Лекарь Фамильяров. Том 10
Аннотация
Я вернулся на сорок лет в прошлое и решил полностью изменить свою судьбу. Хватит с меня турниров!
Первым делом я открыл клинику для аномальных питомцев.
И тут же понеслось: отказ в лицензии, брошенный барсёнок с парализованными лапами, мажоры, требующие усыпить здоровую огненную саламандру...
С этим я бы справился на голом опыте, но оказалось, что из будущего перенёсся не я один. И проблем резко прибавилось.
Кстати, никто не в курсе, где в этом времени спрятано яйцо Легендарного дракона? Очень надо.
Авторы: Виктор Молотов, Александр Лиманский
Цикл: Лекарь Фамильяров
Предыдущие книги этой серии:
Лекарь Фамильяров. Том 9
Лекарь Фамильяров. Том 8
Лекарь Фамильяров. Том 7
Первым делом я открыл клинику для аномальных питомцев.
И тут же понеслось: отказ в лицензии, брошенный барсёнок с парализованными лапами, мажоры, требующие усыпить здоровую огненную саламандру...
С этим я бы справился на голом опыте, но оказалось, что из будущего перенёсся не я один. И проблем резко прибавилось.
Кстати, никто не в курсе, где в этом времени спрятано яйцо Легендарного дракона? Очень надо.
Авторы: Виктор Молотов, Александр Лиманский
Цикл: Лекарь Фамильяров
Предыдущие книги этой серии:
Лекарь Фамильяров. Том 9
Лекарь Фамильяров. Том 8
Лекарь Фамильяров. Том 7
Глава 2
Все затихли.
Денисов первым вышел из оцепенения, полез в свою распечатку, зашуршал листами, нашёл нужную закладку и помрачнел.
— Подтверждаю. Раздел четвёртый, итоговое обследование объекта. Заключение о соответствии оформляет территориальный инспектор по месту нахождения. Без этой подписи пакет не примут даже к рассмотрению. Обойти нельзя, заменить инспектора тоже, участок закреплён приказом.
— Так может, ей это, — Саня пошевелил пальцами в воздухе, изображая универсальный жест, понятный на всех рынках мира. — Занести? Она ж берёт. Раньше брала точно.
— Отставить, — сказал я, и сказал жёстко, чтобы тема закрылась насовсем. — Думай, кому предлагаешь заносить, Саня. Она нас не любит и работает, судя по вчерашнему, не на себя. Возьмёт, оформит нам протокол о даче взятки и повесит на нас. Сама и сдаст, с удовольствием. Мы ей такой подарок делать не будем.
Саня приуныл.
— Она и без подарка не подпишет, — мрачно сказала Ксюша. — Никогда. Вы же её слышали. Она нас ненавидит ещё с той истории, а теперь ей за это, похоже, ещё и платят. Она же не просто так спрашивает. Язвительно еще так: «А на клинику надо бы податься!».
Настроение за стойкой просело окончательно, но и правильно — пусть отболит сразу. Потом я выждал и заговорил:
— Так. Теперь слушаем меня. Хоронить лицензию мы не будем, мы будем работать. Смотрите на задачу иначе. Комарова может не подписать заключение, это правда. Но отказ по закону оформляется письменно, с обоснованием, по пунктам, что именно не соответствует и какому нормативу. Пока в нашем пакете есть хоть одна дырка, ей есть что писать, и формально она будет права. А теперь представьте пакет, в котором дырок нет. Совсем. Каждая справка свежая, каждый норматив закрыт с запасом, каждая площадь промерена и заактирована. Что ей остаётся? Либо подписывать. Либо сочинять отказ на пустом месте, письменно, под своей фамилией. А необоснованный отказ, это уже не наша проблема, это её служебное нарушение и наша апелляция в город, через её голову.
Денисов слушал.
— Война бумаг, — сказал он с чувством.
— Да, — подтвердил я. — А на войне побеждает тот, у кого бумаги безупречны. Поэтому, Кирилл, с этого дня у тебя карт-бланш, регламенты, нормативы, судебная практика по отказам, всё, что найдёте. Стройте пакет так, как строили бы оборону. Смету на справки и замеры не жалеть.
