньше, чем ты договоришь. Демьяна будешь снимать с бочки, но снимешь, он там от скуки помирает.
— И Анна.
Шуршание прекратилось.
Занавеска отодвинулась. Жан-Батист стоял в рубахе с одним застёгнутым рукавом.
— Нет, — сказал он.
— Батист.
— Нет, Лоренцо. Ты соображаешь, что говоришь? Прийти к Анне Мстиславовне в дом и предложить ей ехать к тому, кому она проиграла в финале. Она нас выгонит.
— Выгонит. Сперва.
— Она бросит в нас чем-нибудь. У неё шесть ножей и очень хорошая рука.
— Ножи она не бросит, она их любит больше нас.
— Утешил. — Жан-Батист застегнул второй рукав, посмотрел на свои манжеты и вдруг сказал совсем не то, что собирался: — А ведь она их точит. Каждый день. Мне Захар говорил.
— Вот.
— Что «вот»?
— То, что человек, который каждый день точит ножи и никуда с ними не идёт, — сказал Лоренцо, — очень хочет куда-нибудь пойти.
Жан-Батист снял с крюка сюртук.
— Она нас всё равно выгонит, — сказал он, надевая.
— Выгонит. А потом поедет.
— Мстислав Данилович будет стоять в дверях и наслаждаться.
— Будет. Он всегда наслаждается такими вещами.
— Отвратительный старик. — Жан-Батист взял шапку и оглядел комнату так, будто прощался с ней. — Идём. Пока я не передумал и не начал делать уксус заново.
*
Демьяна Волконского нашли там, где Батист и обещал: на бочке.
Бочка стояла на заднем дворе кабака у Рыбных рядов, двор был завален пустой тарой, а Волконский сидел на самой большой и чистил ножом яблоко. Рубаха на нём была вчерашняя, шёлковая, ворот расстёгнут до середины груди. Духами тянуло через весь двор. Перегаром — дальше.
Нож у него был узкий и длинный, рыбный. Кожура сходила одной лентой, тонкой, как бумага.
— Южанин, — сказал он, не поднимая головы. — И павлин. В шесть утра. Кто-то умер?
— Пока никто, — сказал Батист.
— Жаль, я надеялся на наследство. — Волконский довёл кожуру до конца, поднял её к свету и выпустил из пальцев. — Садитесь. Тут до полудня только я и крысы, но крысы хоть вопросов не задают.
Лоренцо сел на ящик и тут же встал.
— Он завтра уезжает.
— Знаю.
— На месяц!
— Знаю, южанин. Все знают. — Волконский откусил. — Он уезжает, мальчишки разъезжаются, Совет сдулся за один день, а вы двое пришли ко мне в шесть утра рассказать мне то, что мне вчера рассказали в трёх кабаках. Ужасно трогательно.
— Мы идём к нему. С тобой.
— Не идёте.
— Демьян!
— Нет, южанин. Вы идёте, я сижу. — Он снова откусил и заговорил с набитым ртом. — Что мне там делать? Чистить окуней для мужиков в лесу? Я Волконский, у меня род древнее княжеского, я не нанимаюсь к поварам. Даже к таким, у которых бояре в передней стоят.
— Род, — сказал Лоренцо.
Батист повернул голову.
— Род! — Лоренцо шагнул к бочке. — Ты мне про род будешь говорить? Ладно. Скажи тогда: отец за тобой прислал?
Волконский перестал жевать.
— После турнира. Ты на арену вышел при всём Севере, ты с четырнадцатилетним мальчишкой вничью сыграл, а рыба у тебя была такая, что я тебе тогда сказал и сейчас повторю — я лучше не видел. О тебе месяц говорили по всему северу. — Лоренцо развёл руками. — И что? Прислал он? Позвал домой? Хоть слугу, хоть записку — было?
— Ты закончил?
— Нет! Не закончил! Ты сидишь на бочке в шесть утра во вчерашней рубахе и яблоко чистишь рыбным ножом, потому что тебе его больше некуда...
— А ты кто такой, чтобы мне это говорить?
Волконский спрыгнул с бочки.
Он сделал это лениво, не спеша, и от этого стало хуже, чем если бы он бросился. Он встал перед Лоренцо, и Лоренцо пришлось поднять голову.
— Ты, южанин, приехал сюда за деньгами. Всё бросил и приехал, потому что тут платят. — Волконский говорил тихо и очень внятно. — Сколько раз ты домой ездил за пять лет? Ни разу. А мать у тебя жива?
Лоренцо молчал.
— Жива. И ты ей пишешь, что у тебя всё хорошо. Так вот ты мне про отца не рассказывай, ясно? Мы с тобой оба сидим на бочке. Просто я на ней сижу, а ты на ней стоишь и печёшь свои сраные пироги!
