Зовите меня Коломбина
Аннотация
Артефакты древних цивилизаций стоят дорого… а иногда и вовсе не имеют цены. Ради обладания ими убивают, предают и начинают войны.
Анисара Василькова — межзвёздный археолог, авантюристка и профессиональная охотница за тайнами. Её призвание — находить затерянные храмы, смертельные ловушки и бесценные сокровища.
А ещё будут пираты, чёрные археологи, древние технологии и тайна, способная изменить всю галактику.
Если бы Лара Крофт родилась в далёком будущем и решила повторить путь Индианы Джонса — это была бы история Сары.
Авторы: Валерий Масляев, Лопарев Игорь
Цикл: Коломбина
Анисара Василькова — межзвёздный археолог, авантюристка и профессиональная охотница за тайнами. Её призвание — находить затерянные храмы, смертельные ловушки и бесценные сокровища.
А ещё будут пираты, чёрные археологи, древние технологии и тайна, способная изменить всю галактику.
Если бы Лара Крофт родилась в далёком будущем и решила повторить путь Индианы Джонса — это была бы история Сары.
Авторы: Валерий Масляев, Лопарев Игорь
Цикл: Коломбина
Глава 2
С самого детства у меня был кот.
Своё детство я помню запахами, а не датами: земля после дождя пахла густо и сладко, утренний ветер приносил аромат хлеба, а вечерний — запах травы. Мастерские рядом с нашей усадьбой пахли по-другому: металлом, смазкой и какой-то особой производственной пылью.
И совершенно иной запах был у Космического Корабля!
Уже повзрослев, я узнала, что на дальнем дворе нашей усадьбы стоял всего лишь челнок, и дальше орбиты на нём улететь никак не получится. Но тогда это был запах свободы и приключений. Я вдыхала его так, словно вдыхаю запах будущего, которое должно принадлежать мне.
Наш дом стоял на пригорке. С крыльца был виден почти весь мир: квадраты посадок, серебряные нити каналов, дороги и люди — маленькие точки внизу, которые делали привычную работу. Они растили еду. Натуральную еду, безумно дорогую и доступную далеко не всем.
Моя семья не была дворянской. Аристократы носили драгоценности и каждый день громко разговаривали о капиталах, чести и прочих высоких материях. Но многие считали нас богатыми. Мой отец работал директором в «Agrico New World». Этой корпорации принадлежала четверть планеты и всё продовольствие, выращиваемое на этих землях.
И люди тоже принадлежали им.
Однажды я произнесла это вслух, но папе страшно не понравилась моя фраза. Мама бы накричала, дала подзатыльник, но папа был не такой. Он всегда объяснял.
— Анисара Василькова, запомни: они не наши, — сказал он, спокойно и без излишней суровости. — Они с нами. Понимаешь?
Я серьёзно кивнула. Я любила такие разговоры с отцом, в них никогда не было слова «должна».
— Они работают на корпорацию. Это не слуги, которые зависят от нас во всём. Там на полях работают свободные люди. Я помогаю им, а они мне. Тем, что убирают урожай.
В небе неторопливо летела здоровенная грузовая платформа. Новая партия урожая отправлялась на переработку, а я вдруг почувствовала — мир огромен, и в нём всё взаимосвязано.
Я была старшим ребёнком в семье, что ощущалось во всём. Там, где братику и сестрёнке разрешалось шалить или капризничать, я должна была подавать образец примерного поведения. Мама называла это ответственностью, а я почему-то чувствовала себя обделённой.
— Ты должна быть примером, — говорила мама. — Ты должна помогать. Ты должна…
Ты должна… ты должна…
Должна — удобное слово, им можно обосновать что угодно, а любую просьбу превратить в требование. С младшими мама была иной: с братом ласковой, с сестрой терпеливой. Я это видела и думала, значит, они любимы просто так…, а я только за то, что должна.
Папа не спорил с мамой. Никогда. Он не разрушал её порядок. Но перед сном заходил ко мне в спальню и поправлял подушку: «чтобы моя доченька увидела волшебный сон».
А ещё у меня был Кот.
Никто не знал, чей он. А сам Кот, судя по всему, считал этот вопрос оскорбительным. Мы все принадлежали ему, а он был свободен. Он был ничьим. Он был своим, собственным. Шёрстка серая, с тёмными и светлыми полосками, что было странно для нашей аграрной планеты.
Наглая морда обладала надорванным ухом и взглядом существа, которое видело зарождения империй и пережило их с той же невозмутимостью, с какой пережидают дождь. Он приходил, никого не спрашивая. Ел когда хотел. Спал там, где сам решил. Иногда пропадал на неделю, а потом возникал на заборе или на крыше амбара так, словно просто отходил на минуту по важным кошачьим делам.
Я его звала Господин Царап Мур-мур. Именно так, с уважением и без иронии.
На имя он не отзывался. Но иногда приходил.