— Есть строить оборону, — Денисов прижал распечатку к груди. — И сразу замечание по существу, практику по обжалованию отказов я уже смотрел. Города наши инспекции проигрывают, Михаил Алексеевич. Не всегда, но чаще, чем принято думать. Если пакет чистый, апелляция, оружие рабочее.
— Вот и заточи его заранее.
Была у меня в запасе и ещё одна карта, и она сама подняла голову из колоды, Гольдман. Давид Маркович с его «мои двери всегда открыты», с его связями, при которых районный инспектор со всей своей папкой весила бы не больше скрепки. Одна просьба, и вопрос, вероятно, решился бы к концу недели.
Я подумал об этом и убрал карту обратно.
Услуга такого человека, валюта с самым злым курсом из существующих, и тратить её на первую же бумажку было бы расточительством, о котором потом жалеют. Сначала сами. До упора сами. А там посмотрим.
— По домам, — закрыл я штаб. — Всем спать. С завтрашнего дня воюем.
Расходились молча, но это было уже другое молчание. Злое, рабочее, со сжатыми челюстями. Ксюша на выходе прихватила с собой распечатку перечня справок, «почитать перед сном», я не стал уточнять, что нормальные люди перед сном читают другое.
Новое утро в приёмной было неприлично гладким.
Очередь сидела и не шумела. Телефон отвечался со второго гудка. А на стойке за минувшие смены выросла и укоренилась целая экосистема, клеёнчатая тетрадь в центре, шариковая ручка на верёвочке, привязанной к ножке лампы и стеклянная банка с леденцами, снабжённая бумажкой с надписью от руки: «Для нервных владельцев».
Судя по уровню леденцов, нервные владельцы шли косяком и уходили утешенными. Механику я пронаблюдал лично, мужчина с трясущимся чихуа на руках, зашедший с явным намерением скандалить про очередь, был усажен, назван «сыночком», снабжён леденцом и через минуту уже сидел смирно, посасывая барбариску, а чихуа, глядя на хозяина, перестал трястись за компанию. Двойная терапия, ноль затрат.
Я вышел в приёмную за второй кружкой чая и застал у стойки педагогический процесс. Любовь Степановна, разложив перед собой тетрадь, объясняла завтрашнюю запись:
— Та я по-людски переставила, деточка, ты глянь. Бабушку с котиком я пораньше поставила, ей же потом на процедуры свои, на другой конец города. А этого, на жеребячьей машине который, я попозже записала, он всё одно до обеда спит, я ж по голосу слышу.
— На какой машине? — слабо переспросила Ксюша.
— Та жёлтая такая, низкая, с жеребцом на капоте. Рычит на всю улицу, а внутри мальчик сонный.
Я видел, как Ксюша набрала воздуха. Запись была её территорией, её выстроенной системой, её гордостью, и в набранном воздухе явственно формировалось «Любовь Степановна, вообще-то…». С этим воздухом Ксюша посмотрела в монитор. Полистала. Посмотрела ещё раз.
И медленно, беззвучно выдохнула.
Перестановка была идеальной. Логистика дня стала лучше, чем была, окна закрылись, конфликтные записи разведены по разным часам. Возразить было нечего, и по лицу Ксюши, по этому медленному выдоху, я наблюдал, как до неё доходит простая и объёмная мысль — стойка теперь уже не совсем её.
Я спрятал усмешку. Именно об этом я и думал тогда, на собеседовании, когда говорил себе, что знаю этот тип людей. Одуванчик расцветал точно по расписанию, корневая система шла вглубь, и самое интересное было в том, что придраться к этому цветению никто не мог.
Режим тишины при новом сотруднике держался образцово. Феликс после ночного дежурства спал на жёрдочке с такой самоотдачей, что его похрапывание временами складывалось во что-то маршевое.
Паскаль прикидывался куском стены у стеллажа, и этот кусок за утро дважды меняла оттенок вслед за освещением, чего настоящие стены, насколько мне известно, делать не умеют.
Любовь Степановна на стену внимания не обращала. Пока.
К полудню пришла девочка с коробкой, и клиника привычно потеплела на пару градусов. Вчера мама этой девочки спрашивала разрешение забрать кролика домой. Он у нас оставался прокапываться с наблюдением в прошлый раз. Я разрешил, но с наказом обязательно приходить по записи без опозданий.
Кролик прибыл на очередную капельницу упитанным, блестящим и заметно обнаглевшим, из коробки он выбрался сам, не дожидаясь приглашения, и первым делом проинспектировал смотровой стол на предмет угощения. Хвост-помпон волочился за ним отдельным существом.
