Судовой лекарь. Начало пути
Аннотация
Я отдал всю жизнь медицине, и умер в собственной больнице. Но пришёл в себя в теле подлекаря Андрея Вершинина, только что провалившего экзамен на лекаря.
Июль 1817 года. Кронштадт. Шлюп «Камчатка» готовится к кругосветному плаванию, мне отведён нижний медицинский чин, а лекарь пытается списать меня на берег.
Впереди два года океана. Сто тридцать человек в тесноте нижней палубы, солонина в подтекающих бочках, вода в грязных бочонках. Цинга, кровавый понос, гнилая горячка, я знаю по именам всё, что может убить этих людей.
Вот только знание причины не лечит. Мне предстоит превратить своё знание в вещь, которую можно взять в руки. И сделать это так, чтобы меня не сочли колдуном, шарлатаном или, того хуже, человеком, задающим лишние вопросы.
Потому что на «Камчатке» я не единственный, у кого есть тайна.
Авторы: Игорь Алмазов, Алексей Аржанов
Цикл: Судовой лекарь
Июль 1817 года. Кронштадт. Шлюп «Камчатка» готовится к кругосветному плаванию, мне отведён нижний медицинский чин, а лекарь пытается списать меня на берег.
Впереди два года океана. Сто тридцать человек в тесноте нижней палубы, солонина в подтекающих бочках, вода в грязных бочонках. Цинга, кровавый понос, гнилая горячка, я знаю по именам всё, что может убить этих людей.
Вот только знание причины не лечит. Мне предстоит превратить своё знание в вещь, которую можно взять в руки. И сделать это так, чтобы меня не сочли колдуном, шарлатаном или, того хуже, человеком, задающим лишние вопросы.
Потому что на «Камчатке» я не единственный, у кого есть тайна.
Авторы: Игорь Алмазов, Алексей Аржанов
Цикл: Судовой лекарь
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Моё сердце вот-вот остановится. Я слушаю его третьи сутки подряд, и с каждым днём оно нравится мне всё меньше.
Над койкой висит монитор, только мне его писк ни к чему. Я считаю сам, и любой перебой ловлю раньше аппаратуры. Выпало сокращение, затянулась пауза. Ритм у меня рыхлый, и я слишком хорошо знаю, чем такие ритмы заканчиваются.
Диагноз я поставил себе давно. Хроническая сердечная недостаточность, декомпенсация. Всё по классической схеме, хоть студентов на мне учи. Сердце дорабатывает из последних сил, в лёгких копится жидкость. Лежать я могу только с приподнятым изголовьем, стоит сползти ниже, и я начинаю тонуть.
И прогноз я дал себе сам. Трое суток. Ну, может, пять.
В общем, я умираю.
Причём умирать мне выпало в родных стенах. В этой областной больнице я отработал почти пятьдесят лет. Пришёл сразу после института, да так и остался. Реанимация мне знакома до последнего винта, почти всё оборудование здесь появилось моими стараниями, каждый монитор я выбивал у начальства с боем. Даже трещину на потолке помню, её обещали заделать раз десять. Вот она. Никуда не делась.
Жизнь я прожил не зря. Отработал хирургом, по специальности общая хирургия. Терапевт среди хирургов, как шутили мы с коллегами. Через меня проходили ожоги, гнойные раны, острый живот. Да всё, в общем-то, что можно привезти на каталке. В молодости я отъездил своё по полевым командировкам, резал в палатках и приспособленных подвалах, при генераторе. Потом долгие годы заведовал отделением и оперировал всё подряд, потому что везли к нам со всей области. Красивых плановых операций мне досталось мало. Зато ночных, грязных, безнадёжных я перебрал столько, что после них любая работа кажется отдыхом.
Семьи у меня не было. Работа не оставила на неё времени, и это я ей давно простил.
Не простил я другого.
