Сомов. В окружении.
Аннотация
Семь лет без ног, а теперь я снова шагаю по земле. Молодой и здоровый.
Только земля эта — под немцами, и на дворе сорок первый.
По документам я рядовой Николай Сомов, приписник с разбитого эшелона. По опыту — капитан, которому уже приходилось возвращаться с войны. Теперь придётся возвращаться из окружения. Желательно со всеми, кто решил пойти за мной.
Впереди немецкие заслоны. Позади горит дорога. В руках трофейный автомат, рядом несколько бойцов, а до своих ещё топать и топать. Можно прятаться по лесам, обходить патрули и беречь каждый патрон.
Можно, но у немцев тут слишком уютно устроились штабы. Слишком спокойно идут обозы. Слишком уверенно чувствуют себя те, кто пришёл на нашу землю.
Придётся устроить небольшую суету.
Авторы: Смолин Павел, Слава Лунич
Цикл: Сомов
Только земля эта — под немцами, и на дворе сорок первый.
По документам я рядовой Николай Сомов, приписник с разбитого эшелона. По опыту — капитан, которому уже приходилось возвращаться с войны. Теперь придётся возвращаться из окружения. Желательно со всеми, кто решил пойти за мной.
Впереди немецкие заслоны. Позади горит дорога. В руках трофейный автомат, рядом несколько бойцов, а до своих ещё топать и топать. Можно прятаться по лесам, обходить патрули и беречь каждый патрон.
Можно, но у немцев тут слишком уютно устроились штабы. Слишком спокойно идут обозы. Слишком уверенно чувствуют себя те, кто пришёл на нашу землю.
Придётся устроить небольшую суету.
Авторы: Смолин Павел, Слава Лунич
Цикл: Сомов
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Утро начиналось с ног.
Я садился на кровати и растирал культи. Потом чехлы, силикон, гильзы, замки. Левый протез вставал с первого раза, правый капризничал: за семь лет мы с ним так и не договорились. Культя за ночь отекала, и гильзу приходилось уговаривать. Слова использовал короткие и по большей части нецензурные.
Потом ванная, кофе, окно.
За окном стоял февраль. По двору тётка волокла санки с пацаном, тот орал так, что звенели стёкла. Я салютнул ему чашкой: правильно, боец - обстановка того заслуживает.
В девять сел за компьютер. Работал я консультантом в охранной конторе: писал инструкции. «Действия сотрудника при срабатывании тревожной сигнализации». Сотрудник Михалыч при срабатывании чего угодно действовал одинаково: вздрагивал и ронял кроссворд. Инструкция ему была нужна, как мне коньки.
К одиннадцати спина потребовала перерыв. Я сполз на пол и отжался полсотни раз, в два подхода. Ноги для этого не нужны. Руки, спина и злость. С этим набором жить можно, проверено.
В обед позвонил Костя.
— Товарищ капитан, живой?
— Частично.
— Как сам? Чем занят?
— Пишу инструкции. Вчера научил охрану склада отличать настоящий пожар от учебного.
— И как отличать?
— По дыму, Костян. По наличию дыма.
Он заржал.
— В субботу у Седого на даче отмечаем двадцать лет отряду. Все наши. Баня, шашлык. Ты едешь.
— Это вопрос?
— Это приказ. Витёк за тобой заедет в десять.
Я посмотрел на протезы. Они стояли у стены и в баню не хотели.
— Ладно. Только не в десять, а в одиннадцать – мне час себя собирать.
Костян заржал второй раз и отключился. Он ржал всегда, двадцать лет подряд, даже там, где это неуместно. Особенно там. В две тысячи восемнадцатом, когда меня грузили в вертушку по частям, он бежал рядом с носилками и орал, что теперь я обязан ему пиво, потому что он выиграл спор: я всё-таки нашёл ту растяжку раньше сапёров.
Вечером я собрал сумку. Сменка, полотенце. Подумал и положил фляжку. Посидел, посмотрел на неё и убрал: врач сказал «нельзя». С ним мы спорили дважды, и оба раза я проиграл.