— Он дома уже со стола ворует, — гордо доложила девочка. — Мама говорит, поправляется. А ещё он себе место выбрал, за креслом, и хвост туда затаскивает по частям. Сначала сам зайдёт, потом сидит и втягивает. Мы с мамой смотрим как кино.
Смолина в этот час была занята, у неё в смотровой сидел кот с абсцессом уха, и хозяйка кота нервничала за двоих. Поэтому Екатерина Андреевна выглянула на минуту, оценила обстановку и распорядилась через дверь:
— Михаил Алексеевич, поставите капельницу найдёнышу? У меня вскрытие абсцесса, освобожусь минут через тридцать. Схема в карте, венозный доступ у него хороший, правое ухо.
— Поставлю, — согласился я, и внутренне отметил, что случай сам разложил всё удобнейшим образом.
Раствор я готовил лично, отвернувшись к шкафу, с сосредоточенным лицом и даже флаконы переставлял в порядке, наводящем на мысли о строгой последовательности. Пропись и вправду была авторская, физиологический раствор, витаминный комплекс для эфирных линий, глюкоза. Гвардейский коктейль моего изобретения, полезный примерно как компот и такой же безобидный.
Девочка следила за мной с почтением. Кролик, не прячась, дал поставить катетер и разлёгся под тёплой лампой с видом курортника.
«…эти руки можно… капает… тёплая вода внутри…»
Когда Смолина освободилась и вышла к нам, снимая перчатки, я как раз проверял скорость и делал записи в карте. Серьёзнейшим лицом, поскольку зритель у спектакля был взыскательный.
— Динамика фона удовлетворительная, — объявил я, глядя в карту. — Но расслабляться рано. Курс продолжаем по полной программе, все десять процедур, с коррекцией состава со второй половины. Стабилизация должна лечь глубоко, иначе через полгода получим откат.
Девочка закивала со всей ответственностью. Смолина взяла карту, пробежала мои записи, и я увидел, как её бровь пошла вверх.
— Дозировки нестандартные, — сказала она. — И компонентный ряд расширен против классической схемы. По какому протоколу вы работаете, Михаил Алексеевич? Я такой модификации не встречала ни в одном справочнике.
— Много лет практики, коллега, — ответил я, не моргнув глазом.
И формально это была чистейшая правда, до последнего слова.
За приоткрытой дверью подсобки раздался звук, какой издаёт человек, героически задушивший смех подушкой, которой у него нет. Ксюша слышала всё, и я представлял себе её лицо, смех пополам с ужасом, потому что одно дело знать про спектакль в теории и совсем другое, наблюдать, как главврач с честными глазами выдаёт компот за авторский протокол.
Смолина посмотрела на меня ещё раз, кивнула и внесла мою пропись в свой планшет, дословно, со всеми дозировками. Планшет этот пополнялся, я знал, ежедневно, и графа моих аномалий росла в нём быстрее прочих.
Кролик тем временем дотянулся с лотка до её рукава и потянул на себя, он требовал внимания. Смолина, не отрываясь от планшета, свободной рукой, на автомате погладила его по спине, и зверь заурчал бы, умей кролики урчать. В хвост при ней он не прятался ни разу за весь курс.
Звери ей верили безоговорочно. И глядя, как она конспектирует мой компот под видом протокола, я в который раз отметил себе холодную арифметику, врать этой женщине с каждым днём становилось всё дороже. Каждая аномалия ложилась в её планшет. Планшет ничего не забывал.
После обеда движуха напротив вышла на новый уровень.
К зданию бывшего «Здорового Ядра» подъезжали машины. Газели и фургоны без надписей, одна за другой, с интервалом, наводящим на мысли о графике. Грузчики, все в одинаковых серых комбинезонах, таскали внутрь большие деревянные ящики с маркировкой по трафарету, которую с нашей стороны улицы было не прочесть.
Вывеска над входом висела уже без чехла, но легче от этого не стало, её затянули непрозрачной белой плёнкой, вплотную, по контуру каждой буквы, и сквозь плёнку проступало ровно то же, что мы знали: «…РИУМ». Остальное оставалось упражнением для фантазии. Как будто специально!