Приходил не к родителям и не к брату с сестрой, потому что у них всегда шумные игры, а кота они пытались схватить за хвост. Он приходил только ко мне, садился рядом, щурился и позволял себя чесать себя за ухом, но ровно до той секунды, пока считал, что я достойна его общества.
Я смотрела на него и думала: наверное, жить надо именно так — не принадлежать никому, не оправдываться, а пределы личной ответственности определять самой.
Иногда я с ним разговаривала. Господин Царап Мур-мур, конечно, не отвечал, такое было бы ниже его кошачьего достоинства. Он мог моргнуть, зевнуть или посмотреть мудрым взглядом.
Однако в моей голове его ответы звучали столь же ясно, словно кот говорил вслух. Да, это была лишь детская фантазия, может, и глупая, но спасительная. Как палка, которой можно вытащить саму себя из болота.
— Господин Царап Мур-мур, — прошептала я, однажды, сидя на крыльце после того, как мать меня вновь отчитала за испачканную одежду у младших, — а если я стану делать всё правильно, меня будут любить?
Кот посмотрел на меня одним глазом, и в моей голове как будто прозвучал ответ:
— Любят не за правильность.
— А за что?
— За то, что ты есть.
Я тогда не поверила. В моём мире это так не работало.
— А как жить, чтобы не жалеть?
Кот принялся вылизывать лапку.
— Живи так, чтобы мир казался прекрасным.
— А если он таким не кажется?
— Значит, смотри не туда.
Я задумалась.
— И это всё?
— Всё.
— Нет, погоди. А если я сделаю что-то плохое? Я ведь буду жалеть, да?
— Будешь.
— Что мне тогда надо сделать?
— Исправь.
— Как я пойму, что исправила?
Теперь кот лапой приглаживал шёрстку на голове.
— Если добра становится на капельку больше, значит, ты всё правильно делаешь.
Потом я выросла и перестала говорить с котом вслух. Но иногда всё равно слышала его голос.
***
Гуманитарный Университет Империи Аратан оказался воистину огромным, у него входов было больше, чем дверей в нашем доме, включая амбар и сараи. И когда я впервые вошла внутрь, то растерялась. Не от красоты, в Империи не любили красоту ради красоты, а от масштаба!
По всюду виднелись позолоченные статуи великих ученых прошлых веков, темно-синие флаги с гербом Империи и девизом Университета: «Знание ∙ Долг ∙ Вечность».
Вот это да! Это уже не детство, это началась взрослая жизнь.
Стены были покрыты белоснежным камнем с лёгкими золотыми прожилками. Гладкие, без лишних украшений. Кругом транспортные ленты, потоки студентов, голоса, смех.
Смех! Я никогда не видела столько довольных лиц одновременно.
В первый же день мне выдали доступ к сети и ключ от общежития, где я познакомилась со своей будущей подругой Лин. Затем мельком взглянула на расписание занятий, половина профильных предметов имели прямо-таки сказочные названия: «История цивилизационных моделей Тип-2», «Археология периферийных культур в зоне Аррай», «Протоколы взаимодействия с объектами Предтеч».
Учёба выглядела так: вначале в наши нейросети загружали актуальные базы, а затем мы многократно воспроизводили знания на практике, используя разнообразные тренажёры и симуляторы. Количество доступных курсов и практикумов просто зашкаливало.
А через год, когда наступит лето, у нас должна будет начаться настоящая полевая практика. И от одной мысли об этом у первокурсников начинало играть воображение. Началось всё довольно прозаично, с очередной базы, которую следовало усвоить до отлёта: «Этика раскопок на территориях вооружённых конфликтов».
— Этика раскопок, — прочла я и засмеялась, — это что, когда ты вежливо просишь череп не развалиться?
Рядом стоял парень, у него было умное лицо, а в руках держал книгу.
— Это когда ты машешь лопатой, — откликнулся он, — и не ворчишь на научного руководителя, даже если он на тебя накричал.
Я посмотрела на него внимательнее. Умным лицом, после папы меня не удивишь, а голос приятный. Плечи же, между прочим, у него совершенно не гуманитарные, а очень даже мужественные. Как это несправедливо, я пришла за знаниями, а тут такой красавчик!
— А он кричит? — спросила я, стараясь улыбаться не слишком заинтересованно.
— Бывает, — он протянул руку. — Марк Грациано, второй курс. Тебя на какую практику отправили?
— Анисара Василькова, — представилась я в ответ, потому что Сара только для друзей (интересно, будет ли он моим другом?), — на спутник… Ра-… ну, там что-то длинное.
— О-о, — Марк аж присвистнул, — это же тот самый спутник, где была война. Вот почему нам поставили этот предмет.
— Нам? Ты тоже летишь туда? — спросила я, а сердце ликовало: война! Слово, которое на моей родной планете звучало как легенда. У нас случались максимум засухи, а здесь настоящая война! Похоже, я уехала не зря.
