Порт-Артур. Лейтенант. Том 3
Аннотация
Весна 1905-го. Артур выстоял, блокада прорвана, море — своё. Но война не кончена: через полсвета идёт Вторая эскадра, и в книгах, которые помнит капитан 2 ранга Андрей Маринин, её дорога кончается Цусимой — проливом, где Россия потеряла флот. Теперь этой дорогой эскадру поведёт он сам.
Три миноносца уходят на юг: провести эскадру чужими водами, свести два флота в один — и дать генеральное сражение, которого в его книгах не было. Адмирал Того уже ждёт у Корейского пролива. А за спиной работает противник, которого не разглядеть в бинокль: кто-то убирает лодочников, помнящих зимние тропы Маринина, минирует протраленные полосы и читает его почерк так же, как он сам читает чужой. И штабной знакомый с отменной аттестацией пишет историю раньше, чем она случается.
Автор: Левиафан Кейн
Цикл: Порт-Артур
Предыдущие книги этой серии:
Порт-Артур. Лейтенант. Том 2
Порт-Артур. Лейтенант
Три миноносца уходят на юг: провести эскадру чужими водами, свести два флота в один — и дать генеральное сражение, которого в его книгах не было. Адмирал Того уже ждёт у Корейского пролива. А за спиной работает противник, которого не разглядеть в бинокль: кто-то убирает лодочников, помнящих зимние тропы Маринина, минирует протраленные полосы и читает его почерк так же, как он сам читает чужой. И штабной знакомый с отменной аттестацией пишет историю раньше, чем она случается.
Автор: Левиафан Кейн
Цикл: Порт-Артур
Предыдущие книги этой серии:
Порт-Артур. Лейтенант. Том 2
Порт-Артур. Лейтенант
Глава 2. Лавка без вывески
Дымы мы разобрали за час, пока светало.
Двое. Узкие корпуса, четыре трубы на пару. Истребители.
Держались в семи милях. На пределе ясного глаза. Шли сходящимся ровно столько, чтобы рассмотреть, и ни кабельтова ближе. Одинцов диктовал дистанцию каждые две минуты. Цифры говорили то, что я видел и так: нас обходят по дуге. Без злобы. По службе.
«Расторопный» отмахал семафором: «Боевая тревога?» Даже во флажках вопрос Вельского выходил старательно ровным.
— Ответить: отставить. Идём как шли.
Семь миль — не дистанция для наших пушек. Для их глаз — вполне. Для Вельского это был первый чужой дым в открытом море, и хорошо, что первый вышел вот такой, вежливый. «Расторопный» не удержался, отмахал вдогонку уходящим: «Дозвольте попробовать?»
— Ответить: «Не дозволяю. Мы им и так подарили три строки — курс, ход, время. Четвёртую пусть выдумывают сами».
Я смотрел, как головной чуть довернул, показывая нам скулу, потом оба разом легли на вест и стали уменьшаться. Через час это будет в Мозампо.
— Сосчитали нас, — сказал Огарёв, когда его катер вечером пришёл за приказаниями. — Быстро они. Обошли, посмотрели, ушли — и ни выстрела.
— Глаза — это ещё дёшево, — сказал я. — Дорого станет, когда за глазами придут руки.
До Чифу оставалось меньше суток хода. Я удвоил ночные вахты у орудий и лёг, велев будить при всяком дыме. Не будили: море до утра стояло пустое.
* * *
Чифу открылся к полудню — жёлтые холмы, серые форты, лес мачт на рейде и белые кубики европейского квартала над пристанями. Год отсюда шли к нам джонки с мукой, сюда бежали телеграммы, здесь мерили пульс осаждённого Артура. Я бывал тут дважды за зиму — тайком, ночью, на джонке. Теперь мы входили открыто, средь бела дня, под Андреевским флагом, и сампаны расступались перед форштевнем, и с английского парохода у входа нас разглядывали в бинокли всей палубой.
К пристани я съехал с Одинцовым и двумя матросами. У самых сходен, между корзинами с рыбой и штабелем циновок, меня окликнул поклоном старик-джонщик в ватной куртке — и показал свою ладонь, где через всю кожу шёл белый рубец от троса. Я его вспомнил: январь, ночной коридор, его джонка шла второй в связке. Лю его звали или не Лю — зимой мы не спрашивали имён.