Руки у меня отняли раньше жизни. Лет семь назад пальцы начали дрожать, сначала к исходу долгих операций, потом постоянно. Я перестал оперировать сам, никто меня даже не просил. Последние годы я прожил при профессии зрителем, консультировал, учил молодых, и держал бесполезные руки в карманах халата. Вот с этим я так до сих пор и не смог смириться.
Хотелось ещё оперировать, лечить людей.
К вечеру в реанимацию привезли деда лет восьмидесяти с одышкой. Я слышал его дыхание со своей койки. Дежурил молодой доктор, толковый парень, но крутился он один на всё отделение и копал не туда. Просмотрел кардиограмму, велел готовить сердечные препараты. А дед сидел, упершись ладонями в колени, и выжимал из себя воздух с длинным свистом на выдохе.
Этот звук я узнаю в любом состоянии. Бронхоспазм. Сердце тут дело десятое.
Я нашарил кнопку вызова и надавил.
— Доктора мне, — прохрипел я. — Живо.
Парень наклонился ко мне. На длинную лекцию воздуха мне бы не хватило, поэтому пришлось говорить коротко.
— Выдох его послушай. Свистит. Он воздух выжимает, а не качает. Бронхи. Спазм.
Тот кивнул и развернулся к деду. Вскоре велел подать маску с ингаляцией, и дед задышал.
— Спасибо, — сказал мне доктор. — Я бы к утру только понял. А вам бы о себе думать…
— Про меня нечего думать, — перебил его я. — Иди работай.
Он ушёл, а я снова уставился в трещину. Надо было всё-таки настоять, чтобы её заделали. Нехорошо, когда больные видят такое перед собой. Скажу сегодня… Нет. Завтра. Пока что поберегу силы.
Ночью меня накрыло. Отёк лёгких я почувствовал раньше мониторов, в груди заклокотало, каждый вдох пошёл с бульканьем. Прибежала сестра, за ней мой лечащий врач. Действовал он строго по протоколу, я сам его этому учил. Молодец, хорошо выучился, выйдет из парня толк. Вот только сегодня ему придётся впервые проиграть смерти, потому что помочь мне уже нельзя.
Он и не думал останавливаться. Правильно. Я бы тоже работал до последнего.
Напоследок я успел подумать о глупом. Столько я знаю, столько умею, тысячи вылеченных больных за плечами. А рук нет. Руки кончились раньше меня.
А ещё я успел подумать, что так и не сказал про трещину на потолке.
Темнота пришла мягко. Я её почти не заметил.
***
Сначала я почувствовал качку.
Меня качало вместе с узкой жёсткой койкой. Кругом поскрипывало дерево. Где-то наверху глухо пробил колокол, сдвоенными ударами.
Склянки, всплыло во мне откуда-то это слово. На кораблях так отбивают время. Считая удары колокола — каждые полчаса их становилось больше, пока вахта не сменилась восемью ударами.
Стоп. На каких ещё кораблях?
Голова разламывалась, и боль была незнакомая. Я знаю, как болит голова у сердечника, разлитым тяжёлым обручем. А у меня ныл затылок, отдельным очагом, и дёргал в такт пульсу.
Я потянулся рукой к затылку. Пальцы нащупали корку запёкшейся крови и шишку, от прикосновения боль стала ещё сильнее. Я повернул голову, и затылок прострелило до тошноты. Попробовал приподняться на локте, и меня замутило сильнее, пришлось лечь обратно.
Картина складывалась сама. Удар по затылку, тошнота, головокружение. Сотрясение мозга, возможно ушиб. Травма свежая, ей дня два от силы.
Я приоткрыл глаза. Надо мной висел низкий потолок в тёмных балках, сбоку горела свеча в подвешенном фонаре. Огонёк двоился, стоило повести взглядом. Двоение подтверждало мой диагноз лучше всякого снимка.
Интересно выходит. Я умирал от сердечной недостаточности, под мониторами в реанимации больницы. А очнулся с разбитой головой, на койке, которую качает, под удары корабельного колокола.