— Ага, можем попасть в одну группу, — ответил Марк, — ты уже бывала в подобных экспедициях? Ну, там, где были войны?
— Нет, — честно ответила я, — а что?
Марк вздохнул.
— Там опасно. Можно вернуться со знаниями, а можно с травмой. Либо получить и то, и другое, — он пожал плечами. — Добро пожаловать во взрослую жизнь.
Я рассмеялась чуть громче, чтобы это выглядело естественным. Взрослая жизнь? Отлично, я как раз приехала за ней. И затем, чтобы доказать: я не должна, я могу.
В тот же день пришло короткое сообщение от отца:
«Сара, я горжусь тобой! И да, Генри поедет с тобой, это не обсуждается. Люблю. Папа».
Я скривилась, но спорить не стала. С папой спорить нельзя.
Вообще, если честно, даже обрадовалась. Дядя Генри был домашним уютом, который можно взять с собой. А я как раз собиралась в поход. Старый компаньон нашей семьи встретил меня в космопорту, улыбнувшись тепло, но без лишних эмоций.
— Где твой багаж? — спросил он.
— Я сама, — автоматически ответила я.
В ответ на это дядя Генри не стал тратить слова, а просто взял мой чемодан.
— Конечно, сами, госпожа Василькова. А чемодан понесу я.
— Ты мог бы быть романтичнее, — вздохнула я, — хотя бы иногда.
— Романтика приводит к лишним сумкам, — ответил он серьёзным тоном.
Я аж фыркнула.
***
Перелёт на зафрахтованном корабле занял три дня. Спутник Ра-чегототам встретил нас серостью, пылью и холодом. Горизонт был близким, атмосфера разряженная, за пределами лагерного купола приходилось носить кислородные маски. Поверхность была иссечена… точнее, перерыта: старые траншеи, кратеры, непонятные заглублённые сооружения, местами обугленные, местами полузасыпанные камнями и глинистым грунтом. Война прошла и ушла, оставив множество шрамов.
Наш лагерь выглядел как набор модулей, аккуратно выстроенных по линейке: жилые капсулы, лабораторный блок, генераторная, станция контроля атмосферы, склад, медпункт, столовая. Всё это накрывал купол шестиугольной формы.
Экспедиция жила по расписанию. И ничего более священного здесь не существовало.
Подъём, душ, завтрак. Потом проверка оборудования. И никого не волновало, что мы делали это уже десять раз. Затем выход на сектор и казалось, что, наконец, произойдёт что-то интересное. Но через несколько часов мы в очередной раз убеждались, что оптимизм завезти забыли и возвращались, не найдя ничего особого.
После обеда наставало время обработки данных и заполнения отчётов. Вечером — время на отдых и сон. Скукота.
Если ад существует, то он заполнен пылью, а черти истязают грешников строго по расписанию, которое утверждено князем тьмы. И никак не иначе.
— Запомните, — сказал директор экспедиции на первом построении, — вы здесь не ради романтики. Вы здесь оказались чтобы освоить научный подход и методику исследований.
Его лицо приобрело торжественное выражение.
— Вы спросите, какой методики? — он расплылся в улыбке. — Я вам отвечу, на одно научное открытие надо проделать миллион безуспешных попыток. И вы будете осваивать здесь основной научный метод — метод проб и ошибок.
Студенты недовольно застонали, а Лин даже украдкой показала язык директору, но я дёрнула её за рукав, призывая прекратить. Не хватало, чтобы нас отчислили в первый же день.
— Вы — мои попытки. Вы будете копаться в этой пыли с единственной целью, наработать статистику.
Директор — высокий, и слегка полноватый мужчина. Его голос отлично подходит для озвучивания неприятных новостей с бюрократически-военной интонацией.
— Вопросы? — спросил он.
Молчание. Студенты переглядывались.
— Отлично. Тогда запомните ещё кое-что: здесь когда-то была война. Это значит, что вы можете найти не только черепки. Вы можете найти боеприпасы, мины, активные элементы различных систем. Любую находку необходимо вначале просканировать издалека. Только потом производите маркировку и сразу подаёте доклад вашему научному руководителю. Любая ваша самодеятельность приведёт к дисциплинарному разбирательству. А особо прытких — прямиком в Службу Безопасности, и к уголовной статье. Усвоили?
Марк прошептал рядом со мной:
— А в СБ наши останки сами напишут заявление на отчисление по состоянию здоровья.
Я тихо засмеялась, его чувство юмора мне откровенно нравилось! Почему-то рядом с ним хочется смеяться снова и снова.
Работа в полях началась на следующий день.
Нам выдали Т1-оборудование, на что студенты честно старались не показывать глубину своего разочарования. Третье поколение — самые базовые приборы, из серии: «если сломается, нам не жалко».
Я взяла сканер, посмотрела на него несколько растерянно и спросила у куратора:
— А нам дадут… более современные?
