Эфиоп Ивана Грозного
Аннотация
Наш современник приходит в себя в теле пятнадцатилетнего подростка. Чужое тело, чужое имя, чужой век. Он — чужестранец, найденный в степи, без памяти о том, кто он и откуда. Русь. 1540 год.
На престоле — малолетний Иван Васильевич. Мальчик-государь, за спиной которого дерутся за власть боярские кланы. Шуйские, Бельские, Глинские — они грызутся за регентство, за казну, за право говорить от имени государя. Смутные времена. Земля не знает, чьей она будет завтра, а люди — кому служить, чтобы выжить.
И в этот кипящий котёл попадает он — человек из будущего, в теле юнца, которого никто не ждёт и которому никто не рад. Ни имени, ни рода, ни заступника. Только голова на плечах — и знание того, чем всё это кончится.
Автор: Эдуард Тен
На престоле — малолетний Иван Васильевич. Мальчик-государь, за спиной которого дерутся за власть боярские кланы. Шуйские, Бельские, Глинские — они грызутся за регентство, за казну, за право говорить от имени государя. Смутные времена. Земля не знает, чьей она будет завтра, а люди — кому служить, чтобы выжить.
И в этот кипящий котёл попадает он — человек из будущего, в теле юнца, которого никто не ждёт и которому никто не рад. Ни имени, ни рода, ни заступника. Только голова на плечах — и знание того, чем всё это кончится.
Автор: Эдуард Тен
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Автомобиль шёл со скоростью не больше разрешённых девяноста километров в час. Езда ночью — сплошное удовольствие. Свернув с кольцевой на второстепенную дорогу, я начал выворачивать руль, как вдруг краем глаза заметил несущуюся с огромной скоростью легковушку. Её фары ослепили меня. Единственная мысль, успевшая мелькнуть в голове: «Не успею…»
Последовал удар, и я провалился в темноту.
— Кто я? Александр Владимирович Сотников. Тридцать три года. Числюсь журналистом-международником, специализация — восточные страны. Закончил военный университет, факультет востоковедения. Кстати, мой отец, Владимир Николаевич Сотников, окончил это же учебное заведение, которое раньше называлось Военным институтом, восточный факультет. Моя мать — сирийка Азза Багдади. В молодости — бунтарка и атеистка, ярая прозападница. Её отец, мой дед, высокопоставленный военный, от греха подальше отправил её учиться сначала в Германию, потом в Англию. К несчастью моего отца (или к счастью?), они познакомились на одном из международных симпозиумов и провели неделю в Париже, что, естественно, закончилось большой и крепкой любовью. Через год, после долгих согласований, отцу разрешили сочетаться законным браком с девицей Аззой Багдади, которая должна была вот-вот родить. Это и произошло через десять дней после свадьбы. Родилась моя старшая сестра Элия. Через пять лет родился я. Отец с матерью часто бывали в командировках, и нашим воспитанием занимались дед и бабушка по отцовской линии: Николай Владимирович Сотников, полковник КГБ, потом ФСБ, и Мария Анатольевна Сотникова, в девичестве Стрельникова, учительница литературы и русского языка. Дед особо не давил на меня, а исподволь формировал мой характер. Учился я в обычной школе. В пятнадцать лет дед повёз меня на смотрины к тренеру по современному пятиборью. Верховая езда, фехтование, плавание, бег и стрельба из пистолета. Тренер внимательно осмотрел меня и, кивнув, согласился взять. Я серьёзно увлёкся пятиборьем и за три года тренировок выполнил норматив кандидата в мастера спорта, а также занял пятое место на чемпионате России. После окончания школы поступил в Военный университет, и стало не до занятий спортом. Учёба мне давалась относительно легко. Основательное знание арабского и английского позволяло сосредоточиться на других предметах, которых было больше десятка. Не буду перечислять их. Скажу только, что из тридцати человек в группе после первого курса осталось двадцать один. После окончания университета начал свою журналистскую деятельность в одной из стран аравийского полуострова, потом война в Сирии, в которой пришлось принять активное участие. Спасение родных мамы. Дед погиб, бабушку и сестру мамы удалось вывезти в Россию. Работа в Йемене, ОАЭ и Бахрейне. Награждён двумя орденами мужества, получил звание капитана. Я служил на благо своей страны и вот такая нелепость.
Очнулся я от того, что во рту распухший язык стал словно деревяшка. Невыносимое чувство, будто тело находится под лучами, как в солярии, и при этом — полная неподвижность. Сил открыть глаза или пошевелиться не было совершенно. В голове брызнула мысль: я горю в своём авто после столкновения. Но, к моему облегчению, я не чувствовал ни запаха гари, ни каких-то технических запахов. После этих умозаключений до меня дошло: я мыслю, о чём-то размышляю. Значит, я живой?!