И дышится мне очень легко. Полной грудью, впервые за последний год.
Я вытащил из-под одеяла руку и поднёс к глазам.
Рука была чужая.
Молодая, худая рука с гладкой кожей. Ни вздутых вен, ни старческих пятен. Я согнул пальцы, разогнул, покрутил кистью. Слушались они легко и точно.
И она не дрожала.
Я смотрел на эту руку очень долго. Искал тремор, который отнял у меня профессию. Тремора не было. Кисть держалась в воздухе ровно.
У меня перехватило горло. С такими руками я оперировал бы ещё лет тридцать!
Дверь скрипнула, и я едва успел опустить руку.
— Батюшки!.. Очнулись! — ахнули сбоку. — Андрей Ильич, вы очнулись, ай слава богу!
У койки возник парень лет двадцати пяти, курносый, щербатый, в холщовой рубахе. Глядел он на меня во все глаза, точно я у него на виду воскрес.
— Лежите, лежите! — замахал он руками, хотя я и не думал вставать. — Вторые сутки как с трапа сверзились, не поднимались вовсе! Мы уж думали, за попом посылать! Ох, что ж это я… Доложиться же надо, что очнулись!
Он метнулся к двери, притормозил, обернулся.
— Вы только не вставайте, Андрей Ильич, Христом богом прошу! Я мигом!
И выскочил.
Я остался лежать и разбирать услышанное. Кое-что из этой сумбурной речи удалось уловить. Итак, меня зовут Андреем Ильичом. Я упал с трапа, поэтому у меня болит затылок, и сотрясение головного мозга. Лежу я в судовом лазарете, если судить по койке и запаху лекарственной горечи. И парень это, похоже, работает на меня. Или что-то в этом роде, но радовался моему пробуждению он искренне.
А ещё он побежал докладываться. Кому докладываться, вот первый вопрос. И как этот кто-то ко мне относится, вопрос второй, более важный.
Сам я за всё время не сказал ни слова, и это правильно. Если не понимаешь картину целиком, то собирай анамнез. В моём случае анамнез логичнее было собирать молчанием, слушая других людей.
***
Не знаю, кому доложился тот паренёк, но до самой ночи ко мне никто не пришёл. Парень сунулся ещё раз, напоил меня тёплой водой с привкусом бочки, перекрестил и убрался спать за переборку. Расспрашивать его я не стал, сил хватало ровно на то, чтобы лежать и думать.
Этим я и занимался.
Вокруг стояла плотная темнота, ни единого электрического отсвета. Я перебирал факты, как перебирал бы анамнез у тяжёлого больного. Днём всё освещение составляла свеча в фонаре. Значит, электричества нет.
Я лежал на подвесной койке, на верёвках. Склянки с лекарствами в шкафу были убраны за деревянную решёточку, чтобы не побились в качку. Аптечный шкаф был из тёмного дерева, явно ручная работа.
Значит, я лежал в некоем подобии лазарета на корабле.
И ещё речь парня.
«Дык, сверзились, за попом».
Так в моём времени не говорили даже в самой глухой деревне.
По отдельности каждую мелочь я мог бы объяснить. Вместе они складывались в диагноз, который мне очень не хотелось ставить.
Я приподнялся, переждал дурноту и дотянулся взглядом до переборки у шкафа. Там белел приколотый лист, исписанный от руки, красивым почерком с завитушками. Опись лазаретного имущества. Писарский почерк, ять через слово. А в самом низу дата.
«Июля 2 дня 1817 года».
Тысяча восемьсот семнадцатый год…
Больше в вертикальном положении я находиться не мог, а потому лёг назад. Меня заколотило, по спине пошла испарина, сердце зачастило. Телу надо дать пережить эту новость, хотя голове надо было оставаться спокойной.
Отставить панику, доктор. Работаем с тем, что есть.
