Митяй
Аннотация
Мне было пятьдесят. За плечами развал СССР, девяностые, Чечня и смерть под артобстрелом в 2026-м. Теперь мне тринадцать. На дворе 1959 год. А я сирота, потерявший семью в результате взрыва пролежавшего в лесу со времен войны немецкого снаряда и взятый на иждивение молоденькой "тетей" Зиной – сестрой матери из далекого алтайского села.
Ёкарный бабай! И за что мне все это?! Детские разборки, интриги, скандалы, дуэли на заднем дворе школы, надвигающийся с неотвратимостью мировой революции пубертат… Одно утешает – сознание старшины Сереги Пахоменко постепенно сливается с сознанием пионера Митьки Жукова. И что из этого выйдет, как мне кажется, неизвестно даже тому, кто затеял этот дурацкий эксперимент. Ведь должен же быть кто-то виноватый? Не хочу даже допускать мысли, что я – ошибка мироздания, сбой, мать ее, системы.
Автор: Дмитрий Лифановский
Цикл: Митяй
Ёкарный бабай! И за что мне все это?! Детские разборки, интриги, скандалы, дуэли на заднем дворе школы, надвигающийся с неотвратимостью мировой революции пубертат… Одно утешает – сознание старшины Сереги Пахоменко постепенно сливается с сознанием пионера Митьки Жукова. И что из этого выйдет, как мне кажется, неизвестно даже тому, кто затеял этот дурацкий эксперимент. Ведь должен же быть кто-то виноватый? Не хочу даже допускать мысли, что я – ошибка мироздания, сбой, мать ее, системы.
Автор: Дмитрий Лифановский
Цикл: Митяй
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Музыкант, мы сделали его, слышишь? Сделали! — радостно зашипел Малой.
— А то ж, — удовлетворённо хмыкнул я, оскалившись кровожадной усмешкой.
Этот сраный бритиш попил нам немало крови. Последние две недели наша рота несла потери стабильно, изо дня в день, и всегда по одному сценарию. Аккуратная работа снайперской пары, бьющей из серых зон, и быстрый отход. Причём каждый раз использовалась новая лёжка.
Устраивали сафари на наших парней, как в тире. Разведка донесла: зашёл какой-то высокопоставленный хрен из ихних SAS, привёз новые игрушки, обкатывал тактику. Ну вот и дообкатывался, чудило. Я этих контрацептивов натовских ещё пацаном в чеченской зелёнке на ноль множил, когда они там инструкторами при бородачах тёрлись.
Мы пасли его трое суток. Посидели над картой, поползали по серой зоне. Прикинули, где он может появиться в следующий раз, и устроили засаду. Одну перспективную точку взял на себя Морячок с напарником, вторая досталась мне с Женьком.
Жара под тридцать пять, пот выедает глаза, слепни размером с фалангу пальца грызут, а шевелиться нельзя. Засекут — или артой накроют, или птичек наведут. Да и дичь спугнём. Зря, что ли, тут мучились столько времени?
Но дождались. Там, где и предполагали. Засекли по едва заметному блику. Ай как неаккуратно, сэр. Профи так не работают. Но этот брит был самоуверен. Слишком верил в свою модную маскировку и в то, что аборигены по ту сторону прицела тупее его.
Вот и сейчас лично видел в оптику, как разлетелась дурная головешка от тяжёлой пули из моего «Сумрака». Тело осело мешком. Но на всякий случай уточнил у наблюдателя:
— Малой, зафиксировал?
— А то ж, — зеркально отозвался напарник, растянув лыбу на всё конопатое лицо.
Он молодой у меня. Пацан совсем. Двадцати нет. Подписал контракт сразу после срочной. И ведь не за рублём пошёл, что в наше время редкость. По зову сердца. Женька сам из Донецка. У него ещё в шестнадцатом братишку младшего осколком снаряда убило прямо во дворе у дома, на детской площадке. Вот он и закусился.
В армию сам пошёл, не косил ни разу. И на «ноль» попросился осознанно — мстить. На распределении я его и приметил. Забрал себе. Жалко стало. Пропадёт в штурмах пацан. А так — при мне и при деле. Снайпер из него мог выйти толковый — терпения вагон, глаз зоркий, чуйка, как у старого волка.