Он отвёл меня за штабель циновок — не сразу, сперва потоптался, оглядывая пристань поверх моего плеча, — и говорил тихо и быстро, мешая китайские слова с теми десятью русскими, что выучил за зиму. Одинцов записывал столбиком.
Он загибал пальцы. Их было четверо на зимнем коридоре, не считая его: он говорил имена, а я не знал ни одного.
Первый палец. Молодой, с бельмом, ходил головным — тот самый, что в декабре провёл связку через шугу. Месяц назад за ним пришли ночью. Не полиция, не таможня — чужие, вежливые, с деньгами; сперва звали работать, обещали хорошо, и он, кажется, отказался. Через два дня его увезли «в лодке без сетей».
Второй палец. Сосед молодого, старше, с семьёй. Тоже ночью, тоже лодкой. С тех пор ни живых, ни мёртвых.
Третий палец. Этот успел уйти в деревню к тестю. Из деревни не вернулся, и оттуда не пишут.
Четвёртого пальца старик не загнул — четвёртым был он сам. Его не тронули, потому что кто станет спрашивать полудохлого деда: он на коридоре только держал шкот да вычерпывал. С того месяца он не ночует дома, а ладонь свою держит под тряпкой — рубец через всю кожу приметный.
Я слушал и смотрел на эту тряпку. Трос перерезал ему руку до кости в январе, на моей тропе и по моему расписанию: я велел идти второй связкой в шугу. Он довёл парус до Голубиной бухты и сел на дно лодки только там, когда мешки были уже на берегу. Мы выгрузили муку, и я похвалил его через переводчика словом «хорошо».
— За что их? — спросил я, хотя знал ответ.
Старик поглядел на меня снизу, из-под седых век, и сказал одно из своих десяти русских слов:
— Дорога.
И, подумав, прибавил второе — единственное, каким за всю зиму мы его наградили:
— Хорошо.
Я вынул всё серебро, что было в кармане, и протянул. Старик посмотрел на мою ладонь, потом на свою, замотанную, потом опять на мою — и взял, и поклонился, и спрятал за пазуху. За тех троих серебра у меня в кармане не было.
Больше всего мне хотелось сказать ему: уходи из города сегодня же. Только уходить ему было некуда, и всякий, кому я это скажу, останется на пристани, а я через сутки снимусь и уйду на юг делать дорогу дальше.
— Спроси, чем помочь, — сказал я Одинцову.
Одинцов спросил. Старик выслушал, помолчал и ответил коротко, и Одинцов перевёл, глядя в книжку:
— Говорит: не приходить больше. Говорит, вы приметный.
Я велел Одинцову записать его первым в столбик.
* * *
Консул принял нас в доме с зелёными ставнями — сухой, наглухо застёгнутый, с ранней сединой на висках; второй год он читал эту войну по обрывкам и выучился не верить первому известию.
— Депеши на вас пришли вчера, — сказал он, выкладывая на стол пакет. — И я взял на себя смелость собрать то, о чём не телеграфируют. Садитесь, лейтенант. У вас полчаса? У меня на полтора.
Он говорил сжато, как диктуют опись, и сам не садился.
— Небогатов прошёл Суэц и вышел в Индийский океан. Это подтверждено, не слух. Рожественский с Мадагаскара идёт восточным курсом; англичане считают его уголь вслух, в газетах, по тоннам за сутки. Теперь то, о чём в депешах не пишут. В порту сидят люди, которые переписывают всякий русский парус. Помесячное жалованье, лейтенант, обыкновенное ремесло. А за домом, в проулке, четвёртый месяц стоит фотограф и снимает входящих.
Я обернулся к окну раньше, чем сообразил, что делаю.
— Не трудитесь, он вас уже снял. У калитки. — Консул выждал, пока я отвернусь обратно. — От пристани вы шли пешком и в мундире. Позвольте вопрос: у сходен с вами кто-нибудь говорил?
Старик поклонился мне посреди пристани, у всех на виду, и только после этого увёл за циновки. Кланялся он первым.
— Говорил, — сказал я.
— Не ищите его больше.
Он сказал это, не поднимая голоса, и подвинул ко мне пакет. И последнее:
— В Лондоне Токио разместило новый заём. Тридцать миллионов фунтов, третий за войну. Разместило — но, заметьте, дороже прежнего. Больше половины военных расходов Японии — в долг, лейтенант. Пока ваш Артур стоял, ставка росла. Теперь, когда вы в море… — Консул впервые за разговор позволил себе что-то вроде улыбки. — Скажем так: мне из окна виден их банк. Очередь у него нынче не за акциями.