Фантазия у коллектива работала на полную мощность. В свободное время к окну прилипли все, кто не был занят пациентом.
— Точно филиал «Ядра», — Саня даже ладонь к стеклу приставил. — Отстроились, папаши отстегнули, и понеслась по новой. Вон, гляньте, ящиков сколько. Солярии небось везут свои золочёные.
— Не солярии, — Денисов смотрел поверх очков, прищурившись. — Ящики деревянные, усиленные, с угловым крепежом, маркировка манипуляционная, «верх», «не кантовать». И носят по четверо, с перехватом на пандусе. Это дорогое диагностическое железо. Тяжёлое и хрупкое одновременно, такое возят только так.
— А может, это вообще не клиника, — предположила Ксюша без большой надежды. — Может, аптека сетевая, с кабинетами. Демпинговая. Они сейчас везде лезут.
— Та шо гадать, — подала голос Любовь Степановна, не отрываясь от тетради. — Я завтра у грузчиков спрошу. Грузчики всё знают, сыночек. Грузчику главное вовремя пирожок и спросить по-людски.
Коллектив обернулся к стойке с уважением.
— А шо вы так смотрите? — Любовь Степановна невозмутимо перевернула страницу. — С капустой пойдут, грузчик с капустой разговорчивей, чем с повидлом, это все знают.
Разведсеть, развёрнутая её еще вчера, дотягивалась уже до противоположной стороны улицы. Оперативно она работала конечно. Я поймал себя на том, что всерьёз рассчитываю на завтрашний пирожок. На оба, если честно, рассчитываю, и на разговорчивого грузчика, и на капустный лично для себя.
— Всё, налюбовались, — я свернул собрание. — Работаем. Очередь сама себя не примет.
Народ рассосался по постам с той неохотой, с какой отлипают от сериала на самом интересном месте, и Саня ещё дважды находил себе дела в зоне видимости окна. А я задержался у окна ещё и смотрел в основном на грузчиков.
Ящики они носили бережно, без бросков, с перехватами, такелажные ремни на них были не рыночные, дорогие. Коробки с витринами и кассами носят иначе. Так носят то, за что вычитают из зарплаты до конца жизни.
Аптека отменялась. Напротив нас въезжало серьёзное, тяжёлое оборудование, и въезжало его много.
Пациента дня доставили в клетке под шёлковым платком, и по одному этому платку я заподозрил жанр предстоящего приёма.
Дама вплыла в приёмную на каблуках и на нервах, в соотношении не в пользу каблуков. Клетку она несла перед собой и говорила уже с порога, не тратя времени на такие формальности, как «здравствуйте»:
— У нас катастрофа! Доктор, у нас катастрофа, слышите? Соловушка! Голос! Пропал голос, совсем, вчера ещё пел, а сегодня вот, вот, послушайте!
Платок был сдёрнут. В клетке на жёрдочке сидел эфирный соловей-колоратур, зверь редкий и дорогой, скромное серенькое существо, вокруг которого при пении, если верить справочникам, воздух играл цветными волнами.
Петь существо не стало. Существо открыло клюв, набрало воздуха и выдало сиплый, свистящий звук, какой издаёт старый чайник, а следом коротко закашлялось.
— Слышали?! — дама схватилась за сердце. — И так со вчерашнего вечера! А у нас концерт через четыре дня! Гости из Москвы, я всех позвала на его весенний цикл! Доктор, дайте самые сильные препараты, самые лучшие, деньги не вопрос, вопрос голос!
Приём мы вели вдвоём со Смолиной, и первые минуты шли по классике. Осмотр зева, чисто, связочный аппарат без отёка. Аускультация, дыхание жёсткое, учащённое. Смолина просветила Ядро браслетом, ровное, без сбоев ритма. Мы переглянулись поверх клетки, и в её глазах я прочёл тот же рабочий список, что держал в своём, ларингит либо перегрузка связок.
А потом я сделал то, чего нет в списках, положил ладонь на клетку и послушал самого пациента.
«…тяжело-о… душно…, а она опять с ложечкой придёт… с паштетом…»
Ах вот оно что.
— Сударыня, — сказал я, выпрямляясь. — Чем вы его кормите?
— Как чем? Всем самым лучшим! — дама гордо вскинула голову. — Специальный паштет для голоса, из Франции возят, печень, сливки, желток! Перед каждой репетицией даю, и после даю, и когда он грустненький, тоже даю. Голос же надо питать!