— И эти нормальные, — усмехнулся он, — для вас сойдёт. Сначала научитесь работать с такими, чтобы не перегрузить себе мозг.
— Можно перегрузить мозг сканером?
— В нашей работе это можно сделать ложной уверенностью в своих силах, — ответил куратор неожиданно серьёзным голосом. — Всё, ступайте в свой сектор.
Работа оказалась скучной. Мы идём вдоль длинных линий разметки, смотрим на метки, у каждой из них надо выполнить сканирование и записать показания. Кругом пыль и тишина. Иногда дует ветер. Вот, собственно и всё.
Порой я ловила себя на мысли, что вновь оказалась дома. Только теперь вместо полей бесконечные серые равнины, а вместо оросительных каналов — кривые траншеи. И даже мамина вечная фраза «ты должна», теперь существует в виде протокола. Империя, ты, конечно, величественна, но объясни непутёвой Саре: где здесь приключения?
Дядя Генри каждый день помогал собирать инструменты, проверял картриджи в кислородной маске и грозил пальцем, если я забывала их поменять. Он был рядом, но при этом странным образом находился вне поля моего зрения, я его видела только когда он сам считал это необходимым или полезным.
В конце недели я нашла кувшин.
Находка выглядела невзрачной. Кувшин был треснувшим, будто его уронили в большой спешке, да так и забыли. Сделан он был из самой обычной глины, края неровные, но стенки, на удивление, равномерно тонкие. Я подняла его осторожно, как будто это величайшее сокровище. Сколько тысячелетий, интересно, он пролежал в этой пыли?
— И это всё? — спросила я сама у себя, а потом тихо добавила, — у меня в руках след великой цивилизации.
Марк подошёл и посмотрел на мою находку.
— Это след не цивилизации, а всего лишь её кухни, если это кувшин, конечно, а не ночной горшок. Кстати, а как ты отнесёшься к тому, что я приглашу тебя на ужин?
— Ты неисправимый романтик, — вздохнула я, но улыбнулась.
— Я — гуманитарий, — гордо ответил он, — это гораздо солиднее.
На секунду мне стало себя жалко: улетела из дома, чтобы не копаться в земле, но всё равно вынуждена в ней ковыряться. И вдруг перед моим внутренним взором возник Господин Царап Мур-мур.
— Смотри не туда.
— Очень смешно, — пробормотала я, не совсем понимая, кому отвечаю. Неужели коту, который существует только в моём воображении?
***
Через три дня монотонного однообразия я устала и отупела настолько, что все мои действия стали сугубо механическими: идёшь к метке, сканируешь, безразлично заносишь результат в журнал. Безразлично, потому что за сегодня я успела получить точно такие же, до пятого знака после запятой, результаты измерений раз десять. Или двадцать.
Пыль делала всё вокруг одинаковым. Единственным развлечением было оставлять в пыли следы ёлочкой, или даже сердечком, но и это быстро надоело. Однако благодаря этой тотальной одинаковости я и заметила странность: показания сканера вдруг еле заметно дрогнули. Совсем чуть-чуть, на уровне погрешности прибора. Но мне так хотелось хоть какого-то разнообразия, что я остановилась, перезапустила прибор и даже провела калибровку. Затем снова провела сканирование.
Отклонение повторилось и теперь выглядело ещё более явно.
Я села на камень, который, конечно же, был покрыт пылью, и стала думать. Не как студентка, а как дочь человека, привыкшего работать головой. Любое отклонение всегда имеет причину — так учил меня папа. Не бывает «просто так», либо мы что-то не учли, либо что-то случилась: сбой оборудования или ошибка человека. Последний вариант, как правило, наиболее частый. Оборудование я проверила. Ошибаться, кроме меня, некому, а я вроде бы сейчас не ошибаюсь. Остаётся последний вариант, тут что-то есть!
Я сделала серию замеров треугольником, затем ещё одну серию, сместившись на пару метров — строго по инструкции. Потом достала планшет и наложила данные друг на друга: флуктуация была локальная, но не точечная. Она вытягивалась в некую линию, как будто под поверхностью был объект, влияющий на гравитационное поле этого пыльного шарика. Причём влияние имело определённый вектор, оно вытягивалось длинной нитью, заставляя пыль оседать немного плотнее на всём своём протяжении.
Я открыла канал связи и прошептала:
— Марк, иди ко мне. Только тихо.
— Ты нашла полный кувшин? — отозвался он. — С вином Предтеч?
— Я нашла какую-то странность.
Марк подошёл через десять минут, глянул на показания сканера, покрутил в руках планшет со схемой. Всё это делалось молча, кажется, впервые за всю практику у Марка не нашлось подходящей шутки.
— Это… — начал он.
— Невозможно, — закончила я. И почувствовала, как внутри вспыхивает радость, наконец-то будет хоть что-то небанальное в этом банальном месте!