— И совет, лейтенант, — прибавил он, поднимаясь: полчаса мои вышли. — В Шанхае наших глаз меньше, а чужих больше. Что бы вы там ни искали — ищите быстро. Иначе мне писать ноту, а я ноты не люблю.
— Вы писали.
— Писал. В августе, про «Решительный». — Консул показал подбородком на рейд, левее английского парохода. — Стоял он вон там. Ноту мою подшили. Миноносец с тех пор японский.
Про «Решительный» я знал и без консула: в Артуре о нём говорили полгода. Знал и то, чего консул не сказал, — что бочка, на которую показывал его подбородок, стоит в трёх кабельтовых от моего борта.
По телеграфу я отбил в Артур условленное и скучное: «Прибыли благополучно грузы приняты следуем далее». Всё живое поехало дальше с нами — в голове, как и было велено. Кроме одного. Историю про лодочников я не мог везти три недели в голове: она была нужна Макарову теперь, пока его тралящие пароходы каждый день ходят моими зимними тропами. Я сел за консульский стол и просидел час. Шифр съедал слова и оставлял столбцы цифр; вышло коротко. Тропы известны противнику. Проводников убирают с февраля. Троих нет.
Троих. Я заглянул в книжку Одинцова: имена там стояли — записанные с голоса, русскими буквами, как их расслышал мичман. Молодой с бельмом. Сосед с семьёй. Тот, что ушёл к тестю. Зимой мы не спрашивали имён; теперь имена были, и шифр брал их по буквам, буква за буквой, распухая на пол-листа. Я поставил «трое».
— Оказией, — сказал я, отдавая лист. — Морем, на Квантун, в руки флаг-офицеру. Не проводом.
Консул принял лист, не читая, и спрятал так буднично, что стало ясно: не первый лист прячет.
— Кто повезёт?
— Не спрашивайте. — Он задвинул ящик и повернул ключ. — Джонка. Другого пути на Квантун нет: пароходы туда не ходят, телеграф читают.
Человек в лодке. Утром я загибал за такими пальцы.
— Он знает, что везёт?
— Он знает, сколько ему платят. — Ключ отправился в жилетный карман. — Вам станет легче, если я скажу, что он сам вызвался?
— Нет.
— И правильно.
Лист можно было забрать.
Лист остался в ящике.
* * *
От пристани я пошёл к лавке Вана: компрадор, ставивший нам зимой муку через джонковый коридор. Лавку я нашёл по памяти. И не нашёл.
То есть дом стоял, и навес стоял, и каменный порог с выбоиной от тележного колеса был тот же. Но вывеска была снята — на выцветшей стене от неё остался тёмный прямоугольник, как след от картины в проданном доме, — и дверь держал новый замок, амбарный, русской работы, вчетверо больше нужного. Соседняя лавка торговала как ни в чём не бывало; её хозяин, увидев мой мундир, сперва сделался слеп и глух, потом разглядел серебряный рубль и обрёл оба чувства разом. Впрочем, и с рублём он попробовал сторговаться дёшево: Ван-де съехал ещё по осени. Прямоугольник от вывески был темнее стены на два тона. Я молча показал на стену пальцем; сосед вздохнул и начал сначала, уже по-честному.
Выходило вот что. Ван закрыл дело в один день, в начале марта — расчёл приказчиков, раздал долги лавочникам, до последней связки медяков, что само по себе наделало шуму. Семью — жену, старуху-мать, троих детей — отправил пароходом на юг ещё раньше, в феврале. Сам уехал последним, ночью, без багажа. Куда — сосед не знал; пароход в те дни уходил один, английский, шанхайской линии.
— Спрашивал ли его кто до меня?
Сосед замялся ровно на ту секунду, которая стоит второго рубля, и рубль я дал. Дальше он говорил охотно, вполголоса, поглядывая мимо меня, на улицу за моим плечом.
Спрашивали. Дважды. Сперва — китаец из портовых, из тех, что работают на всякого, кто платит; этот интересовался счетами Вана, долгами, бумагами — купеческий интерес. А после него — другой, и вот этого сосед запомнил, потому что тот был непохож: одет китайцем, а сапоги — «как у вас, господин, только без блеска»; по-китайски говорил чисто, но с севера; а спрашивал про джонки и тропы: на каких Ван возил зимой муку, кто водил и какими тропами. Про тропы — отдельно и подробно.