Перед сном снял протезы и поставил у стены. Отсутствующие ноги ныли. Семь лет каждый вечер.
Сердце прихватило в третьем часу ночи - в грудь изнутри упёрлось что-то тупое и начало расти. Я сел. Таблетки лежали на кухне, телефон заряжался там же. Всё в одном месте, и всё не там, где я.
Протезы стояли у стены.
Я сполз на пол и пополз. Локти, культи, локти. До двери. До середины коридора. Тупое ощущение в груди выросло до потолка и село на меня сверху.
«Обидно», - успел подумать я. – «В субботу же шашлык».
2
Первым я услышал звук: рёв, треск, свист — всё разом, отовсюду. Потом жар по левой щеке. Затем крик прямо в ухо, длинный, без слов.
Я открыл глаза.
Надо мной горела дощатая крыша, и огонь бежал по ней волной от края к краю. Пахло керосином, палёной шерстью и кровью.
Я дёрнулся встать. Не вышло: поперёк ног лежала доска от рухнувших нар, на ней мешки.
Ниже колена, там, где семь лет ничего не было, болело. Давило, ныло, отзывалось на каждый вдох. Я пошевелил пальцами. В сапогах, которых у меня не было, задвигались пальцы, которых у меня тоже не могло быть.
Рядом на нарах лежал парень. Он не проснулся и уже не собирался: под лопаткой у него торчала щепа в ладонь длиной, и доски вокруг были тёмные и мокрые.
По вагону метались люди в исподнем и в гимнастёрках. Кто-то тянул из-под завала сундучок, упираясь ногой в чужую спину. Мужик постарше стоял на коленях лицом в угол, и губы у него быстро-быстро шевелились . Трое дергали дверь. Она не поддавалась: вагон повело, полоз сошёл с направляющей. Это я сообразил потом.
Мимо на четвереньках прополз парень с чёрным от копоти лицом и белыми глазами. У стены сидел ещё один и таращился туда, где когда-то была левая рука. Понимаю его.
Снаружи снова начал нарастать вой. Тонкий, на одной ноте, всё ниже и ближе.
Я упёрся ладонями в доску и рванул. Доска приподнялась, мешки съехали в сторону. Ноги освободились — обе целые, обе в сапогах. Раздумывать было некогда.
— С дороги! — крикнул я тем, что тянули дверь, и сам не узнал голос.
Молодой, звонкий, чужой.
Вой снаружи усилился. Рвануло рядом справа. Вагон подпрыгнул, меня швырнуло на мешки. Сверху посыпались горящие щепки. Крик у двери оборвался.
В стене, там, где сидел парень без руки, теперь был пролом. Парня не было. Туда светило солнце, пыль в луче медленно оседала.
Меня сгребли за шиворот. Как он подошёл, я не услышал. Со мной такое случалось редко.
— Колька! Живой?
Мужик. Скуластый, тёмный от загара, лет тридцати. Все вокруг орали или молились, а этот спрашивал по делу.
— Живой, — сказал я.
— Ходить можешь?
Я мог. Господи, я мог.
— Могу.
— Тогда пошли.
Он повернулся к молящемуся, взял его за ворот и поставил на ноги. Кивнул на пролом. Мужик пошёл. Потом скуластый толкнул туда меня, сам вывалился следом. Уже снаружи в траве до меня дошло, что доску с моих ног снимал не только я. С той стороны её держал он.
3
Снаружи было летнее росистое утро.
Эшелон горел в шести местах. Паровоз лежал под откосом на боку и парил. Вдоль насыпи бежали, ползли и лежали люди: кто вжавшись в землю, а кто уже навсегда.
Три самолета неторопливо разворачивались за лесом по дуге. Угловатые, с изломом крыла, неубранными шасси в обтекателях. Что это за машины, я вспоминать не стал. Это потом. Если будет «потом».
Люди бежали по прямой вдоль путей в открытую, туда же, куда смотрел заходящий на боевой курс самолёт.