Двор молчал.
— Демьян, — сказал Батист.
— Заткнись, павлин.
— Он прав, — сказал Лоренцо.
Волконский обернулся.
— Прав, — повторил Лоренцо. — Ни разу. Всё правильно сказал, я даже спорить не буду. — Он потёр лицо ладонями. — Только знаешь, что я тебе на это отвечу? Я в Вольном Граде вечером спать ложился довольный. Я там столько нового узнал. Пёк там, и это ели, и с Тимкой мы соревновались. Весело было! Веселился как дурак и мне было хорошо!
— Ты и есть дурак.
— Есть! А ты умный, и ты на бочке. — Лоренцо снова развёл руками. — Что ты ждёшь-то, скажи мне? Что отец пришлёт за тобой? Не пришлёт он. Веверин себе имя сам сделал, из ничего, а сейчас начнёт такое, что через год вся держава говорить будет. И кто с ним пойдёт — те тоже. А кто на бочке...
— Досидит на бочке, — закончил Волконский. — Красиво. Ты это по дороге придумал или всю ночь готовил?
— Пошёл ты.
Волконский засмеялся. Смеялся он неожиданно, коротко и хрипло, и Батист от этого смеха слегка подобрался.
— Ладно, — сказал Волконский. — Ладно, южанин. Не ори, у меня голова болит.
Он вытер нож о рубаху и сунул за пояс.
— Пойду. Не ради твоей речи, речь у тебя дрянная. Просто мне тут скучно до одури, а он завтра уедет, и станет ещё скучнее. — Волконский откусил яблоко последний раз и выбросил огрызок. — Но предупреждаю: если он меня посадит окуней чистить — уйду посреди слова, и виноваты будете вы оба.
— Не посадит, — сказал Лоренцо.
— Откуда ты знаешь?
— Оттуда, что мелкий пацан заставил тебя готовить на ярмарке в колпаке.
— Не напоминай мне про колпак.
— В колпаке, Демьян. И ты радовался, аж четыре золотых заработал.
— Я сказал, не напоминай.
Волконский застегнул две пуговицы из шести и счёл это достаточным.
— Куда теперь? За медведем?
— За Захаром, — сказал Батист.
— А потом?
Батист с Лоренцо переглянулись, и Волконский всё понял сам.
— К Анне, — сказал он и ухмыльнулся впервые за утро по-настоящему. — Ну конечно. Вы идёте звать Анну Мстиславовну к Веверину, и вам нужен я, потому что из нас троих я её один не боюсь.
— Мы просто осторожные, — сказал Батист.
— Вы трусы. — Волконский пошёл к воротам. — Идёмте. Это будет лучшее утро за месяц.
*
Захара нашли у чёрного хода дворцовой поварни. Он стоял на крыльце и смотрел на серое небо.
Заметил он их за полсотни шагов и не удивился. Дождался, пока подойдут, оглядел всех троих и задержался на расстёгнутом вороте Волконского.
— Демьян, — сказал он хрипло. — Ты застегнись, что ли. Тут дворец всё-таки, мимо люди ходят.
— Люди меня и не таким видели.
— Люди видели, а я не хочу. — Захар повернулся к Лоренцо. — Ну что, южанин. Дошло до тебя?
— Что дошло?
— Что сидеть нельзя. Я тебя раньше ждал. — Он ухмыльнулся. — Как Матвей про лошадей сказал, я на тебя посмотрел и понял: этот ночь спать не будет, а утром за мной придёт. Ты только долго что-то. Я тут с пяти стою.
Лоренцо открыл рот и закрыл.
— Вот и он, — Захар кивнул на Батиста, — тоже пришёл. Ты его как вытащил, Лоренцо? Он же не ходит никуда.
— Он не вытаскивал, — сказал Батист с достоинством. — Мы обсудили и пришли к соглашению.
— Ага. — Захар посмотрел на него без выражения. — Ты, Батист, после турнира вроде человеком стал, а говоришь всё так же. Ладно. К нему идём, я понял. Когда?
— Сейчас, — сказал Лоренцо.
— Сейчас так сейчас. — Захар взялся за дверь. — Ножи возьму.
— Мы, вроде, не готовить, — заметил Волконский. — Ножи тебе там зачем?
— Ножи мне всегда нужны. — Захар открыл дверь, и из поварни дохнуло сухим жаром углей. — Я без них как ты без рубахи, Демьян. Вроде и можно, а неловко. Погодите тут, я быстро. Аню здесь не ищите, её нет, она вчера не приходила и сегодня, видать, не придёт.