— Взвесим, — сказал я Смолиной.
Дальше мы работали. Я ещё договаривал, а весы уже стояли на столе, я протягивал руку, и в неё ложилось именно то, что требовалось, соловей, извлечённый из клетки её спокойными пальцами, даже возмутиться не успел. Ни одного лишнего слова за все минуты. В моей прошлой жизни такую ассистентку пришлось бы выслуживать годами.
Соловей на весах показал сто восемнадцать граммов при видовой норме, если память меня не подводила, около семидесяти. Смолина сверилась со справочником в планшете, семьдесят два.
— Диагноз готов, — объявил я. — Голосовой аппарат вашего артиста в полном порядке. Ваш артист объелся. Жировая масса давит на воздушные мешки и диафрагму, отсюда одышка, отсюда сип вместо колоратуры. Он не болен, сударыня. Он толстый.
— Ожирение второй степени, — зафиксировала Смолина в планшет. Формулировка «толстый» ещё оставляла пространство для дискуссии, но против записи в официальном планшете возразить было нечего, бумага в этой стране убеждает лучше весов.
— Но…, но паштет же для голоса…
— Паштет для голоса отменяется полностью, — я взял бланк назначений. — Строгая диета, распишем по граммам. Петь запретить на неделю, никаких репетиций, никаких циклов, пусть молчит и худеет. Голос вернётся вместе с талией, даю слово. К концерту, если будете строги, успеете, но паштет в зал не проносить.
Из клетки донеслось возмущённое сипение. Эмпатия перевела его в выражениях, которые я смягчу, потому что солист был оскорблён до глубины души. Диету он расценивал как покушение на статус, а слово «толстый» отказывался применять к себе категорически, предпочитая формулировку «в сценической форме».
«…сама бы посидела на зёрнышках… я артист… у меня объёмное звучание…»
Финальную точку поставила стойка. Любовь Степановна, выслушав всхлипы дамы про то, как же его теперь ограничивать, когда у него такие глазки, отложила ручку и включилась:
— Та не переживайте вы так, доця. Я вам сейчас по-людски распишу, как граммы считать, шоб без слёз. У меня зять точно так же отъелся, ходил сипел, жена его на кашки перевела, так через месяц запел не хуже вашего. Правда, матом, но голос вернулся, а это главное.
Дама, к моему удивлению, засмеялась, вытерла глаза и успокоилась окончательно. Уходила она с бланком диеты, листочком Любиных «граммов по-людски» и с клеткой, из которой на весь зал неслось оскорблённое сипение, и на стойке оставила шесть тысяч.
Когда дверь закрылась, Смолина отпустила ровно одну фразу:
— Красивая работа с анамнезом, Михаил Алексеевич. Я бы искала патологию до вечера.
От неё это была овация. Я принял её со всей скромностью, на какую был способен, то есть с небольшой.
К середине дня клиника напоминала коммунальную кухню в час пик.
В приёмной сидела очередь. В смотровой Смолина вскрывала второй за день абсцесс. В стационаре шли перевязки, у фальшстены штабелями стояли коробки с расходниками, которым не хватило места в подсобке.
Денисов со своими регламентами ютился на табурете в углу стационара, разложив листы на коленях и на подоконнике, потому что все горизонтальные поверхности в заведении были заняты делом.
Поверх этого прибыли монтажники сигнализации, двое деловитых мужчин с лазерной рулеткой, которые ходили по помещениям, ставили карандашные метки под камеры и датчики и задавали вопросы.
Дирижировала табором Любовь Степановна, монтажников она развела с очередью по разным осям, Денисова переместила с табурета на освободившийся стул, а грузчика с водой, явившегося в разгар всего этого, приняла, расписала и выпроводила меньше, чем за минуту, не поднимаясь с места.
На дверце «кладовки» за стеллажом, по моей заявке, монтажники разметили отдельный контур, датчик на открытие, без камеры. «Карантинные препараты, доступ ограничен», как пояснил я, и мужчины покивали с пониманием, которым за отдельный контур платят отдельно.
Я стоял посреди этого работающего, но уже отчётливо тесного хаоса и озвучил наконец то, что напрашивалось давно:
— Так. Нас стало много, а помещений по-прежнему три. Пока крыло не сдано, вводим сменный график. Врачи и ассистенты работают посменно, у каждого полноценные выходные, по-настоящему полноценные, без звонков, без «забегу на минутку». Ксюша, Любовь Степановна, набросаем сетку.