— Уходим. Он точно не один был, — поторопил я молодого.
Видел, как в прицеле мелькнуло миловидное девичье лицо. Споттерша. Местная, скорее всего. У них сейчас модно девок в снайперские пары пихать — усидчивые, аккуратные. Не успел снять стерву. Затвор передёрнул, но она уже ушла в перекат, свалилась за бруствер. Сильно жить, видать, хотела.
— Сейчас прилетят птички по наши души. Давай, Женёк, сворачиваемся. Живо, живо!
Мы поползли по засыпанной мусором и сухими ветками канаве, стараясь слиться с бледно-жёлтой истрескавшейся землёй. В небе уже нарастал противный, зудящий комариный писк. FPV-дроны или разведчики — неважно. Нас срисовали.
Только вот лайм, видимо, оказался слишком важным, и хохлы не поскупились, накрыв весь квадрат тяжёлым калибром. Уйти мы категорически не успели. Сначала земля глухо дрогнула, потом ударило по ушам так, что лопнули перепонки. Сто пятьдесят пятый калибр. И не один. Они положили пакет кассетных, а потом начали ровнять посадку фугасами.
Как там у Твардовского?
Я не слышал разрыва,
Я не видел той вспышки,
Словно в пропасть с обрыва,
И ни дна, ни покрышки…
Для Малого оно так, наверное, и было. У меня же тоже всё по классике, только в ином антураже, куда более простом и грубом.
Раненый под Аустерлицем князь Болконский смотрел в бесконечно высокое, безмолвное небо и думал о плывущих по нему облаках, тишине и о том, как ничтожно всё земное перед этим вечным покоем.
Ну а я ни хрена не князь. Не посещали меня мысли о вечности и бренности бытия, и небо я не видел. Всё заволокло серой пылью и гарью. На зубах скрипел песок. Не в силах отвернуться и отвести взгляд, я смотрел на вытекающий из проломленного черепа Женьки Малого мозг, на глаз его, висящий на кровавой нити. И не думал я ни о долге, ни о Родине, ни о том бритише, которого мы только что так красиво убрали.
Было лишь дикое, звериное желание жить. Животный инстинкт, заставляющий разорванные в хлам лёгкие хватать раскалённый воздух, пропитанный тротилом. Но даже оно — это последнее, за что цепляется слабая человеческая плоть, — стремительно таяло, уходило из меня вместе с кровью, толчками выливающейся из пробитого осколками тела. Ног я уже не чувствовал. В животе пекло так, будто туда засунули раскалённый лом.
Я хорошо помню, как умер. Помню, как земля уходила из-под спины, оставляя ощущение падения в бездну, как стыла кровь, как коченело тело, как наползала вязкая обволакивающая тьма. Сердце сделало последний жалкий рывок в груди и остановилось.
И не было никакого света в тоннеле, ангелов и чертей. Никакого суда, никаких пророков. Был только липкий мрак и… голоса. Нудно бубнящие, ввинчивающиеся в разрывающийся болью на тысячи осколков мозг голоса. Бу-бу-бу-бу… В одночасье сменившиеся реалистичным, как кинофильм, бредом.
Запах свежесваренного кофе на уютной кухне. Девяносто восьмой год. Моя первая квартира в Ростове, купленная на деньги с удачного контракта. Одетая в её любимый синий в горошек халатик Ленка смеётся, откидывая со лба непослушную прядь. На плите шипит турка.
— Просыпайся, соня, мы же с Маринкой в парк собрались…
Я хочу ответить ей, хочу сказать, что люблю её, что больше никуда от них не уеду. Не будет никаких командировок, никакой Чечни, никакого бизнеса, просто будем жить. Но голос жены вдруг ломается, меняет тембр, искажается, как зажёванная магнитная лента, и вот уже пахнет не кофе, а парным молоком, мышами и хозяйственным мылом. Тёплые, шершавые от тяжёлой работы руки ласково гладят меня по голове:
— Димка, вставай, лисички, чай, сами себя в лесу не соберут. Утрешняя роса сошла, пора идти.