Караван медленно двигался по выжженной степи. Августовское солнце было не таким жарким, как июльское, но палило также нещадно, заставляя всё живое прятаться в норах и щелях. Боярин Иван Пронин возвращался из Казани с караваном из двадцати телег в сопровождении полусотни конных поместных дворян и боевых холопов. Также в караване шли пятьдесят три человека, выкупленных из рабства. Из них тридцать шесть — мужского пола, остальные — женщины и дети.
Южные рубежи Московского царства превратились в безлюдную пустошь из-за непрекращающихся набегов крымских и казанских татар. Эти нашествия стали настоящим бичом государства, однако сил для решительного отпора захватчикам у Москвы не было. Ситуация усугубилась со смертью Василия III и восшествием на престол трёхлетнего Ивана IV при регентском совете и опеке. Вокруг малолетнего государя развернулась беспощадная борьба за влияние и власть. Этой борьбой двигали отнюдь не государственные интересы, а жажда личного обогащения и укрепления собственной власти. В ход шло всё: от интриг и подкупа до прямых расправ. Борьба велась без правил и договорённостей — любой ценой, любыми средствами. Боярин Иван Пронин старался жить сам по себе, не примыкая напрямую ни к одной из борющихся партий. Но с его средствами и влиянием вести самостоятельную политику было невозможно. Он больше склонялся к партии митрополита Даниила и дьяка Мишурина — активных деятелей при Василии III и Елене Глинской, сторонников централизованной власти. Однако год назад Елена Глинская умерла, и митрополита с дьяком немедленно сослали в отдалённые монастыри, а любимца Глинской, Оболенского, братья Шуйские просто отстранили. Вот и ломал голову Иван Пронин, как жить ему дальше.
Совсем недавно он выполнил одно из последних поручений митрополита: тайно съездил в Казань и передал послание визирю Сафа-Гирея, Кабиру-Али. Что в нём было написано, Иван не знал и знать не хотел — не его это было дело. Поручение исполнил — и теперь возвращался домой, в Москву, с тревогой ожидая, что там творилось за время его отсутствия.
По пути Иван выкупал русских пленников из рабства — на деньги, что выделил ему митрополит. Караван тянулся медленно, шаг за шагом, но Пронин не торопил его: спешить теперь было некуда и незачем.
— Слышь, боярин, вона гляди — стервятники кружат и на землю садятся. Никак добычу учуяли, — отвлёк от мыслей Ивана казак Матвей.
Пронин нанял в охрану трёх вольных казаков. Один из них, Матвей Сова, подъехал к телеге, в которой ехал боярин.
— Ну и что с того? — ответил страдающий от жары Пронин.
— Поеду, гляну, что там и как, — неопределённо ответил Матвей.
— Езжай, ежели не лень, — равнодушно ответил Пронин.
Матвей развернул своего степного конька и запылил в указанную сторону вместе с Охримом, его товарищем. Вскоре они приблизились к месту, где кучковались стервятники.
— Глянь, Матвей, человек кажись, — сказал Охрим, вглядываясь в еле заметную тёмную точку.
— Неужто видишь? — удивился Матвей.
— Точно говорю, человек. Только уж больно мал, — ответил Охрим, напряжённо всматриваясь.
Через десять минут и Матвей увидел лежащего на земле человека — вернее, подростка. Слегка дав пятками по бокам лошадей, они подъехали к лежащему подростку в грязной, пропотевшей одежде и коротких кожаных сапожках.
— Живой ли? — спросил Охрим.
Матвей соскочил с лошади, осторожно подошёл к телу и, став на одно колено, перевернул его. Лицо с восточными чертами, копна грязных, слегка вьющихся чёрных волос. Потрескавшиеся губы, прилипшие к левой щеке песчинки и пыль. Пощупав жилу на шее, Матвей уловил слабые толчки — еле заметные.
— Живой кажись. Ну-ка, дай бурдюк… — сказал он Охриму, и тот бросил ему небольшой кожаный бурдюк с водой.
Матвей приподнял голову подростка и тонкой струйкой накапал ему на губы воды. Сначала реакции не было, но буквально через несколько секунд губы открылись, и подросток с большим трудом глотнул. Потом ещё и ещё. После пятого глотка он поперхнулся и закашлялся. Матвей перевернул его на бок.
Я лежал на животе, уткнувшись лицом в землю. Очередная волна темноты накрыла меня, спасая от мучительной жажды и палящего солнца. Если я и приходил в себя, то лишь для того, чтобы после краткого осознания понять: ничего не изменилось.