А есть у нас вот что. Я умер и очнулся в чужом молодом теле, на корабле, за два века до собственного рождения. Звучит как бред, любой психиатр с удовольствием поставил бы мне диагноз. Только бред не пахнет дёгтем, не качает койку и не бьёт в колокол время от времени. Слишком уж подробно для бреда.
Значит, принимаем как рабочую гипотезу и живём дальше. Опасность теперь другая. Я ничего не знаю ни про место, где оказался. Ни про этого Андрея Ильича, в чьём теле я, по-видимому, нахожусь. И любой мой неверный шаг здесь заметят. А заметив, определят меня самое малое в лечебницу для душевнобольных. Про худшие варианты в этом веке я тоже наслышан.
Единственное моё преимущество, как ни странно, мой пробитый затылок. После такого удара провалы в памяти никого не должны удивить.
Наверное. Утром осторожно проверю на том самом парне.
А пока спать. Организму надо набираться сил.
***
Утро началось с запаха каши.
— Проснулись? — обрадовался вчерашний паренёк. — Я каши принёс, велено вас кормить, как глаза откроете. Кушайте, Андрей Ильич, кушайте, вам сила нужна.
Каша была ячневая, разваренная, с куском масла. Я принялся за еду, и осторожно начал свою разведку.
— Ты уж не серчай, любезный, — заговорил я между ложками. — Голова после удара как решето. Тебя как звать, напомни.
Удивительно, но сам я начал говорить на местный лад без каких-либо усилий. Похоже, память предыдущего владельца тела позволяла мне владеть этим языком.
— Дык Прошка я! — парень прижал ладонь к груди и, кажется, даже обиделся. — Служитель лазаретный, при вас же состою, почитай с самого прихода вашего! Неужто забыли?
— Кусками помню. Что-то ясно, а что-то как отрезало.
— Ох ты ж… — Прошка сочувственно поцокал языком. — А вы не пужайтесь, Андрей Ильич. Опосля эдакого удара, сказывают, иные и родную мать не враз вспоминают. У нас в деревне мужика бревном приложило, дык он опосля цельный месяц жену чужим именем звал. За это она ему чуть ещё раз по голове не ударила! Но отошло потом. И у вас отойдёт!
Вот и проверка, лучше не придумаешь. Моё оправдание действительно подходило в этом случае. Слава мужику с бревном!
— Твоими бы устами, — сказал я. — Ну, помогай тогда вспоминать. Судно наше как называется?
— Шлюп «Камчатка»! — с готовностью отозвался Прошка. — На кронштадтском рейде стоим.
Шлюп, значит. Я отправил в рот очередную ложку каши, чтобы за это время успеть немного подумать. Военный трёхмачтовый корабль, поменьше фрегата. Рейд, стало быть, это якорная стоянка против гавани. Кронштадт… остров-крепость под Петербургом, главная база флота. Пока всё сходилось с датой на описи.
— А снаряжают нас куда? Поход какой?
Прошка расцвёл на глазах.
— Дык кругом света идём! В вояж кругосветный! На Камчатку, в Америку русскую! Года на два, сказывают, наше путешествие выйдет. Оттого и грузимся денно и нощно, к концу августа выйти должны. Утонуть страшно, конечно, да капитан того не допустит. Сам Василий Михайлович командует!
— Василий Михайлович…
— Головнин же! — фамилию Прошка произнёс особым тоном. — Неужто и капитана запамятовали? Ох, беда с вашей головой, Андрей Ильич…
Головнина я помнил, много про него читал. Но подумаю об этом, когда снова буду наедине с собой. Сейчас важнее было другое.
— А я при лазарете кем состою? Ты вот служитель при мне. Сам-то я кто?
— Дык подлекарь вы! — Прошка всплеснул руками. — Помощник при Иване Ивановиче Завалишине, при старшем лекаре нашем. Он на всю команду один лекарь, а вы при нём.