Какой Димка?! Я не Димка, я Сергей! Пятьдесят с лишком лет, как Сергей! Ветеран двух чеченских, бывший музыкант, лабавший в ресторанах в девяностые, бывший бизнесмен, прогоревший и снова поднявшийся в нулевые, и нынешний снайпер-разведчик с позывным «Музыкант». У меня седина на висках и две контузии.
Снова рывок. Картинка меняется, бьёт по глазам. Ярко-жёлтый велосипед, купленный в «Триале». Маринка визжит от восторга и страха, вцепившись в руль и изо всех сил крутя педали. Я бегу следом, придерживая её за седло. Яркое летнее солнышко играет золотистыми лучиками в развевающихся волосах дочери, отражается от заколки с блёстками.
— Папа, отпусти, я сама!
И этот звонкий детский смех вдруг перетекает в другой — чужой, незнакомый и в то же время до боли родной.
Лес. Воздух вокруг густой, тяжёлый от прелой хвои и грибной сырости. Взмывает вверх русая коса сестрёнки Вальки. Она резко оборачивается, хитро щурит глаза и хвастливо показывает мне крепкий боровик, срезанный под самый корешок.
— Копуша ты, Митька! Я вот уже полкорзинки набрала!
Задавака. Я злюсь, но виду не подаю. Нельзя! Я — единственный мужчина в семье!
Отец погиб. Он был офицером. Командиром. Где погиб, как? Война-то уже давно закончилась! Просто в один, отпечатавшийся в памяти чёрно-белым день к нам пришли его друзья. Они о чём-то говорили с мамой на кухне вполголоса, а она плакала. Мама потом часто плакала — почти каждый день. А через месяц мы уехали из военного городка в деревню, в старый материнский дом, доставшийся ей от родителей.
Две жизни захлёстывали друг друга, перемалывая меня в труху. Я тонул в чужих воспоминаниях, не в силах отделить свои от навязанных. А затем остался лишь один повторяющийся морок: оглушительный удар, белая вспышка и полная глухота. И в этой тишине, где-то на границе сознания, сливались воедино изувеченное Женькино тело на сухой запорожской земле и брошенная в траву тряпичная кукла с растрёпанной, на глазах окрашивающейся алым, русой косой сестрёнки Вали. Старый немецкий неразорвавшийся снаряд, пролежавший в земле пятнадцать лет, дождался своего часа.
Очнулся в пропахшей хлоркой, карболкой и дешёвыми лекарствами палате. Высокий потолок с жёлтыми пятнами потёков по углам. Из чёрной тарелки радиоприёмника на стене бубнили про успехи целинников, про товарища Первого секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Никиту Сергеевича Хрущёва, про выполнение плана познаньскими машиностроителями и клеймили позором греческое фашистское правительство, требуя свободу для какого-то Манолиса Глезоса.
Что за хрен с горы этот Глезос, или Манолис, чёрт его забери, что о нём непрестанно трещат из матюгальника?! И почему в 1959-м в Греции фашистское правительство? Мы же фашистов в сорок пятом победили. Это потом они голову опять подняли, уже в моё время. А в пятьдесят девятом вроде не было такого? Да и с греками мы дружили, кажется? Онассис там, коммунисты, партизаны… Ещё Высоцкий что-то такое пел… или я вообще всё путаю?
Сознание насквозь прагматичного, битого жизнью человека отказывалось верить в происходящее. Какой к чертям собачьим тысяча девятьсот пятьдесят девятый год?! Как я оказался Димой Жуковым — тринадцатилетним вихрастым конопатым подростком с худыми, покрытыми ссадинами и цыпками руками и упрямыми серыми глазами?
Я пытался отгородиться от этого, старался не смотреть в мутное зеркало над умывальником, убеждая себя, что это лишь затянувшийся морок после тяжёлого ранения и я вот-вот очнусь в ростовском госпитале. Но морок не проходил. За окном шумели берёзы, по улице громыхал рессорами старый ГАЗ-51, привозящий на кухню продукты, а в палату то и дело заходили люди в старомодных белых халатах с завязками на спине. Я такие только в кино и видел.