Дополнительные измерения ничего принципиально не меняли. Я позвала куратора. Куратор позвал инженера. Инженер позвал ещё кого-то. Через десять минут вокруг нас стояла половина экспедиции.
— Повторите замер, — сказал директор экспедиции, появившись последним, словно из ниоткуда.
Я повторила: флуктуация упрямо оставалась на своём месте. Директор смотрел на сканер как на предателя и наглого возмутителя спокойствия. Практически нарушителя инструкции!
— Это не может быть ошибкой сканера? — спросил кто-то из учёных.
— Если ошибка, — сухо сказал инженер, — то она случилась у всех приборов. Так не бывает.
Среди студентов пробежал возбуждённый шёпот. В нём явно слышались слова «предтечи» и «ушедшие». Кто-то вспомнил легенду о колонии Джоре, которая исчезла, не оставив следов, кроме пыли. Кто-то сказал:
— Здесь могут быть артефакты дороже самой галактики!
— Галактика бесценна, — тут же вставил Марк, — следовательно, артефакт стоит «бесконечность плюс один». Научный метод, братцы!
Я улыбалась, ощущая, как все смотрят на меня, и это оказалось безумно приятно. Нет, я, конечно, не страдаю тщеславием, но наконец-то получилось сделать что-то действительно важное.
«Видишь? Мир стал прекраснее».
Кто это сказал?
***
К вечеру ажиотаж среди членов экспедиции схлынул, а во мне, наоборот, только окреп. Меня аж распирало от самых смелых предположений. За ужином я задумчиво ковыряла овощное рагу, но еда не имела вкуса. Пыталась участвовать в болтовне друзей и подруг, но слова пролетали мимо сознания.
— Ты себе места не находишь, — заметила худенькая и вечно улыбающаяся Лин, — неужели влюбилась?
— Нет, что ты, — быстро ответила я. Похоже, что слишком быстро, теперь она точно мне не поверит.
— Не надо этого бояться, — Лин лукаво улыбнулась, — любви покорны все.
Это было сказано так проникновенно, что я невольно рассмеялась.
— А ты философ.
После ужина я вернулась в модуль и снова вывела данные на планшет: сетка замеров, координаты всех точек. Затем наложила линии экстраполяции. Мне казалось, если найти закономерность, то я найду смысл.
И смысл нашёлся!
Я лихорадочно вводила все новые и новые поправочные данные, для перенормировки общей схемы. Линии экстраполяции на экране послушно складывались в вытянутый полуовал, и, если мысленно их продлить, замкнуть фигуру, её дальняя часть накрывала старые развалины. Там были древние военные укрепления, на территорию которых мы не совались. В том районе не планировалось никаких раскопок.
Это значит, там могли что-то спрятать. Но что?
Я открыла географическую карту спутника (хотя какая тут география?), нашла схему укреплений (её изучала прошлая группа), и вдруг поняла, что флуктуация ослабевает не потому, что падает мощность, а потому что объект глубже, под землёй. Значит, его спрятали!
Что же делать? Надо идти! Прямо сейчас! Потому что взрослые, согласно протоколу, будут размышлять неделями. И когда всё-таки решаться пойти и проверить, что там, то наверняка меня позвать забудут. Или не посчитают нужным.
***
Я понимала, что операцию надо держать в полном секрете. Поэтому рассказала только Марку. Марк сказал своему приятелю Флинчу. Лин узнала об этом последней и молчала настолько выразительно, чтобы стало понятно, что этим вечером я предала подругу и перешла на сторону тьмы.
Так или иначе, тайная вылазка превратилась в умышленное нарушение требований инструкции группой лиц по предварительному сговору. Но зато весело.
Мы встретились после отбоя, когда лагерь уже притих.
— Итак, — я сделала вид, что говорю, как тайный агент, — у нас миссия.
— Я сразу против, — возразил Марк, — но мне интересно, как ты оценишь, что я буду тебя спасать. Поэтому соглашаюсь.
Спасать меня? Чудесно! Интересно, если он станет меня спасать, это будет выглядеть… э-мм… романтично?
Сара, не думай про романтику!
Но, с другой стороны, что если он станет моим парнем? И мы даже займёмся… ну, тем самым… ? Кажется, у меня сейчас выступит румянец, прямо здесь, на собрании заговорщиков.
— Мы пойдём проверить обрушенный вход и коридор за ним, — сказала я максимально сосредоточенным тоном, — он уходит вниз, и там должен быть центр аномалии. По идее.
Лин сделала удивлённые глаза (сердиться она уже перестала).
— По идее? Дорогая, а насколько ты в этом уверена?
— Э-э… а-а… — я замешкалась, потому что честный ответ звучал так: «нет, но очень хочется», — я это вывела логически.
Флинч широко улыбнулся.
— И ты решила, что там артефакт Предтеч? Мне бы такую уверенность.
— А что же это ещё может быть? — моё удивление оказалось более чем натуральным, — или тебе нравится целыми днями безрезультатно копаться в этой пыли?