Подлекарь. Помощник лекаря, фельдшер при враче, если перевести это на мой лад. Нижний чин, или же просто руки на подхвате. Я обдумал это, и сделал вывод, что всё не так уж и плохо. Я имею отношение к медицине, а ведь это моё дело.
Я читал записки Головнина, и помнил многие фамилии оттуда. Странно, не помню там лекаря по фамилии Завалишин…
— А Иван Иванович у нас… — начал я.
Прошка вдруг заёрзал на сундуке.
— Вы кашу-то доедайте, Андрей Ильич…
От меня это не укрылось.
— Прошка. Что ты ещё не досказал? Честно ведь говорю, вообще ничего не помню. Договаривай давай!
— Ну… — он вздохнул и всё-таки ответил. — Вы только не серчайте. Иван Иванович вас не жалует. Опосля того случая в госпитале особенно. Он вас и к делу лазаретному не подпускает, вы бумаги переписываете да сундук аптечный считаете… Забыли?
— О каком случае в госпитале ты говоришь?
Парень прикусил язык и уставился в пол.
— Не моего ума дело, — пробормотал он. — Вы уж сами… Ой, мне ж бельё принимать надобно!
Он забрал у меня пустую миску и тут же выскочил за дверь.
Я остался сидеть с новой информацией. Случай в госпитале, про который служитель боится говорить вслух. Лекарь, который меня не жалует, причём настолько, что об этом знает даже прислуга. Всё это очень полезная информация.
Ответ пришёл ко мне сам, раньше моих версий.
Меня накрыло чужой памятью. Белый зал морского госпиталя. Визг пилы по кости. Чей-то крик сквозь кожаный ремень, зажатый в зубах. Брызги крови на моём фартуке. Пол уходит из-под ног, потолок валится набок, и следом накрывает жаркая волна стыда.
Стыд был чужой. Стыдился прежний хозяин тела, и вместе со стыдом в меня перетекло его знание. Испытания на степень лекаря он не выдержал. На практической части, при ампутации, лишился чувств, и конференция академии степени ему не дала. Поэтому он и выпущен подлекарем, а не полноценным лекарем. Не выдержал вида крови…
Повторное испытание дозволяется пройти по прошествии службы и по одобрительной аттестации начальства.
Стыд я прогнал. Мне он ни к чему, это был стыд предыдущего владельца тела. А вот информацию из этого воспоминания я извлёк.
По аттестации начальства. Моё начальство здесь это Иван Иванович Завалишин. Человек, который меня не жалует настолько, что об этом судачит даже прислуга.
Вот и цена того обморока. Моя будущая степень, выход из нижних чинов, вся здешняя карьера упирается в подпись человека, которому я противен. Хорошенькое наследство мне досталось, ничего не скажешь!
***
Иван Иванович пожаловал после полудня, и я услышал его раньше, чем увидел.
— …а ежели простыни опять сырые, я тебя, братец, самого в котёл заместо белья засуну! — прогремело за переборкой, и в лазарет вошёл сухой человек лет пятидесяти в тёмном форменном сюртуке.
Я невольно принялся его осматривать. Кожа землистая, веки набрякшие, белки с желтизной. На пальцах правой руки бурые табачные пятна. Печень пошаливает, сон дурной, и характер судя по всему тоже не сахар.
— Очнулись, — сказал он вместо приветствия. — Извольте сесть, Вершинин. Осмотрю.
Осматривал он по всем правилам своего века, и я следил за этим с жадным любопытством. Пальцы легли на моё запястье, глаза на песочные часы из сундучка. Пульс он считал долго, шевеля губами. Потом оттянул мне веки, по очереди, поворачивая моё лицо к свече. Велел показать язык. Ощупал затылок, шишку помял так, что у меня искры посыпались из глаз.
— Не вертитесь.
Работал он уверенно. Это была совершенно чужая для меня медицинская школа, но действовал явно по алгоритму. Пульс, зрачки, язык, затылок. Я ловил каждое его движение, выжимая всё по максимуму.