— Стой! — заорал я. — От насыпи! В лес! Бегом в лес, вашу мать!
Голос у этого тела был что надо: командный, с металлом. Ближние услышали. Кто-то послушался сразу, кто-то заметался.
— В лес, я сказал! Не вдоль путей – от них! Ну!!!
Я схватил за плечо ближайшего — совсем пацан, губы трясутся — развернул мордой на опушку и толкнул:
— Туда. Не оглядываться.
Побежали. Скуластый оказался рядом, чуть сзади и справа, будто всегда там был.
До леса было метров двести некошеного луга, и я бежал.
Я! Бежал!
Толчок, полёт, толчок. Роса летела с травы мне на колени. Лёгкие набирали воздух вёдрами и просили ещё. Семь лет я по ночам видел, как бегу, и просыпался от боли в ногах, которых нет. Сейчас боль была настоящая, в боку, от бега.
Сзади завыло.
— Не ложиться! — крикнул я, не оборачиваясь. — До леса!
Очередь прошла слева: по лугу вспухла и рассыпалась строчка фонтанчиков, коротко вскрикнул человек. Вой перешёл в рёв, тень мазнула по траве, и самолёт ушёл вверх, покачивая крыльями. На второй машине стрелок дал очередь по горящим вагонам. Просто так. Чтобы было.
Опушка приняла нас в орешник. Я пробежал ещё десяток метров вглубь и упал за ствол. Рядом посыпались остальные: сопели, кашляли, кого-то рвало.
Я поднял голову и посчитал. Четырнадцать рядом, ещё сколько-то россыпью дальше по опушке. Из целого эшелона.
Двоих из четырнадцати я посчитал за одного и пересчитал. Нет, двое. Одинаковые: круглые головы, оттопыренные уши, у обоих ссадина, у одного на левой скуле, у другого на правой. Близнецы сидели плечом к плечу и смотрели на горящий эшелон одинаковыми глазами.
Один вдруг вскочил и пошёл обратно на луг. Не близнец, другой, худой и длинный.
— Куда?
— Вещмешок там... У меня в вагоне...
— Сядь.
Он не сел. Я поймал его за ремень и посадил.
— Уйдут самолёты — сходишь. Если будет куда.
Самолёты сделали ещё два круга. Мы лежали. Земля под грудью вздрагивала, с орешника сыпалась труха, и после каждого удара кто-то слева тонко, по-щенячьи, скулил.
На третьем круге бомбы кончились, и они прошлись пулемётами по догорающему составу. Развернулись и ушли на запад. Стало слышно, как трещит огонь и как в лесу голосят птицы.
— Что ж теперь будет? — спросил мужик постарше - тот, что молился в вагоне.
Голос у него был ровный.
— Теперь будет вечер, — пожал я плечами. — Потом ночь. Дальше посмотрим.
Скуластый сел спиной к соседней сосне. Дышал он ровно, как после неспешной прогулки.
— Куришь? — спросил он и протянул кисет.
— Не курю.
Он посмотрел на меня секунды на две дольше, чем нужно. Убрал кисет.
— С утра курил.
— С утра много чего было, — ответил я.
Он хмыкнул и стал сворачивать самокрутку. Руки не дрожали.
4
Обратно к эшелону я повёл сам, и никто не спросил, почему.
— Идём цепью, — инструктировал я. — Смотрим живых. Оружие, вода, жратва — всё собираем. На небо поглядываем: вернутся — сразу в лес, не геройствуем.
Пятнадцать человек. Пацаны по двадцать лет, пара мужиков постарше, все в мятом обмундировании без петлиц или в гражданском. Приписной состав, сборы. Кажется, я начинал понимать, куда попал. Верить пока отказывался.
У эшелона понимание стало нагляднее.
Головные вагоны выгорели до остовов. Средние разметало. Между путями и в кювете лежали те, кто не добежал или не успел проснуться. Я сосчитал до тридцати и бросил.