График набрасывали втроём у стойки, и это было познавательно. Ксюша строила таблицу, Любовь Степановна вносила поправки из тех соображений, до которых таблица не додумается, эту пару врачей в одну смену не ставить, «они ж друг друга стесняются, деточка», а вот этих можно, приём пойдёт быстрее.
На третьей строчке сетки до меня дошло обстоятельство, от которого я забыл про тесноту.
При таком штате законный выходной появлялся и у меня. Не украденное воскресенье с телефоном в кармане, а настоящий, вписанный в график выходной. Ресторан на набережной, обещанный Олесе, из категории «когда-нибудь» переезжал в конкретную клеточку таблицы.
— Ксюша, — сказал я. — Вот эту клетку закрась мне. Личное.
Ксюша посмотрела на клетку, на меня, всё поняла и закрасила с таким торжеством, будто ставила печать на указе. Вечером предстоял звонок Олесе, и я заранее знал, что скажу, и заранее слышал, что она ответит, и от обеих реплик в графике теплело.
— А мне выходных середь недели не надо, деточка, — внесла Любовь Степановна последнюю поправку в свою строку. — Я привыкшая. Мне суббота с внуками, и будет с меня.
Монтажники, закончив разметку, отчитались, оборудование привезут и поставят послезавтра, за день управятся, доплата по факту.
Денисов тем временем вёл у сетки свою тихую войну, он уже дважды вписал себя во все смены подряд, и я дважды его вычеркнул.
— Кирилл, слово «посменно» относится и к тебе.
— Но лицензионный пакет… — начал было он.
— Пакет ты и из дома соберёшь, сам говорил, что половина работы, это переписка. Отдых входит в требования охраны труда, ты же не хочешь нарушать регламент?
Удар по регламенту достиг цели, Денисов страдальчески сдался и дал себя вычеркнуть. Ксюша, наблюдавшая эту борьбу, тихо фыркнула в сторону, но с богатой интонацией, я в очередной раз отложил это фырканье в ящик «не сегодня». Ящик тяжелел.
Клинику мы сворачивали на ночь аккуратно, как Люба свою тетрадь.
Сдача смены у стойки шла по этой самой тетради и напоминала передачу агентурной сети, Любовь Степановна вела пальцем по строчкам, а Ксюша слушала и постепенно переставала записывать, потому что записывать было бесполезно, это надо было запоминать.
— Завтра с утра Семёнова с таксой, у таксы швы, а у Семёновой давление, ты ей сразу водички. Потом мальчик с крысами придёт, крыс не бойся, они у него воспитанные, он сам пугливый. Ещё завтра монтажники доедут ставить свою сигнализацию, я им с утра чаю налью и пригляжу, шоб провода не по стенке абы как, а по-людски, в коробах. Ну и эта звонила, с соловьём, спрашивала, можно ли артисту хоть крошечку паштета. Я сказала, доця, нельзя, доктор заругает. Плакала. Ничего, перетерпит. Всё, деточка, я побегла, внуки ждут.
И Любовь Степановна отбыла, оставив стойку в состоянии, которое хотелось сфотографировать.
Следом собралась Смолина. Перед уходом она села в углу приёмной и минут пять, сосредоточенно что-то дописывала в свой планшет, со скоростью человека, конспектирующего по свежей памяти. Я не спрашивал, что именно. Я примерно догадывался, в какой графе прибыло, и графа эта была моя.
— До завтра, Михаил Алексеевич, — кивнула она от двери и вышла.
Караул заступил штатно. Феликс облетел сектора, сел на стойку и доложил в пространство:
— Сектора проверены. Происшествий не предвидится. Но враг не дремлет.
— Враг сегодня разгружал ящики с утра до вечера, — заметил я. — Враг дрыхнет без задних ног.
— Утомлённый враг опаснее отдохнувшего, — не согласился комендант. — Он злее.
Пуховик прошёл в стационар и лёг у фальшстены на своё уже обжитое место, тенью к тени.
«…пост… за спиной тёплый… стерегу обоих…»
Из-под двери «кладовки» тянуло тёплым: тот, кто спал за ней, спал крепко и о карауле не подозревал.
