(не) Просто безбашенный
Аннотация
Июнь сорок первого. Удар немецкого приклада – и девятнадцатилетний срочник встаёт с песка с чужой памятью и чужим боевым опытом. Позади разгромленная дивизия, вокруг немецкий тыл. Впереди болота, облавы и одна надежда – крепость, где ещё держатся наши. Дойти до неё сможет только безбашенный.
Все происходящие в книге события и герои вымышлены. Любые совпадения с реальными личностями случайны.
Автор: Максим Арх
Цикл: (не) Просто безбашенный
Все происходящие в книге события и герои вымышлены. Любые совпадения с реальными личностями случайны.
Автор: Максим Арх
Цикл: (не) Просто безбашенный
Ознакомительный фрагмент
Пролог
Кричали так, что закладывало уши.
Очнулся от боли, падая лицом вперёд. Обрушился грудью на песок, и тот набился в рот, впитывая скопившуюся кровь. Голова загудела как колокол.
Что было до этого, я не помнил. Вокруг стоял надрывный, срывающийся на хрип крик, и слов в нём не было, потому что слов у тех, кто кричал, уже не осталось.
Я лежал, никак не мог сообразить зачем этот крик и откуда он берётся. Потом кто-то ударил мне ногой под рёбра. Воздух из лёгких вышибло разом, до последней капли. Рот ещё больше наполнился песком, и я понял, что один из голосов, похожих больше на хрипы, принадлежит мне.
– Iwan! Schwein! – истерично выкрикнул кто-то над самой головой и тут же нервно и радостно захохотал.
Сапог ударил снова, на этот раз в плечо. По голове не попал, и я закрыл её руками, понимая, куда целится нападавший.
Вокруг опять закричали, разом, на разные голоса. И в этом хоре отчаяния я различал то стон боли, то бессвязную молитву, то возбуждённую немецкую речь, какая бывает у людей, занятых любимым делом.
В следующее мгновение сухо треснул выстрел. Кто-то тяжело упал, и крик, который только что был, оборвался на середине.
Я, наконец, сумел приоткрыть глаза. В правый уже, вероятно, давно попала грязь, он слезился. Но левым я увидел всё, что происходит вокруг.
И представшая перед глазами картина потрясла.
«Съёмки? Учения? Бред? – пронеслась в голове первая мысль, но последовавшая за ней другая задала вопрос, поставивший разум в тупик: – Тогда откуда такая боль? Почему меня избивают? И почему бьют людей вокруг – по-настоящему бьют?!»
Голова не соображала, и ни на один вопрос ответа не находилось.
Поморгал и вновь огляделся: рыжий песок, сапоги с широкими голенищами, латунные гильзы, небо, чересчур синее и чистое для того, что творилось под ним.
Немцы (а это были именно немцы, одетые в военную форму) не спешили. Они били и разглядывали нас, переговариваясь и посмеиваясь. Щуплый солдат в очках ходил между лежащими с фотоаппаратом и выбирал, откуда лучше снять.
Мне хватило мгновения, чтобы понять: здесь они хозяева положения, а мы для них никто.
Чья-то влажная горячая ладонь вцепилась мне в плечо.
– Ванька, лежи, – хрипло зашептали у самого уха. – Не дёргайся, а то пристрелят.
«Ванька? Кто такой Ванька?»
Мысль мелькнула и пропала, потому что справа закричала женщина.
Я повернул голову. Среди лежавших красноармейцев была женщина, которую в этой мешанине легко было принять за мужчину: гимнастёрка, санитарная сумка на боку и испачканное лицо. Пилотка слетела, тёмные волосы рассыпались по плечам, и немцы, разглядев их, на мгновение замерли. Но лишь для того, чтобы почти сразу взреветь от восторга.
– Frau!
– Eine Frau!
Двое схватили её за ворот и за волосы, а третий, гогоча, рванул на ней гимнастёрку, и в прорехе мелькнуло белое плечо. Она отбивалась, плакала и снова кричала, а немцы передразнивали её голос и подталкивали друг друга локтями.
Здоровяк, в форме бойца РККА, с окровавленной рукой рванулся ей на помощь, но его сразу свалили ударом сапога в живот и принялись бить.
Досталось и остальным. Раненых били прикладами не разбирая, кто жив, а кто уже нет. Седой мужчина (судя по малиновым с чёрной окантовкой петлицам и двум кубарям на них – политрук), с перебинтованной головой, лежавший рядом, после очередного удара перестал шевелиться. Рядом щёлкнул фотоаппарат.
Тут ещё один плечистый боец, с разбитым ртом, поднялся и еле-еле стоя на ногах хрипло, на весь берег, крикнул:
– Давай один на один! Слышишь, гад? Один на один!
Два МП-40 рявкнули почти разом. Красноармеец сел, удивлённо посмотрел на свою грудь и завалился на бок, а стрелявшие переглянулись и одновременно захохотали, скорчив рожи. Щуплый в очках присел перед убитым на корточки, навёл аппарат и щёлкнул.
– Мы пленные! Мы же сдались! – закричал тонкий, сорванный голос у самой воды: – С нами так нельзя!
И в этом крике была такая безнадёжная детская обида, что у меня свело скулы. Смех вспыхнул ещё громче.