Марк тяжело вздохнул, ощущая личную ответственность за будущее человечества, хотя бы в лице одной весьма симпатичной особы.
— Ладно. Но если нас поймают, будем говорить, что мы просто пошли на вечеринку.
Все засмеялись. Лин достала маленький фонарик, демонстрируя, что обладает нужным снаряжением.
— А как мы попадём внутрь?
Я развернула карту на планшете и сделала её крупнее в определённом квадрате.
— Прошлая экспедиция обнаружила вентиляционную шахту. Обрушенный вход раскопать не получится…
— …потому что нас арестуют раньше! — радостно закончил Флинч.
— Но мы пойдём другим путём, — сказал Марк, цитируя кого-то из древних мыслителей, — лазить по вентиляции — не преступление, но объяснительную писать всё равно заставят.
Я старалась выглядеть серьёзной, но весёлый смех так и рвался наружу. Это было то самое юношеское чувство: «сейчас мы сделаем что-то запрещённое, но понарошку». Вселенная тебя простит, если улыбаться достаточно искренне, любой студент проверял эту истину на зачёте.
Мы шли по лагерю тихо, как мыши, которые каждую минуту забывали, что мыши должны быть тихими, и начинали хихикать.
— Тише!
— Ты сама хохочешь громче всех, — шептал Марк.
— Потому что я лидер, — огрызнулась я.
У края траншеи мы остановились и посмотрели вниз. Было мрачно и всё, разумеется, в пыли. Кажется, весёлая часть похода закончилась и началась грязная.
— Это точно вентиляция? — спросила Лин.
— Да, судя по карте, — ответила я неуверенно.
— Если верить твоей карте, то моя личная жизнь должна стать счастливой уже совсем скоро, — задорно парировал Марк, — Пошли, не спустимся — не узнаем.
Мы спустились, сначала в канаву, затем в низкий проход, уходящий всё круче и круче вниз. Фонари выхватывали из темноты куски стен, покрытых жирной копотью и невнятными следами то ли давно сгоревшей проводки, то ли какого-то примитивного орнамента. На полу валялись обломки камня и, конечно же, вездесущая пыль лежала толстым слоем. А ещё было холодно, и чем дальше, тем холоднее.
— Для протокола. Я официально начинаю страдать, — сказал Марк, снимая верхний китель и накидывая мне на плечи.
— Ты гуманитарий. А гуманитарии и должны страдать, — хихикнула я, но от кителя не отказалась.
И почему-то очень хочется, чтобы он также случайно дотронулся до моей руки. Но это… опасные мысли.
Мы свернули направо, потом налево, потом опять направо, а затем ещё куда-то и так минимум раза четыре. Парни на каждой развилке устраивали настоящий диспут, куда идти дальше, но, как по мне, значения это не имело. Коридоры ветвились, словно кто-то строил это место принципу «чем запутаннее — тем надёжнее», и, если тратить по пять минут на каждой развилке, мы опоздаем на завтрак.
— Мы точно идём туда, куда хотели попасть? — Лин, похоже, окончательно потерялась.
Я забрала планшет у Марка и долго смотрела на наш маршрут, пытаясь сопоставить с гипотетическим центром аномалии.
— Точно туда. Скорее всего. Наверное. Марк, где мы?
— Прекрасно, — вздохнула Лин. — Наверное — звучит как надёжный план.
Мы шли ещё десять минут. Потом пятнадцать. Потом Марк сказал:
— У нас, кажется, кончилась романтика.
— И фонарь, — добавила Лин.
Свет её фонарика стал откровенно тусклым и начал тревожно помаргивать.
— Отлично, значит, скоро будет кульминация, — Флинч никогда не унывал, — в книгах всегда так, когда всё плохо, надо ждать развязку.
— А мы в книге? — деловито уточнил Марк.
Ответа никто не знал. Мы дошли до узкого прохода, заваленного обломками, но не полностью, была узкая щель именно в ту сторону, куда нам надо попасть.
— Оно там, — прошептала я, — давайте постараемся пролезть внутрь.
Флинч пролез первым, потом Лин и Марк, а я пролезла последней. Лаз плавно изгибался и неожиданно окончился большим помещением. Не комната, и не зал, помещение было полусферической формы, а в центре находился чёрный постамент высотой метра полтора.
Там лежала ОНА.
Блестящая сфера, словно её отлили из чёрного стекла.
Когда я подошла ближе, мне показалось, что на зеркальном боку артефакта я вижу кошачью улыбку.
«Ну что, довольна?»
— Благодарю тебя, господин Царап Мур-мур! — вырвалось у меня.
Ребята обернулись.
— Ты это кому? — спросил Флинч.
Я не ответила. Я смотрела на сферу, а моё сердце билось как на первом свидании. Хотя меня ещё ни разу не приглашали.