— Кость черепа цела, — заключил он наконец. — В голове, полагаю, сотрясение. Посему назначаю покой и диету. И кровь отворим, дабы отвести дурные соки от головы. Прохор! Ланцет и тазик!
Вот и реалии медицины этого века.
Кровопускание. Любимый ответ здешней медицины на всё подряд, от горячки до меланхолии. Сотрясению оно не поможет никак, зато ослабленное тело подкосит наверняка. Только заявить такое вслух я не мог. Подлекарь, поучающий лекаря, это скандал. Подлекарь-недоучка, поучающий лекаря, это готовая строка в любую бумагу против меня.
— Иван Иванович, — я постарался, чтобы голос звучал слабо, и притворяться почти не пришлось. — Покорнейше прошу, увольте от кровопускания. Я после падения и без того слаб, боюсь, не снесу. Дурнота отступает. Ещё день полежу и подымусь.
Лекарь замер и посмотрел на меня долгим взглядом. За переборкой уже гремел тазиком Прошка.
— Вот как, — медленно проговорил он. — Стало быть, учёный подлекарь нынче сам себе делает назначения! И мои ещё отменяет!
— Никак нет. Только прошу снисхождения к слабости, — решил выкрутиться я.
Он помолчал, некоторое время смотрел на меня. Потом махнул Прошке, чтобы ничего не нёс.
— Извольте. Раз уж охота вам ходить с дурными соками, ходите! — он поднялся с сундука. — В академии нынче, я гляжу, многому учат… Одной бестолковой ерунде! С трапов падать учат. Старшим перечить учат. Одному не учат. Делу нашему медицинскому!
Из этой фразы я сделал ещё один вывод. Злость в нём сидела давняя, устоявшаяся, вовсе даже не про сегодняшний отказ от кровопускания. Одним обмороком при ампутации такую злость не объяснить, тут есть что-то ещё.
Что ж, разберёмся.
— К службе вы покамест не годны, — сказал лекарь уже от двери. — Посему запомните. К больным не подходить. Лекарств и инструмента не касаться. За аптечный сундук отвечает отныне Прохор. Выздоравливайте, Вершинин. Не торопясь.
Дверь закрылась. Последние два слова он произнёс с такой интонацией, что перевода мне не потребовалось.
Это означало «Лучше бы ты, голубчик, не выздоравливал вовсе».
Через минуту в дверь просунулся Прошка с круглыми глазами.
— Андрей Ильич… — зашептал он, оглядываясь на переборку. — Вы только не сказывайте, что я болтал. Поговаривают на корабле, мол, Иван Иванович на вас бумагу подал, рапорт. Чтоб вас до похода списать и другого помощника взять. Он уже и кандидата присмотрел, Владимир Скородумов величать вроде. Он и в прошлом плавании на «Диане» с капитаном ходил. Ждут, что капитан решит…
Великолепно. Я вновь лёг на койку и уставился в потолок.
Меня хотят списать до выхода в море, и назначить нового подлекаря. Решение теперь за капитаном, небезызвестным Головниным.
***
К вечеру того же дня я всё-таки смог выбраться наверх, на пробу. Прошка страховал меня на трапе, смешно растопырив руки.
Палуба встретила меня светом и ветром, и я на секунду зажмурился после лазаретного сумрака. Затем глаза постепенно привыкли, и я осмотрелся.
Надо мной уходили в небо три мачты, перетянутые паутиной снастей, и по паутине ползали люди. На такой высоте они казались совсем крошечными. Кругом лежал рейд, серая балтийская вода, и на ней стояли корабли под андреевскими флагами. Пахло смолой, пенькой и морем.
Так вот ты какой, девятнадцатый век…
На меня косились. Двое матросов у мачты переглянулись, один шепнул что-то другому и оба ухмыльнулись. Проверять догадку мне не требовалось. Слава подлекаря, что валится с ног при виде крови, шла впереди меня по всему кораблю.