— Мы знаем, где она, — сказал Батист.
Захар остановился в дверях и медленно обернулся. Борода шевельнулась.
— И к ней собрались?
— Ну да.
Захар постоял. Потом снял шапку, почесал затылок и надел обратно.
— Дурни вы, — сказал он без злости. — Ну ладно. Я с ней восемь лет на одной кухне, я вам скажу, как оно будет. Она вас дальше сеней не пустит. Потом пустит, потому что отец скажет. Потом будет орать. Потом кинет чем-нибудь. — Он подумал. — А потом сядет и будет молчать. Вот когда сядет и замолчит, тогда говорите. Раньше бесполезно, она не слышит, когда орёт.
— Ты пойдёшь к ней с нами? — спросил Лоренцо.
— Пойду, куда ж я денусь. — Захар шагнул в поварню и договорил уже оттуда, из жара: — Только ножи всё-таки возьму. С ножами человек при деле. А тому, кто при деле, Аня хоть слово даст сказать.
*
Дверь открыл старый Тихон, оглядел четверых и сказал, что боярышня не принимает.
— Мы не к боярышне, — сказал Волконский. — Мы к Ане.
— Анна Мстиславовна не принимает.
— Тихон. — Захар положил ладонь на дверь. — Ты меня знаешь. Пусти в сени, а там пусть хозяин решает.
Наверху хлопнуло, по лестнице спустился Мстислав Данилович в халате, с кружкой, увидел всю компанию и остановился.
— Тихон, пускай. — Он отпил. — Захар, ножи зачем притащил?
— Мало ли.
— Мало ли! Слыхал, Тихон? Он к нам с ножами, «мало ли». Демьян, застегнись, ты не у себя. Лоренцо, ты не спал, у тебя рожа как у покойника. Идите на кухню, она там с утра железо мучает.
— А вы? — спросил Лоренцо.
— А я в дверях постою. Мне такое первый раз в жизни показывают.
На кухне шла работа. Шесть ножей лежали в ряд, седьмой Анна держала в руке. Она подняла глаза, но точить не перестала.
— Нет, — сказала она.
— Аня, мы ничего не сказали.
— Демьян, вас четверо, семь утра, и морды такие, будто вы жениться идёте. Нет.
— Анна Мстиславовна, — начал Батист, — мы пришли не проситься, а уточнить...
— Условия. — Шорх. — Дальше.
Батист замолчал.
— Он всю дорогу это репетировал, — сказал Волконский. — Три улицы шёл и повторял.
— Я не повторял.
— Повторял. Губами шевелил.
— Я думал!
— Ты губами думал, павлин, я видел.
— Хватит, — сказала Анна. — Захар. Хоть ты скажи, чего им надо.
— Дык к Веверину идём. — Захар переступил с ноги на ногу. — Все. А ты капитан.
— Я не капитан. Турнир кончился.
— Ну а кто ж тогда?
— Никто! — Анна положила нож. — Никто, Захар. Была команда, был турнир, мы его проиграли, всё. Вас Князь отпустил, вы люди вольные, идите куда хотите. Только меня не трогайте.
— Так мы ж не трогаем, — сказал Лоренцо. — Мы зовём.
— Одно и то же.
— Не одно! Я к тебе пришёл и сказал: пойдём. Это зову. А тащить я бы тебя вот так взял и потащил, - Лоренцо вытянул руки и показал как.
— Попробуй только.
— Я и не пробую!
— Он пробовал сегодня, — сказал Волконский. — Меня. С бочки снимал.
— Я тебя не снимал, ты сам слез!
— Я слез после того, как ты мне про отца сказал. Это, южанин, называется снял.
— Демьян, помолчи, — сказала Анна.
— А чего сразу «Демьян, помолчи»? Батист вон стоит и молчит, а виноват всё равно я.
— Ты застегнись, Демьян, — сказал Мстислав Данилович из дверей.
— Мстислав Данилович, я застегнулся!
— Ты две застегнул из шести. Я считал.
Захар кашлянул в кулак.
— Аня, — сказал он. — Ты пойми. Он завтра уезжает новое дело поднимать. А мы что? Я вон у себя стою, мясо режу, как резал. Батист уксус нюхает.
— Я не нюхаю уксус.
— Нюхаешь. Южанин к тебе зашёл, а ты уксус нюхал.
— Я его переворачивал!
— Ну да, ну да.
— Лоренцо, скажи ему!
— Ты нюхал, — сказал Лоренцо.
Батист сделал такое лицо, что Мстислав Данилович в дверях крякнул от удовольствия.