Неожиданно сквозь плотную вату в ушах мне послышались голоса. Почувствовал, как меня переворачивают на спину, — и о чудо! Я ощутил на своих губах капли воды. Мысли исчезли. Осталась только вода — и она была реальна.
С огромным трудом разлепил губы. Первый глоток дался с треском и болью, будто горло разрывалось изнутри. Но я сделал его. Потом второй, третий… Тело парализовало от страха, что сейчас всё исчезнет, что волшебный сон растает, и я снова останусь один в этой раскалённой пустоте. Я торопился, глотал жадно, захлёбываясь, — и вода попала в дыхательное горло. Кашель буквально разорвал мне его. Боль схватила гортань, спазм скрутил всё тело, и я наконец пришёл в себя.
С трудом разлепил веки. Надо мной нависло бородатое лицо — карие глаза внимательно следили за каждым моим движением.
— Эй, ты кто, малец? — спросил бородач.
— Малец? — не сразу сообразил я.
— Ты слышишь меня? — с нажимом повторил он.
До меня медленно доходило: говорили на русском. Но не на том, к которому я привык, — на старорусском. Непривычное произношение, чужой выговор.
— Слышь, Матвей, по всему видать — не русский, не понимает тебя, — раздался второй голос. Надо мной склонился ещё один человек. — Челом не наш. И на крымчака не похож, и на татарина казанского не смахивает.
— Кто ты? — обратился второй ко мне на татарском.
Вопрос прозвучал на тюркском наречии, которое я понимал плохо, но всё же понимал. Решил пока промолчать и отрицательно покачал головой. Знание русского скрыл, дожидаясь дальнейших событий. Куда меня занесло — оставалось совершенно непонятно.
Матвей сел на лошадь и обернулся ко второму:
— Охрим, подай мальца.
Охрим, приподняв меня на руках, передал Матвею. Тут меня настигло очередное потрясение: я — мужик ростом сто восемьдесят сантиметров и весом восемьдесят три килограмма — оказался в тельце, которое Охрим без всякого труда поднял и передал Матвею. Тот усадил меня боком перед собой и тронул лошадь.
Потрясённый вновь открывшимися обстоятельствами своего нынешнего положения, я не стал мучить себя бесплодными размышлениями, а просто закрыл глаза и отключился.
Догнав караван, Матвей уложил мальца в одну из телег, наказал хмурой женщине приглядывать за найдёнышем и оставил кожаную флягу с водой. Затем подъехал к телеге боярина.
— Никак нашли кого? — поинтересовался Пронин.
— Нашли, — ответил Матвей. — Малец лет четырнадцати. Не русский и по-нашему не разумеет. Но и не татарин. Ликом на арамейца похож. Вроде целый, только обезводил совсем.
— Ну и на кой он нам? — спросил Пронин.
— Не по-человече как-то бросить, — тихо сказал Матвей. — Да и не так прост этот малец, — задумчиво добавил он.
— С чего ты так думаешь? — заинтересовался Пронин.
— Вишь ли, боярин, одёжа на нём не простая. Понятное дело, грязная да замызганная, но рубаха и штаны из шёлка. А много ли люда может иметь такую одёжу? — Матвей вопросительно посмотрел на Пронина.
— В шелка одет, говоришь? Ты вот что, Матвей, присмотри за этим найдёнышем. Мало ли чего.
— Присмотрю, боярин.
Матвей отъехал от телеги и направился к месту, где разместил спасённого. У телеги он застал Охрима и Сулиму — третьего из их компании.
— На кой он нам? — спросил Сулима у Матвея.
— Да не нам, а боярину на развод, — усмехнулся Охрим. — Глянь, какой жилистый. Подрастёт — будет девок дворовых осеменять. Задарма челядин боярину.
— Да не прост малец этот, — задумчиво протянул Сулима.
— А чего с ним не так? — поинтересовался Охрим.
— Ты глянь, во что одет малец, — указал глазами Сулима.
— Молодец, Сулима, сразу заприметил, — похвалил Матвей своего дружка.
Я очнулся от очередного толчка телеги. Скрип колёс и постоянные толчки уже не так сильно раздражали. Я уже дважды прикладывался к оставленной мне кожаной фляге, и живительная влага возвращала меня к жизни. Вода во фляге была тёплой и отвратительной на вкус, но мне казалась самой вкусной — лучшего и желать было нельзя. Солнце стало садиться, и жара начала спадать. Лёжа с закрытыми глазами, я чувствовал на себе взгляды говоривших всадников. В целом их речь была мне понятна. Пока я ехал лёжа в телеге, успел бегло осмотреть окружающее меня пространство.
Телега оказалась полным убожеством: около двух с половиной метров в длину и полутора в ширину, целиком сколоченная из дерева. Сидевшая в ней женщина была одета в какое-то рубище. Неопрятная и грязная, она выделялась окаменевшим, загорелым лицом.