Настоящая боль накрыла чуть позже, когда окончательно пришло осознание, что это не бред, что вот это вот всё — потрескавшийся белёный, с желтизной потолок, будящий нас гимном СССР и последующими новостями в шесть утра радиоприёмник, строгая, высушенная, как вобла, санитарка тётя Дуся и хохотушка-медсестра тётя Нина — навсегда. Какие, к лешему, тёти?! Они мне в дочки годятся! Нине этой от силы лет двадцать. А Дусе тридцати нет, хоть и выглядит она старше.
Тогда на меня и накатила жуткая, беспросветная тоска. Тяжёлая, глухая, сковывающая сердце непроходящей ноющей болью по навсегда оставшимся в недосягаемом теперь две тысячи двадцать шестом году жене и дочери. Я никогда не увижу, как Маринка закончит институт. Не принесу Ленке цветы на годовщину. И вместе с этой взрослой тоской душу выжигало неизбывное, острое детское горе от потери мамы и сестрёнки здесь, в этом времени.
Поначалу я думал, что просто поселился в чужом детском теле, как жилец в съёмной комнате. Но день за днём чужое тело становилось моим, а вместе с ним врастали в меня душа и память погибшего мальчишки. Два человека сливались в одного, образуя странный симбиоз взрослого циника и наивного советского пацана.
Я грыз подушку по ночам, захлёбываясь слезами, и до сих пор не понимаю, как не сошёл с ума. Как моя изношенная психика выдержала этот чудовищный коктейль из двух жизней. Соседи по палате — двое пацанов с переломами — испуганно молчали, когда я начинал глухо выть, уткнувшись в жёсткий казённый матрас. Врачи пытались меня колоть обезболами, думая, что у меня боли после контузии. Устроил истерику, но отбился. Ещё не хватало малолетним наркоманом стать! Хотя порой посещали слабохарактерные мысли. Но я их гнал! Хрен вам! Выкарабкаюсь! И ведь выкарабкался!
Только вот контузия и этот адский стресс оставили мне подлый подарочек — заикание. Меня, взрослого мужика, прошедшего огонь и воду, каждый раз скручивало от жгучего, совершенно детского стыда, когда я не мог вытолкнуть из горла простейшее слово, беспомощно спотыкаясь на первых буквах.
С тушкой тоже было не всё в порядке. Мозг просчитывал каждое движение, опираясь на мышечную память и реакции того, взрослого организма. А этот реагировал по-своему. То резким, спонтанным движением рук, сбрасывающих с тумбочки тарелки с обедом. То ничем не мотивированным всплеском раздражения. То непреодолимым желанием куда-то бежать и беситься, которое гасить становилось всё тяжелей и тяжелей.
Но человек ко всему привыкает. Постепенно, день за днём, границы между мной и прежним хозяином этого мальчишеского тела размывались, и уже сложно было понять, где заканчивалась его память и начиналась моя. Я смирился со своей физической слабостью, с раздражающим изъяном речи, с тем, что моя прошлая жизнь превратилась в мираж. Я перестал ждать, что проснусь.
Я заново учился жить, списывая все косяки, странные оговорки и незнание советских реалий на контузию и горе. Жадно слушал радио. Читал газеты — «Правду», «Известия», «Труд», выпрашивая их у взрослых курильщиков на больничном дворе. По мере сил и возможностей пытался погрузиться в выпавшее мне время, понять его и принять. Получалось пока не очень. Слишком много было идеологии, трескотни про кукурузу и надои и слишком мало реальной информации о том, как устроена бытовуха.
А потом в больницу за мной приехала мамина сестра — тётка Зинаида.
Опять, блин, тётка! Да ей двадцати пяти нет! Деваха — кровь с молоком. Русая коса уложена корзинкой, ситцевое платье в цветочек облегает крепкую грудь, на ногах простенькие туфли-лодочки. Серые с искоркой глаза, сочные губки, фигурка — м-м-м-м! И опять детская ипостась робела перед авторитетом взрослой родственницы, заставляя меня опускать глаза и шмыгать носом, а пятидесятилетний мужик внутри в то же время оценивающе ощупывал взглядом стройное гибкое тело с вполне себе кобелиным интересом.