Ничего. Репутацию буду исправлять делом, при первом же случае.
Я встал у борта, всей грудью вдыхая морской воздух. Что ни говори, приятно снова дышать без клокотания в груди. Хоть я и в новом веке, но всё же… Я снова молод! Ещё не здоров, но скоро буду.
И снова в медицине. Как о том и мечтал.
И тут рядом оказался человек, шагов которого я не услышал. Даже странно, как он смог подойти по кораблю настолько бесшумно.
Я оглядел его. Лет сорока, в статском платье с безупречно белыми манжетами, среди корабельной смолы неуместно чистый человек. С обманчиво мягким взглядом.
— На ногах, Андрей Ильич, — проговорил он вполголоса, глядя на рейд, а вовсе не на меня. — И славно. Как оправитесь совсем, сыщете меня на берегу. Надобно докончить, о чём уговаривались. Вы ведь помните наш уговор?
Он повернул голову и заглянул мне в глаза. Я промолчал и взгляда не отвёл. Молчание он принял за ответ, чуть поклонился и пошёл к забортному трапу, также бесшумно.
А у меня в памяти новой вспышкой всплыло воспоминание. Трактирный кабинет. Этот самый человек двигает через стол бумагу и перо. Рядом лежит стопка ассигнаций. Другими словами, местные бумажные рубли.
Так, и что же это может значить? За что он платил моему предшественнику?
— Прошка, — тихо спросил я, когда статский окончательно скрылся за бортом. — Это кто таков?
— А бес его знает, — Прошка перекрестился. — Из конторских каких-то. Он, покуда вы в беспамятстве лежали, дважды приходил. Всё справлялся, скоро ли очнётесь. Сядет подле койки и глядит. Мне аж не по себе делалось.
Так, интересно. У нас с ним есть уговор, который я не помню. Зато помню какие-то деньги и подписание документа.
И человек заинтересован во мне настолько, что приходил смотреть на моё бесчувственное тело. Это всё было не к добру. Придётся с этим разобраться, и чем раньше, тем лучше.
Только осторожно. Сперва пойму, что за уговор и чем он мне грозит. Потом решу, как из него выбираться.
***
Вниз в душный лазарет мне пока не хотелось, и я решил ещё ненадолго остаться на баке, на бухте каната. Пришлось отдельно упрашивать Прошку, сильно волновавшегося за моё состояние.
Солнце садилось за Кронштадт, по рейду зажигались первые огни, склянки отбили свои полчаса. Голове полегчало, и впервые за два дня я сидел спокойно.
Думал я про капитана.
Головнин. В прошлой жизни я запоем читал историю мореплавания, вместе со всей историей своего ремесла, и Василия Михайловича знал заочно и давно. Капитан, уже обошедший полсвета на шлюпе «Диана». В войну с Англией его судно арестовали у мыса Доброй Надежды, и он год с лишним выжидал, а потом увёл шлюп из-под носа у целой эскадры. Потом два года японского плена, из которого до него ни один европеец живым не выходил. Он вышел, да ещё и книгу написал, которую прочла вся грамотная Россия. Моряк с ледяной головой. В моё время про таких снимали кино.
И у этого человека сейчас лежит на столе рапорт о моей непригодности.
Я усмехнулся, и принялся обдумывать свои плюсы и минусы в нынешнем положении.
Минусов довольно много. Тело недоучки с испорченной славой. Начальник, который мечтает от меня избавиться и взять на моё место некоего Скородумова. Рапорт у капитана о моей непригодности. Чужой уговор с непонятными пока что деньгами и бумагой. И месяц с небольшим до выхода в море.
Плюсов меньше, но они весомее. Молодые здоровые руки. Пятьдесят лет хирургии в моей голове. И знание, которого нет ни у кого ни на этом корабле, ни на всей планете. Я знаю про невидимую заразу в грязной воде и на грязных руках. Знаю, отчего гниют раны и как этого не допустить средствами, которые найдутся в любом порту.