Живых нашли семерых. Двое могли идти сами, двое — с поддержкой. Ещё трое были тяжёлые, и один из них с пробитым животом посмотрел на меня снизу так, что я понял: до вечера не дотянет, и он это тоже знает.
— Пить, — попросил он.
С животом пить нельзя, но с животом вот таким и в нашей ситуации можно уже всё.
— Дай ему, — кивнул я пацану с флягой.
Он попил, полежал, глядя в небо, и спросил:
— Это что ж... немцы?
— Немцы.
— А говорили — договор... – удивительно спокойно, как про неверный прогноз погоды сказал он и закрыл глаза.
Я оставил с ним молящегося мужика — того, спокойного. Больше тут ничего было не сделать, а посидеть рядом — это тоже дело, я знал по себе.
Над вторым тяжёлым с перебитой голенью возились двое. Хватило меня секунд на десять. Отодвинул обоих, разрезал штанину, глянул. Кость наружу не торчала, уже праздник. Жгут из брючного ремня они накрутили прямо на рану час назад, судя по цвету стопы.
— Кто жгут ставил?
— Я, — сказал курносый парень с цыпками на руках. — А чего, неправильно?
— Как звать?
— Лёнька.
— Правильно, Лёня. Если хочешь, чтобы к вечеру нога отвалилась.
Я перенёс жгут выше на бедро, ослабил, подождал, глядя, как розовеет стопа. Нашёл в караульном вагоне индивидуальный пакет, наложил повязку, прибинтовал ногу к обломку доски. Лёнька сидел рядом на корточках и смотрел на мои руки, не мигая.
— Покажешь потом? — спросил он.
— Покажу. Всем покажу. Пригодится.
Руки делали всё сами, быстро и в правильном порядке, и я поймал на себе взгляд. Молящийся мужик стоял рядом и смотрел не на раненого, а на меня.
— Ловко ты, — одобрил он.
— Санитаром был. До сборов. Как вас зовут?
— Тимофей Ильич, — ответил он.
Старшего эшелона нашли у штабного вагона. Капитан, уже седой, лежал лицом вниз, и спина у него была с тремя рваными ранами. В планшете уцелели списки команд и предписание. Я забрал и то и другое, фамилию капитана прочитал и запомнил - кто-то же должен помнить.
С оружием было тоскливо. Приписников везли к месту сбора налегке, оружие полагалось получать там. С положенного эшелону караула я собрал четыре мосинки, одну с расщеплённым прикладом, подсумки и цинк патронов, чудом не сдетонировавший в огне. Пятую винтовку вынули из-под убитого часового у хвостового вагона. Скуластый взял её себе, качнул, проверил затвор одним движением. Охотник, понял я. Повезло.
Себе я взял ту, что с целым прикладом. Затвор шёл туго, с песочком. Ладно. Разберёмся.
В нагрудном кармане гимнастёрки у меня лежала красноармейская книжка. Я отвернулся, будто по нужде, и открыл.
«Сомов Николай Иванович. 1921 года рождения. Рязанская область».
Мне двадцать лет, и меня зовут Колька Сомов. Седьмую строку в книжке я перечитал трижды, потому что в графе «дата выдачи» стояло: «18 июня 1941 г.».
Я поднял голову. На западе, там, куда мы ехали, над горизонтом стояла стена дыма. Множество пожаров, слившихся в один колоссальный. Оттуда шёл ровный гул. Так звучит фронт.
Брест, подумал я. Двадцать второе июня. Здравствуйте, приехали.
Я отошёл вдоль опушки, будто проверяя подходы, разогнался и пробежал двести метров туда и обратно. Просто так. Ноги работали. Сердце молотило ровно и мощно. Я остановился, упёрся руками в колени — в свои собственные колени — и засмеялся. Тихо, себе под нос.
Один все же услышал.
Скуластый стоял на опушке с винтовкой на плече и долго смотрел на меня. Потом спросил:
— Головой приложило?
— Есть маленько — ниче не помню.
— Оно и видно. — Он помолчал. — Меня Семёном звать. Раз уж ты забыл.