— Всё сказали? — спросила Анна. — Теперь я скажу. Я первый повар двора Великого Князя. Дочь Мстислава Даниловича. Пойду на подворье к человеку, которому проиграла при всём Севере, и попрошусь к нему на кухню. Вы вообще слышите, что предлагаете?
— Ты будешь не луковицы чистить, — сказал Волконский. — Он, наверняка, найдёт занятие получше.
— Это ещё хуже!
— Чем?!
— Тем, Демьян! — Она грохнула ладонью по столу. — Тем, что я три года училась не для того, чтобы рыжий повар искал мне занятие!
— А для чего ты училась? — спросил Батист.
Анна повернулась к нему.
— Что?
— Для чего вы учились? — повторил он ровно. — Три года. У лучших. Чтобы что?
— Чтобы стать лучшей.
— Стала?
Тишина упала такая, что стало слышно, как в сенях тикают часы. Волконский очень медленно повернул голову и посмотрел на Батиста с искренним уважением.
— Ты покойник, павлин, — сказал он.
Анна взяла со стола луковицу и метнула.
Метнула в Волконского. Тот поймал её одной рукой, не переставая ухмыляться, и положил обратно.
— За что меня-то?!
— За то, что радуешься!
— Я не радуюсь, я наблюдаю!
— Дочка, — сказал Мстислав Данилович, — ты в него уже второй раз бросаешь.
— Первый!
— Второй. На турнире ты в него грушей кинула.
— Это была не груша!
— Груша, дочка. Я потом на неё сел.
Анна закрыла глаза, подышала и открыла.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо. Батист. Отвечаю на твой вопрос. Нет. Не стала. Он лучше. Я это знаю с того дня, как он мне на арене репу подал, и вы все это знаете. Довольны? Теперь идите.
— Не довольны, — сказал Лоренцо.
— Что тебе ещё?
— То, что я тоже не лучший! — Он развёл руками. — Я, Анна! Я всю жизнь с тестом. Я поехал на турнир учить деревенщину, помнишь? А потом меня мальчишка семнадцати лет чуть не выиграл, и я на него смотрел и думал: где я так научусь? Ты думаешь, мне легко было?
— И что?
— И то, что я к нему поеду и попрошу какое-то дело. Он же умный! Он, наверняка, придумал что-то такое, от чего весь север вздрогнет. Я хочу там быть и это видеть.
— И я поеду, — сказал Захар. — Аня, я тебе честно скажу. Я мясо всю жизнь знаю. С бойни начинал, ты помнишь. И вот приезжаю я на турнир, а мне мальчишка восемнадцати лет объясняет, что мясу после огня отдохнуть надо. Отдохнуть! Мясу!
— И ты туда же.
— Я туда же. — Захар пожал плечами. — Я уже взрослый и мне не стыдно. А тут скучно. Во дворце одно и тоже, а у него весело.
Анна отвернулась к окну.
Долго молчала.
— А если он скажет нет? — спросила она наконец, не оборачиваясь.
— Не скажет, — сказал Батист.
— Ты откуда знаешь?
— Он взял мальчишку с улицы, который держал нож как палку. А потом этот мальчишка меня обыграл. — Батист помолчал. — Он не станет отказываться от первого повара двора. Он вообще ни от кого не отказывается, если ты заметила.
— А если скажет?
— Тогда я ему в морду плюну и уйду, — сказал Захар.
— Ты не плюнешь.
— Не плюну, — согласился Захар. — Но уйду.
— И я уйду, — сказал Лоренцо.
— А я не уйду, — сказал Волконский. — Я останусь и буду каждый день ему напоминать, какой он дурак. Мне это в радость.
Анна засмеялась себе под нос
— Тихон! — крикнула она, не оборачиваясь от окна. — Плащ. Тёмный.
— Аня, — сказал Захар.
— Молчи, Захар. — Она уже отвязывала фартук. — Я не прошусь. Я иду смотреть, куда вы, дурни, лезете, потому что без меня вы там передерётесь до обеда. Демьян, застегнись.
— Да что вы все прицепились к моей рубахе!
— Батист, не улыбайся.
— Я не улыбаюсь.
— Ты улыбаешься, я в окне вижу.
Тихон принёс плащ. Анна взяла ножи, подержала и сунула под мышку.
Мстислав Данилович допил, поставил кружку и посторонился в дверях.
— Дочка. Передай ему, что хлеб на пиру после совета был бесподобен. И что я к нему приду.
— Сам передашь.
Они вышли на улицу впятером. Солнце пробило серое небо, и мокрая столица заблестела.
Захар догнал Анну и пошёл рядом.
— Ножи чего взяла? — спросил он.
— А ты чего?
— Мало ли.
— Ну вот и я.
Поделится в соц.сетях