Мои спасители, всадники, носили холщовые рубахи, свободные шаровары и сапоги из сыромятной кожи. Поверх рубах были накинуты халаты непонятного покроя, подпоясанные ремнями. На поясах висели сабли и кинжалы. У одного к луке седла был приторочен колчан со стрелами и короткий лук в чехле, у другого — что-то громоздкое, напоминающее фитильную пищаль. Головы венчали папахи.
Все они были загорелыми до черноты, и лишь белые полосы на теле, шее и кистях рук резко контрастировали с загоревшей кожей. Внешне они походили на казаков. Остальные всадники также были вооружены саблями и копьями, с притороченными луками и колчанами, но их одежда отличалась от казачьей. В такую жару находиться в полном снаряжении было невыносимо, поэтому они ограничились рубахами и легкими матерчатыми накидками, а головы прикрыли шапками. Сабли имелись у всех без исключения.
Обоз охраняло не больше пяти десятков воинов. К вечеру караван добрался до мелкой речушки шириной не более пяти шагов. По обоим берегам зеленела трава, и уставшие путники решили разбить лагерь.
Покачиваясь от слабости, я прошёл дальше по течению. Раздевшись, лёг в воду и ощутил несравненное блаженство, изредка делая глоток. Хорошенько отмокнув, замочил одежду и принялся рассматривать доступные части тела.
Руки и ноги подростка — похудевшие, но жилистые, на ладонях заметны мозоли. Кожа смуглая, но не сильно, словно покрытая лёгким загаром. Чёрные волосы до плеч, не кудрявые, а с лёгкой волнистостью. Я медленно провёл руками по лицу: прямой нос, большие глаза с длинными ресницами, немного полные губы, выраженный подбородок. Зубы все на месте.
Судя по всему, я попал в тело подростка лет четырнадцати, пятнадцати, плюс-минус год. Сжал и разжал кулаки — чувствовалась тренированность рук и ног. Просто сейчас я был ослаблен обезвоживанием и голодом.
Чувство притуплённости голода пропало моментально, когда я почуял запах пищи, готовившейся в трёх котлах. Надев сырую одежду, я вернулся к телеге, в которой ехал. Ко мне подошёл Матвей с деревянной тарелкой жидкой каши и куском сухой лепёшки. Увидев меня, он протянул тарелку:
— На, ешь, найдёныш.
Я склонился в лёгком поклоне и взял чашку. С трудом сдерживаясь, чтобы не смести кашу одним заходом, стал есть медленно, тщательно следя за тем, как она проваливается в желудок. Понимая, что после длительного голодания не стоит заталкивать в себя много и сразу, я ел осторожно.
После ужина я сходил к речке, помыл чашку и сел, прислонившись к колесу. Думать ни о чём не хотелось. Полудрёма навалилась сама собой.
— Эй, найдёныш, иди к нам, — позвал меня Охрим.
Все три казака сидели у маленького костерка и кипятили воду в котелке. Дрова возили с собой: в степи топливо было в дефиците — приходилось использовать и кизяк, сухие отходы жизнедеятельности вьючных животных.
Я сделал вид, что не понимаю, и лишь после повторных знаков подошёл к компании казаков и сел рядом.
Матвей налил в деревянную чашку напиток и протянул мне. Я с лёгким поклоном принял чашу и пригубил горячий напиток. Явно травяной настой. Чувствовалась отдушка чабреца, душицы и иван-чая.
— Ишь ты, с вежеством малец. Точно из знатных будет. И не робеет ни перед кем, и страха, по всему, не ведает. Ты глянь, Матвей, как смотрит. Точно мы у него в охране служим.
Матвей, слушая Охрима, внимательно рассматривал меня. Потом, указав на себя, сказал:
— Я Матвей. Ты?..
Выдержав паузу, я ответил:
— Искандер.
— Откуда ты, Искандер? — спросил Охрим на татарском.
Я сделал вид, что обдумываю очередной вопрос, и, попросив у Матвея кинжал, нарисовал на земле очертания Северной Африки.
— Эфиопия. Адал, — указал я на территорию за Эфиопией. — Я жить там, — сказал я на татарском.
— Эфиоп, значит, — почесал затылок Охрим. — Эко тебя занесло, Искандер. Слышь, Матвей, а где это Эфиопия?
— Да я откуда знаю. Наверно, где Туретчина, только дальше на юг.
— Ладно, поздно уже. Возьми, — Матвей протянул свёрток плотной материи. — Укройся.
Я взял сверток и вернулся к телеге. Завернулся в рогожу и лег под телегу и сразу провалился в сон.
Поделится в соц.сетях