А дальше я не слышал уже ничего, кроме собственного пульса. Мысль пришла сама, на автомате: «Два конвоира у воды только что стреляли, значит, сейчас магазины у них пусты. Один уже вынул пустой, вставил новый и дёрнул затвор с сухим щелчком. А второй, чертыхаясь, возился с магазином, который не лез в гнездо».
Сейчас было самое время остановить эту вакханалию.
Остальные пятеро стояли ко мне спиной, и всё их внимание принадлежало женщине. До ближайшего конвоира было четыре метра. Песок мокрый, плотный и по идее бежать по нему удобно. И хотя ноги болели, одного рывка должно было хватить. А если нет, то какая разница… – второго скорее всего не будет.
И, собрав волю в кулак, рванул вперёд, распрямляясь как пружина.
Первый успел лишь повернуть ко мне удивлённое и совсем мальчишеское лицо, когда ребро ладони ударило ему в горло.
Хрящ хрустнул под ладонью, и противник захрипел, опускаясь на колени…
В то же мгновение его МП-40 оказался у меня в руках. Но ремень остался у немца на шее, и тот, хрипя, вцепился в него обеими руками. Пришлось сдёрнуть ремень через голову вместе с каской, и на это ушло половина долгой секунды. Левой перехватил оружие за приёмник, помня что за сам магазин МП-40 держать нельзя – перекосит подачу.
Второй, увидев это, бросил так и не вставший на место магазин и потянулся к кобуре, но я ударил его в висок всей тяжестью оружия. Он тоже повалился на песок, присоединившись к корчащемуся первому.
Дальше рассчитывать на то, что меня не заметят, уже не приходилось.
Пятеро обернулись почти разом.
Ближайший – красномордый с бычьей шеей и с закатанными рукавами – успел среагировать и ударил мне прикладом в грудь.
От боли я согнулся, и пистолет-пулемёт чуть не вылетел у меня из рук. В глазах потемнело, и сквозь эту темноту я видел, как двое за спиной красномордого вскидывают винтовки.
Но разгибаться не стал. Ушёл в перекат, на бок, вцепился в ремень здоровяка и рванул на себя. Тот был тяжёлый, но инерция сделала своё дело: рухнул сверху и накрыл меня как щит.
Две винтовки хлопнули почти одновременно одна за другой. Его тело дважды дёрнулось. Пули вошли красномордому в спину под углом, и не смотря на его полноту, пробив насквозь вышли через бок ударив в песок совсем рядом. Тот охнул и обмяк, продолжая придавливать меня.
– Karl! – заорал один из стрелявших, и оба замерли с винтовками у плеча, вероятно осознав что попали в своего.
Их растерянность была мне только на руку. Резким движением я выкатился из-под него на бок – увеличивая обзор, и дал длинную очередь. МП-40 «строчил» размеренно и неторопливо, как швейная машинка, а потому вести такую стрельбу было легко.
Те двое, что стреляли, не успев даже передёрнуть затворы, упали. Очередь прошла по ним от бедра к груди.
Фотограф, стоявший рядом с ними, успел только открыть от изумления рот, и тут же упал, потому что вторая очередь этот рот ему закрыла. Аппарат на ремешке ударил его по груди и лёг рядом в песок.
Рядом, в двух шагах, другой немец оседал на песок. Тёмная и густая кровь шла у него из-под рёбер, рука с оружием качнулась в мою сторону – и безвольно упала: сил на выстрел у него уже не осталось.
Тот, кто хотел убивать, сам оказался убитым.
Выстрелы стихли, и стало так тихо. Так тихо, что зазвенело в ушах. Только река по-прежнему плескалась о берег, ровно и равнодушно, как будто на её пляже только что ничего не произошло. И от этого делалось жутко.
В воздухе витал отчётливый запах крови, к которому я за всю свою жизнь никак не мог привыкнуть.
Сменил магазин, взяв полный у ближайшего убитого, и обошёл всех семерых подонков, дав каждому по контрольному выстрелу в голову.
Огляделся, и больше не заметив противников, устало опустил оружие.
Что-то тёплое текло по подбородку. Провёл ладонью по лицу и нащупал вздувшуюся скулу и рассечённую губу: значит, меня ударили ещё до того, как я очнулся.
Избитые и раненые красноармейцы медленно и с трудом начали подниматься. Их было не более десяти человек. При этом многие удивлённо смотрели на меня, но никто не решался ничего сказать или подойти.
Только глаза – круглые, мокрые и недоверчивые.
Женщина сидела на песке, запахнув порванную гимнастёрку обеими руками, и смотрела туда, где песок темнел от крови.
Мелкий мужик с беспокойными глазами, тот самый, что шептал мне в ухо, стоял в двух шагах.
– Ванька, – тихо сказал он. – Ты это чего… ты откуда так умеешь?
Отвечать мне было нечего, да и рот у меня был полон крови с песком. А потому я просто неопределённо пожал плечами.
В следующую секунду ноги отказали без предупреждения, и я опустился на песок прямо там, где стоял, а МП-40 упал рядом.
Я смотрел на свои руки. Они лежали на коленях ладонями вверх – тонкие, с длинными пальцами, с ссадинами на костяшках – чужими ссадинами, потому что я не помнил, что в последние дни разбивал руки в кровь. Да дело не только в ссадинах – это было бы полбеды. Просто руки у меня были не моими.
Я сидел, смотрел на них и не понимал: кто я?
Поделится в соц.сетях