Для этой эпохи такое знание дороже золота. Только отдавать его придётся очень осторожно, иначе вместо славы можно получить смирительную рубаху.
Теперь главный вопрос. А нужно ли мне вообще это плавание?
Ответ очевиден, нужно. Кругосветный вояж здесь дело государево. О таких походах докладывают императору, участников по возвращении представляют к чинам и наградам. На берегу моя судьба упирается в аттестацию Ивана Ивановича, который скорее удавится, чем допустит меня к повторному испытанию.
В море над нами обоими стоит Головнин. Два года плавания дадут мне практику и выслугу, да сверх того шанс на представление, против которого не устоит никакая академическая конференция. На берегу я недоучкой буду до самой старости. С корабля я могу вернуться лекарем, с классным чином, с именем.
А дальше поглядим, как высоко пускают в этой империи людей, которые умеют то, чего не умеет никто!
Расчёт сошёлся с желанием. Мне нужен этот корабль и мне нужно это плавание. И значит, нельзя позволить себя списать.
Оставалась мелочь. Придумать, как доказать пригодность, если к больным меня не подпускают на пушечный выстрел.
С этой мыслью я и собрался вниз, спать.
Но не успел.
Из глубины корабля внезапно долетел страшный крик на одной высокой ноте, с хрипом на вдохе.
Следом затопали, забегали, загремело железо. Чей-то бас рявкнул про тали и про бочку. Ноги снесли меня с канатной бухты сами, раньше, чем голова успела спросить, куда это мы собрались.
У люка меня перехватил Прошка, бледный, с круглыми глазами.
— Бочку на талях спускали, сорвалась! Фёдорову ногу придавило! Кость наружу торчит, я сам видал! Андрей Ильич, куда вы, вам же нельзя!
Мимо меня к трапу уже спешил Иван Иванович с сундучком под мышкой, на ходу командуя кому-то вниз.
— Жгут вяжи выше колена! Нож готовь и пилу! Отнимать будем, покуда антонов огонь не занялся!
Антонов огонь. Гангрена, привычно перевёл я сам себе. Боятся они её правильно. Только ответ у здешней медицины один на всё, и это пила.
Я перегнулся через комингс. Внизу, в полутьме, возились люди над лежащим, и оттуда раздавались его крики. Голос молодой, сильный. Кричит громко, стало быть, в сознании и кровью не истёк. Крупные сосуды целы.
Открытый перелом голени, судя по словам Прошки. Я таких собрал за жизнь не одну сотню и знаю в этой голени каждый сосуд. Репозиция, шина, чистота, спирт, покой, и через полгода парень будет ходить. А пила по живому в грязном трюме убьёт его вернее всякой гангрены. Если не кровью на месте, так заражением через неделю.
У меня в голове разом сложились все мои ставки.
Внизу человек, которого сейчас искалечат и почти наверняка убьют. Спасти его на этом корабле могу только я. Прикоснусь к нему, нарушу прямой запрет, дам рапорту вторую строку, и меня спишут ещё до отплытия. Останусь стоять, он умрёт, а меня спишут всё равно, только позже и с чистой совестью по бумагам. И вся моя здешняя лестница, от испытания до степени, висит на подписи человека, который сейчас командует точить пилу.
Куда ни шагни, всюду капкан, это я видел ясно. Разница одна. Один шаг оставляет шанс, другой нет.
Иван Иванович обернулся с трапа и нашёл меня взглядом.
— А вы, сударь, стойте, где стоите, — отчеканил он. — Вам за больными смотреть не разрешено.
И скрылся внизу, там, где готовили пилу для ненужной ампутации.
Я стоял, вцепившись в комингс. Впервые за много лет у меня были руки. И первым же приказом в этом веке мне велели держать их за спиной.
Поделится в соц.сетях