— Когда он приходил?
— За два дня до вас, господин.
Целиком, от створа до створа, тропы держали в голове двое: я да Ван; лодочники знали каждый своё плечо. Теперь выходило, что спрашивает третий. Зимой у меня уже был один такой собеседник: мы ни разу не видели друг друга в лицо — читали друг друга по минам и тралам. Я тогда выиграл, и он ушёл с блокадой на юг, и я, признаться, надеялся, что навсегда.
Одинцов, ходивший к пароходной конторе, вернулся с записью в книжке: третьего марта на «Вучане», шанхайская линия, каюта второго класса, взят билет на имя торговца Вана с распиской за перевоз счётных книг. Пять мест багажа. Гружено ночью.
— Стало быть, Шанхай, — сказал я.
— И ещё, вашбродь. — Одинцов замялся. — Контора говорит: тем же пароходом справлялся о каютах ещё один пассажир. Спросил, взят ли билет у купца Вана, и когда ему сказали, что взят, — своего брать не стал. Ушёл.
Убедился, что птица улетела, и не полетел следом. Или полетел — другим бортом, под другим именем. Я записал имя парохода в книжку, под строкой, где у меня стоял долг Вану — задаток за апрельскую муку, который честный компрадор так и не вернул, потому что бежал. За задатком я, положим, гнаться бы не стал. Но человек, закрывший дело в один день и раздавший долги до медяка, бежал от того, что знал. А знал Ван — мои тропы.
У трапа меня ждал Огарёв — пришёл с докладом о погрузке и остался слушать. Столбик Одинцова он перечёл дважды, водя пальцем по строкам, и вернул книжку без обычной усмешки.
— Худая бухгалтерия, — сказал он. — Лодочников — по одному, купца — в Шанхай, тропы — под опрос. Разведка столько не платит и так чисто не убирает. Это хозяин готовит дом к приезду гостей.
— Значит, в Шанхае первым делом ищем Вана. Живой он мне нужен больше задатка: он один видел этого человека в лицо и торговался с ним, если торговался.
— А если не торговался? — Огарёв сощурился. — Если честный китаец просто взял семью в охапку и побежал от греха?
— Тогда тем более найдём и спросим — от какого. — Я закрыл книжку. — Ступайте к себе, Пётр Ильич. Снимаемся в сумерках.
* * *
Из Чифу мы снялись в сумерках, не дожидаясь полной темноты: стоять у нейтральной пристани дольше нужного было глупо, да и не хотелось.
Рейд провожал нас огнями — мирными, торговыми, каких мы два года не видели с мостиков. На выходном створе, там, где жёлтая мутная вода залива встречается с морской, тёмной, стояла на якоре большая рыбачья джонка. Стояла законно, с фонарём на корме, с сетями по борту — всё как положено. Только сеть была сухая, фонарь — ярче рыбачьего вдвое, и когда мы проходили траверз, фонарь этот мигнул. Раз, другой, третий — с паузами, неровно, как мигает пламя на ветру. А с тёмного холма над европейским кварталом, из точки, где никакого жилья я по карте не помнил, ему ответили — короткой жёлтой вспышкой.
— Записал? — спросил я Одинцова, не опуская бинокля.
— Записал, вашбродь. Пеленг на холм тоже.
Лобов, не дожидаясь приказа, уже разводил по бортам ночную вахту к орудиям.
Гнаться было не за кем и не по чину: джонка ловила рыбу, огонь на холме мог оказаться пастушьим костром, а пакет в моей каюте был старше любой погони. Мы дали ход и вышли на чистую воду, и Чифу со своими огнями остался за кормой.
Ночью, на вахте, я перебирал сутки. Я знал одного человека, который так работает: тихо, загодя, по списку. Зимой он ставил мины на моих тропах; теперь убирал людей, которые эти тропы помнят.
А вот время не сходилось. Лодочников начали собирать месяц назад — когда о нашем походе не знал ещё и я сам. Стало быть, готовили встречу не отряду. Дороге: любому, кто пойдёт ею на юг, — и прежде всех той эскадре, которую этой дорогой поведут обратно.
Про тропы же человек в морских сапогах спрашивал за два дня до нашего прихода. Я спустился в каюту, достал книжку и выписал столбиком всех, кто в Артуре ведал о выходе отряда. Вышло пять фамилий, считая мою. Шестую строку я оставил пустой.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.