***
Протокол предписывал поставить метку и незамедлительно доложить о находке. Но протоколы для взрослых, а мы молоды, и наша радость казалась важнее правил.
— Сделаем один замер, — сказала я, доставая сканер из чехла, — просто узнаем, что это за материал.
— Надеюсь, эта штука не взорвётся, — хмыкнул Марк.
Я включила сканер… и случилось неожиданное.
Сфера ответила.
Сначала появился бледный свет, он разгорался медленно и как-то нехотя, это была всего лишь голограмма. В воздухе развернулась схема звёздной системы, которую никто из нас никогда не видел. Там была яркая звезда; планета, невероятно близко к звезде; огромное число комет и астероидов.
— Силы небесные! — ахнул Марк, — это не наша сетка координат. И не Содружества.
Лин всегда была трусихой, но сейчас бесстрашно сделала шаг вперёд и указала в самый угол, недалеко от планеты.
— Смотрите. Это какая-то схема!
Я тоже её заметила, но не успела сказать. На схеме были окружности, соединённые линиями.
— Смотрите, их десять, — указала я.
— Одиннадцать, — автоматически поправил Марк. Он стоял в стороне и рассматривал другую часть голограммы.
Но их было десять! Не успела я возразить, как из сферы ударил импульс, который всё выключил.
Выключил, это не фигура речи. Фонари погасли, сканер умер, все три планшета превратились в куски безжизненного пластика.
— Ой, — вскрикнул Флинч в кромешной темноте, — мы так не договаривались!
А ещё вдруг стало заметно холоднее. Хотя нет, холодно было и до этого, а сейчас ударил просто-таки лютый мороз, по-другому и не скажешь. И случилось это климатическое чудо совершенно неожиданно.
Мы выбирались из лабиринта бегом, согревая руки дыханием. А когда вернулись в лагерь, обнаружили там настоящий хаос, что помогло нам вернуться в жилой модуль незамеченными. Значительная часть оборудования вырубилась, инженеры метались туда-сюда, пытаясь найти поломку. Кто-то кричал, что-то про связь, которая окончательно пропала. Директор требовал немедленного отчёта и повторял слово «диверсия» раз за разом. В общем, картина мало чем отличалась от классического пожара в борделе во время наводнения.
Я дрожала, но уже не от холода, а от осознания того, какую кашу мы тут, кажется, заварили.
— Быстро прячемся под одеяла. Делаем вид, что спали всё это время. — Марк, как всегда, оказался самым здравомыслящим из нас.
Когда друзья разошлись, я решила спрятать сферу. И в полной темноте мне ничего лучшего не пришло в голову, как засунуть её в чехол от сканера, что я тут же и сделала. И об этом никто не знал, даже мои друзья!
Если бы я знала, к каким событиям это приведёт!
***
Дядя Генри не спал.
Я зашла в его комнату, поставила коробкообразный чехол на стол и умоляюще посмотрела на него.
— Дядя Генри, там она!
— Вижу, — сказал он и открыл крышку.
Сфера лежала внутри, в слабом свете лампы она казалась абсолютно чуждой, нездешней.
Совершенно не удивляясь, Генри взял её в руки и внимательно осмотрел с разных сторон, словно уже не раз держал такую в руках и знал, на что надо смотреть. Хотя, если честно, смотреть там было абсолютно не на что, поверхность была идеально ровной и абсолютно одинаковой. Ни малейшей царапинки!
Я, пытаясь уловить хоть какие-нибудь эмоции, но дядя Генри казался совершенно беспристрастным.
— Ты знаешь, что это? — тихо спросила я.
Дядя Генри покачал головой и вернул сферу в чехол.
— Не знаю, — спокойным голосом ответил он, — но вещь явно нечеловеческая. Молчи об этой находке.
— Но директор…
— Молчи, — повторил дядя Генри. И в этом слове было столько силы, что я не решилась спорить.
— А если они узнают?
Он лишь посмотрел на меня с лёгким сожалением… и не более того.
— Тогда будет плохо.
— Очень плохо?
— Достаточно, — кивнул дядя Генри. — Лучше спрятать её как следует. Так, чтобы даже твои друзья не знали.
И тут я поняла, что вижу не слугу, который всю жизнь носил чемодан, а человека с большим опытом и мудростью. Что ж, сделаю, как он сказал. Тем более, что сама я пребывала в крайней растерянности. И, что греха таить, была рада тому, что кто-то принял на себя бремя принятия решений в этой непростой ситуации.
В этот момент в дверь нашего жилого модуля забарабанили что есть силы.
— НЕМЕДЛЕННО ОТКРЫТЬ! — голос директора сотряс весь жилой модуль до основания.
Я аж подпрыгнула от неожиданности, а дядя Генри поднялся спокойно, словно появление гостей не стало сюрпризом, и не торопясь направился к двери.
— Я открою.
При этом он бросил на меня выразительный взгляд, в котором явно читалось: «прячь быстрее».