— Коля, — протянул я руку.
Он моргнул, хмыкнул, пожал и пошел к вагонам.
По хмыку было не разобрать, поверил или нет.
За опушкой в низине нашёлся ручей. Я поставил двоих таскать воду, велел собрать все фляги и котелки, какие уцелели, и напоить сначала раненых. Один попытался хлебнуть вне очереди. Я ничего не сказал, просто посмотрел. Он подавился и понёс флягу тяжёлым.
Близнецы таскали воду в паре, как делали, похоже, всё в жизни. Я спросил фамилию у левого.
— Лукашин.
— А брат?
— И брат Лукашин, — удивился левый. — Мы же братья.
— Логично. А различать вас как?
— А зачем? — спросил правый.
Оба смотрели на меня одинаково честно. Я решил, что вопрос подождёт.
Хоронить всех было нельзя: до ночи не управились бы, а ночевать у железной дороги я не собирался. Мы выкопали одну широкую яму у самой опушки и снесли туда тех, кто лежал ближе. Работали молча. Тимофей Ильич сказал над ямой несколько слов так, что все опустили головы. Остальных накрыли, чем нашлось.
Пацаны стояли над засыпанной ямой и не расходились.
— Запомнили, — поторопил я. — И живём дальше. Кто выживет — тот и рассчитается.
Прозвучало проще, чем я хотел. Но лица стали другими, и все разошлись по делам.
К полудню собрали остальное полезное: три фляги, шинельные скатки, мешок сухарей из разбитого вагона, лопату, топор, моток телефонного провода. Пацан с трясущимися губами — его звали Жоркой — нашёл в кювете гармонь и потащил с собой.
— Брось, — скомандовал я.
— Так целая же...
— Брось, сказал. Возьми лучше лопату.
— Так она вон какая тяжёлая...
— Жора, лопата копает окоп. Что копает гармонь?
Он искренне задумался.
— Ничего.
— Вот. Учишься.
Он обиделся, но гармонь положил. И тут же запаниковал, что у него предписание до места сбора, а никакого места сбора теперь нет, и как же он, и кто ему теперь отметит прибытие.
— Никто, — объяснил я. — Билет у нас у всех теперь в одну сторону. Обратный будем выправлять сами.
Жорка заморгал. Семён, проходя мимо с ведром, хмыкнул.
Он за это время сходил к переезду и вернулся. Ходил он так, что я, глядя со стороны, поставил бы ему зачёт по скрытному перемещению не глядя.
— Ну?
— Будка разбита. Путеец убитый. Дорога за переездом — на Кобрин. — Он присел на корточки и разровнял ладонью землю. — По дороге следы. Гусеницы. Свежие, утренние.
— Наши, немцы?
— На гусеницах не написано. — Он поднял глаза. — Широкие.
Широкие. Ну да. Я присел рядом и веточкой по памяти накидал на его расчищенной земле, что у нас есть: железка, переезд, дорога, лес, речка за лесом, если верить карте из капитанского планшета.
— Пойдём так, — сказал я. — От железки сразу в лес, там на восток, дорогу перейдём ночью. Днём по открытому не ходим. Увидел самолёт — стоишь под деревом столбом, не бежишь.
— Кому это ты рассказываешь? — спросил Семён.
— Тебе.
— Я понял, — сказал он и хмыкнул. — Ты репетируешь.
Вот же глаз-алмаз. Я действительно репетировал: через десять минут то же самое надо было сказать двадцати гражданским с пятью винтовками на всех, и сказать так, чтобы они не сели на землю и не заплакали.
Я как раз прикидывал, как делить людей — кому нести раненых, кого в головной дозор, — когда Семён вдруг повернул голову к дороге. Через пару секунд услышал и я.
Со стороны переезда из-за леса донесся дробный треск моторов. Не один — три, может, четыре. Мотоциклы.
И ехали они не с востока.
— Всем в лес, — сказал я негромко. — Раненых поднять. Быстро и молча.
И первым шагнул в орешник.
Поделится в соц.сетях