Я гасил свет по помещениям и последним подошёл к окну приёмной.
Напротив было темно. Ни огонька на этажах, ни машин у входа, вывеска в белой плёнке смутно светлела над дверью, и на самой двери, если приглядеться, белел свежий прямоугольник таблички. Утром Саня сбегал и прочитал: «Скоро открытие».
Там было тихо. Слишком тихо для здания, в которое весь день заносили ящики, ни дежурной лампочки, ни сторожа, ни машины у чёрного хода. Здание стояло в полной темноте. Так затихают перед выходом на сцену.
Я уже собирался уходить сам, когда над дверью зазвонил колокольчик.
Я обернулся. На пороге, в проёме, подсвеченном уличным фонарём, стояли двое.
Флаберович и Якубс. Собственными персонами, в трёх шагах, в отличных летних костюмах, отглаженные, посвежевшие, при часах и с дежурными улыбками той выделки, какую ставят дорогие юристы.
Агрессии в них не было, тюремной бледности тоже, от того дня, когда их вели под локти, не осталось и тени. Передо мной стояли два успешных предпринимателя, зашедших по-соседски.
— Добрый вечер, Михаил Алексеевич, — Флаберович чуть наклонил голову. — Не помешали? Мы буквально на минуту. Мы теперь, выходит, снова соседи. Вот, зашли познакомиться заново.
Слово «заново» он положил на стойку аккуратно, как визитку.
— Добрый вечер, — сказал я. — Знакомьтесь.
— А мы, собственно, знакомы, — улыбка Якубса стала на зуб шире. — Просто с тех пор многое изменилось. Мы изменились. Взгляды, подходы… Всё течёт.
Флаберович достал из внутреннего кармана конверт. Плотный, кремовый, с тиснением по клапану, без единой надписи снаружи. Протянул через порог, вежливо, двумя пальцами.
— Торжественное открытие. Через несколько дней. Будем рады видеть вас и весь ваш… — микропауза была отмерена ювелирно, — коллектив. Весь, в полном составе. У нас будет на что посмотреть.
— Весь коллектив, — повторил я. — Щедро. У нас коллектив немаленький.
— Мы в курсе, — мягко сказал Флаберович. — Мы вообще стараемся быть в курсе. Соседи же.
Я взял конверт. Внутри, под папиросной бумагой, лежала карточка, тиснёная рамка, дата, время, адрес дома напротив. И всё. Ни названия, ни профиля, ни рода деятельности. Приглашение куда-то.
— Солидно, — сказал я. — А куда именно вы приглашаете, тут не написано. Что открываете, соседи?
— Придёте — увидите, — Флаберович улыбнулся шире. — Сюрпризы, наша новая политика. Мы очень много думали в последнее время, Михаил Алексеевич. О сюрпризах в том числе. Знаете, как это бывает, живёшь, планируешь, а потом жизнь преподносит сюрприз, и всё меняется. Мы решили, что сюрпризы лучше преподносить самим.
О прошлом ни слова. О причине долгого отсутствия ни полслова. Вся беседа шла поверх толстого, гладкого льда, и вежливость этих двоих была хуже любой угрозы, потому что угрозу можно предъявить, а вежливость к делу не подошьёшь.
— Не смеем задерживать, — Якубс глянул на часы. — У вас, вижу, конец рабочего дня. Рады были увидеться. До встречи на открытии, доктор Покровский.
Они кивнули, синхронно, как отрепетированное, развернулись и неторопливо пошли через улицу.
Я стоял с конвертом в руке посреди полутёмной приёмной и смотрел им вслед.
Карточку я перевернул ещё раз, зачем-то посмотрел на просвет. Плотный картон, тиснение ручной работы, типографика дорогая и безликая. Ни телефона, ни имени, ни рода занятий, люди, потратившиеся на такую полиграфию, не забывают напечатать название. Название не забыли. Его придержали, как козырь.
Из темноты стационара на перила стойки бесшумно, одним росчерком, слетел Феликс. Проводил взглядом обе фигуры до противоположного тротуара и доложил вполголоса:
— Товарищ главврач. Разрешите доложить, объекты пересекли улицу и скрылись в логове.
— Вольно, комендант, — тихо сказал я, не отрывая взгляда от тёмных окон напротив. — Нас позвали в гости.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.