Хорошо хоть ошарашенная гибелью старшей сестры и свалившейся на неё заботой о контуженном малолетнем племяннике молоденькая сельская учительница на эти мои взгляды внимания не обращала.
Зинаида сама недавно закончила педучилище, попала по распределению куда-то на Алтай, в глухомань, и только начала строить свою жизнь. И тут телеграмма. Смерть сестры, племянница погибла, пацан остался сиротой. Хорошо хоть с расспросами не лезла. Только смотрела на меня с обволакивающей бабьей жалостью и отворачивалась, смахивая слезу.
К выписке я более-менее оклемался — привёл мысли и эмоции в порядок, да и с доставшимся мне телом путём упорных тренировок умудрился поладить. Я отжимался от пола, приседал, азартно махал руками. Эти занятия вызвали одобрительное хмыканье пожилого доктора. Он лишь велел сильно себя не нагружать — рано ещё. Так я и сам с пониманием. Не первая контузия у меня. А на сердобольные причитания медсестёр внимания не обращал. Главное — моторика возвращалась. Я снова мог поймать брошенный спичечный коробок и не спотыкался на ровном месте.
Башку постепенно перестало рвать на части между Митяем и Сергеем. Нет — я не стал им, он не стал мной. Но всё же худо-бедно, но как-то ужились в одной голове. Да и сны стали не такими яркими и изматывающими. Больше не было мешанины из чеченских фугасов и ржавых немецких мин. Зато остались периодические жуткие головные боли с головокружением и заикание. Но доктор сказал, что после контузии это нормально. Пройдёт со временем, если не нервничать. А то я не знаю.
Пустой дом в Колдне не вызвал у меня почти никаких эмоций. Старая бревенчатая изба, крытая потемневшей дранкой, покосившийся забор, заросший крапивой огород. Разве что в первое мгновение, когда я переступил порог и вдохнул запах сушёной мяты и старого дерева, где-то в глубине полыхнуло Митькино горе, окатив смесью отчаяния, страха и растерянности. Здесь всё напоминало о маме. Её передник на гвозде. Галоши у печи. Валькины куклы на сундуке. Но я жёстко подавил это чувство, сжал зубы, не давая депрессии снова утащить себя на дно.
Мы начали собираться. Зинаида суетилась, паковала узлы, договаривалась с соседями о продаже коровы и кур, оформляла на меня документы в сельсовете. Окончательно вопрос с опекунством будем решать уже на месте. Дом продали соседям. У них сын жениться собрался, будет где жить. Денег много не получили, но всё подспорье.
Я собрал в старый фибровый чемодан с металлическими уголками свой нехитрый скарб — личные вещи, какие-то книжки, семейные фотографии в картонной коробке. Открыл шкатулку на комоде. Там лежали ордена Митькиного отца — Знамя, две Красных Звезды и медаль «За отвагу». Я осторожно завернул их в чистую тряпицу и положил на дно чемодана. Повинуясь внезапному детскому порыву, туда же сложил мамины и Валюшкины праздничные цветастые платки. На память.
Чем вызвал очередной поток слёз из глаз Зинаиды. Она зарыдала в голос, осев на табурет. Блин! Надо было как-то скрытно это сделать, что ли. Не подумал.
А думать уже надо потихоньку начинать. Мне теперь здесь жить. Без смартфонов, телевизоров, интернета. Зато с Хрущёвым, холодной войной и полным непониманием того, что делать со своим взрослым опытом в теле сопливого подростка. Ничего. Где наша не пропадала! Выживу!
Я подошёл, неуклюже похлопал её по вздрагивающему плечу.
— Не п-п-плачь, т-тёть Зин. П-п-прорвёмся.
Она подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом и слабо улыбнулась.
— Прорвёмся, Димочка. Обязательно прорвёмся. Поедем в Зимиху. У нас школа, знаешь, какая хорошая! Десятилетка! — с гордостью произнесла она. — И люди добрые. Всё хорошо будет! Всё будет хорошо! — убеждала она сама себя, а слёзы всё катились и катились по красивому заплаканному лицу.
Поделится в соц.сетях