Директор ворвался внутрь, как тайфун в субтропиках моей родной планеты.
— ТЫ!!! — с ходу заорал он, так что задрожали стены, но увидел дядю Генри, и на секунду запнулся, — а… не вы. Где эти мерзавцы?
Он повернулся ко мне и уставился сердитым взглядом.
— Ты! — ткнул пальцем в меня. — И вы всё! Немедленно признавайтесь! Где все вы были этой ночью?
Из комнаты показалась Лин в ночной пижаме.
— До вашего прихода я спала, господин директор, — и весьма натурально зевнула.
— МОЛЧАТЬ! — директор рявкнул так, что стены, кажется, задрожали в очередной раз. — Я спрашиваю Василькову. ГДЕ?
Горло пересохло, и я закашлялась, пытаясь что-то сказать. Мои друзья переглядывались, похоже, они пытались сообразить, что соврать правдоподобного?
— Мы… э-э… ничего не делали, — начал Марк нетвёрдым голосом.
— Вы! — директор ткнул пальцем в сторону парней. — Оба! Сюда идите! Быстро!
Марк и Флинч вышли, оба с виноватым видом, словно обоих поймали на краже конфет. Вот только конфета, возможно, стоила «бесконечность плюс один».
— Итак, — директор прошёлся по модулю, как по сцене, — В лагере от электромагнитного импульса сгорела практически вся аппаратура. Научная программа под угрозой!
Он сорвался на крик.
— И у нас есть показания! Кто-то был в квадрате исследования после отбоя! Вас видели! Поэтому вы сейчас будете говорить правду. А если не скажете мне, то будете разговаривать со Службой Безопасности! Я вам это обещаю!
Флинч попытался оправдаться.
— Мы нигде не были. Мы тут находились!
— Были, — возразил директор уже спокойным голосом. — Я спрашиваю не об этом. Я спрашиваю зачем?
Лин тихо прошептала:
— Мы просто… проверяли…
— Что? — директор резко повернулся к ней, — что проверяли?
— Оборудование, — Лин замялась.
— Оборудование сдохло, — отрезал директор. — Ещё что придумаете?
Марк поднял руки, будто сдаётся.
— Слушайте, мы, вообще-то, честные. Мы просто гуляли… ну, я и моя девушка. По ночам полезно гулять.
Моя девушка?! Кажется, у меня на щеках выступил лёгкий румянец.
— Гуляли в этой пыли? — директор подошёл ближе к Марку. — Ты считаешь меня идиотом?
— Нет, — честно сказал Марк, — я считаю, что вы человек занятой и не обязаны знать обо всех наших глупостях.
— О глупостях я знаю, более, чем достаточно, — медленно ответил директор. — Более того, я их коллекционирую. И сейчас вы пополните мою, и без того обширную, коллекцию.
Я видела, как друзья пытаются спасти ситуацию, но становится только хуже, и, если ничего не сделать, мы все пропадём. Смотреть на это оказалось мучительно, ведь это я их втянула.
Директор резко развернулся ко мне, словно почувствовал душевные терзания.
— Где находка?
У меня в душе что-то оборвалось. Он знает!
Директор повторил, тщательно выговаривая слова по слогам.
— Где. Эта. Находка.
— Это я, — мой голос дрожал.
Директор подошёл вплотную.
— Я нашла, — слова давались тяжело, — и я предложила пойти. Они, — я кивнула на друзей, — они просто пошли.
Лин переменилась в лице.
— Сара!
— Молчи, — сказала я тихо. И сама удивилась, как это похоже на дядю Генри.
— Что ты нашла? — жадно спросил директор.
Я молчала слишком долго. Вот она, граница юности. Сейчас я стану либо взрослой, либо останусь глупой навсегда.
— Артефакт, — ответил я упавшим голосом.
— Где он?
Я повернулась к шкафу, аккуратно взяла чехол от сканера и протянула директору.
— Вот, — голос дрожал, кажется, я сейчас разревусь.
Директор взял нескладный чехол, на мгновение в его лице появилось удовлетворение. Он даже смягчился.
— Сразу сложно было так сделать? Я ваш руководитель. Если находите нечто важное — докладываете. Тогда мы все оформляем, а вы получаете, — он улыбнулся, — благодарность, а может даже зачёт автоматом.
Он открыл чехол, заглянул внутрь, и спустя мгновение его лицо стало брезгливым.
Директор не произнёс ни слова, просто отшвырнул его в сторону, словно внутри было нечто противное.
Я открыла рот, собираясь что-то сказать, но он не дал этого сделать.
— Всё. Разговор окончен. Завтра с утра, чтобы все были работах, никаких поблажек не будет. И если вы ещё раз решите играть в героев, я сделаю так, что Университет забудет ваши имена. Навсегда!
Директор развернулся и ушёл так же резко, как и пришёл.
Друзья бросились к чехлу.
Внутри была горка черепков. От того самого кувшина.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.