Диверсант. Том 3
Аннотация
Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?
Авторы: Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко
Цикл: Партизаны 1941
Предыдущие книги этой серии:
Диверсант. Том 2
Диверсант. Том 1
Авторы: Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко
Цикл: Партизаны 1941
Предыдущие книги этой серии:
Диверсант. Том 2
Диверсант. Том 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Фельдфебель Карл Мюллер стоял у больничной ограды и курил за час третью сигарету. Пальцы мёрзли, хотя июньская ночь в Гродно была тёплой. Просто они почти не двигались. Он стоял на посту, а на посту полагалось стоять — смотреть в тёмный переулок и не думать о том, что творилось за спиной.
Сигарета догорела. Мюллер затянулся в последний раз, раздавил окурок о каменный столб ограды и сунул в жестяную коробку. Ротный старшина Лемке однажды назначил ефрейтору Хайнцу три наряда вне очереди за брошенный окурок.
— Порядок есть порядок, — сказал тогда Лемке.
Мюллер был призван на действительную службу в тридцать восьмом. Сначала пехотный полк, потом связь: катушки, кабель, изоляционная лента, аппараты, которые всегда ломались в самый неподходящий момент. В Польше он прокладывал линии далеко за передовыми ротами. Во Франции — то же самое. Стрелял только на полигоне и считал, что ему повезло.
А потом начался поход на восток.
В Гродно они вошли на второй день войны. На шоссе горели разбитые грузовики, у дороги тлела рожь, занявшаяся после налёта. Сам город дымился. Разбитая техника, пушка без колёс, дохлая лошадь с раздутым животом. И трупы.
Первые настоящие трупы, которые Карл Мюллер увидел за всю свою жизнь.
За три ночи в городе стреляли столько, сколько он не слышал за всю прежнюю службу. Патрули пропадали во дворах. Двух солдат нашли в подвале с перерезанными горлами. Комендант ввёл комендантский час и приказал стрелять по каждому, кто не остановится после окрика.
Сегодня ночью больница почти успокоилась. Только почти. Оттуда по-прежнему доносились звуки, которые Мюллер уже научился различать. Стон — раненый. Крик — допрос. Хлопок двери — обход. Топот сапог по лестнице — смена.
Тишина была хуже всего. После неё обязательно что-нибудь случалось.
Когда со стороны чёрного хода раздалась стрельба, Мюллер вскинул МР-40 раньше, чем успел испугаться. В свете мотоциклетной фары он увидел людей, вываливавшихся из двери. Кто-то тащил носилки, кто-то ломал калитку. Немецкий жандарм в коляске уже заваливался набок, а водитель пытался удержать тяжёлый мотоцикл.
Мюллер нажал на спуск.
Ствол дёрнулся. Пули выбили кирпичную крошку над головами беглецов.
Он мог опустить автомат ниже. Мог провести следующую очередь по спинам. Расстояние было смешное, промахнуться трудно.
Но второй раз он не выстрелил.
Потом из пристройки выбежал Стефан — больничный фельдшер в белом халате. Мюллер знал его в лицо. Поляк что-то кричал по-немецки, размахивал рукой и уводил погоню в сторону соседнего двора.
Там хлопнул одиночный выстрел. Следом ударила короткая очередь.
Мюллер остался у ограды. Стоял, сжимал автомат и смотрел в темноту, куда убежал фельдшер.
«Я мог попасть, — подумал он. — Просто не захотел».
***
— Есть третий вариант, — выговорил я наконец. — В госпиталь мы сейчас не полезем. И по старому следу не побежим. Сначала заставим немцев искать нас в другом месте.
Тарасов и Зыков замерли. Оба ждали.
Я попробовал приподняться, но грудь тут же свело кашлем. Костя подхватил меня под плечи, дал отдышаться и подложил под спину свёрнутую шинель. Над потолком скрипнула половица. Один связист прошёл к окну, второй что-то пробурчал в трубку.
Я вслушался. За последний час они дважды выходили на связь. Оба раза представлялись одинаково: седьмой пост, северная больничная линия. Хорошо. Значит, хотя бы не придётся выдумывать позывной.
— Над нами телефонный пост, — продолжил я уже тише. — Один связист периодически выходит во двор. Второго берём живым и передаём по линии, что беглецов видели у реки. Не навсегда их обманем, но один-два наряда туда дёрнутся. Нам хватит.
Зыков хмыкнул.
— Если немец на другом конце не начнёт вопросы задавать.
— Поэтому сначала посмотрю бумаги связиста. Они записывают позывные, время докладов, номера линий. Если ничего не найдём — звонить не станем. Пустая хитрость хуже никакой.
Тарасов потёр щетину.
— А мои люди в госпитале?
— После того как выведем нынешнюю группу, возвращаемся малым составом. Не спасать вслепую — разведать. Сначала подвал и отсечённая колонна. Если живы — вытаскиваем. Потом склад.
— Склад?
— Да, именно он. Вы же сами видели и слышали, что немцы начали рыть и пробираться в подвалы. Больничный пункт, себе, они уже сделали. Как думаете, для чего им склад?
— Оружие? — предположил Зыков.
— Еда? — спросил Тарасов.
— И то, и это, — кивнул я. — Делали они это ещё вчера. Значит, уже пришёл их там… как его… короче главный, снабженец, или кто-то в этом роде, и дал распоряжаться, чтобы всё это заполняли. Наше присутствие там и побег, наоборот подбили их к тому, что внутри нет врага. Да, несомненно, после нашего шуму, патрулей и охраны стало больше, но, снаряжения — тоже. И моя цель, последний склад, чтобы знатно пошуметь, а перед этим, набить вещмешки патронами. Только вот пока в зоне обрушения остаются наши или больные, никакого подрыва не будет.
— А если склад охраняется сильнее, чем мы думаем? — спросил Зыков.
— Не лезем. Не найдём безопасный вход — не лезем. Не найдём заряд и детонатор — не взрываем. Люди первыми. Всё остальное потом.
Тарасов смотрел на меня долго. Потом коротко кивнул.
— Это я и хотел услышать.
Я загнул палец.
— Зыков — старший при основной группе. Выводишь раненых, Воронова, Костю и Прохора. Если я свалюсь — не ждёшь и назад за мной не возвращаешься.
Старшина дёрнул щекой, но спорить не стал.
— Архип — разведка и тыл. Тарасов опознаёт своих. Гена, когда найдём, ставит ложный след. Я иду только туда, где нужен немецкий.
— Ты никуда не идёшь, — буркнул Зыков. — Тебя до лестницы тащить надо.
— Вот до лестницы и дотащите. Дальше посмотрим.
Сил на спор у него не было. У меня, если честно, тоже.
По земляным ступеням спустилась Ядвига. Лицо у неё было белое.
— Пан… один вышел. Во двор пошёл, к калитке. Второй возле телефона остался.
Я посмотрел на Архипа.
— Без выстрела. И аппарат не повреди.
Старик уже поднимался.
***
Ядвига вошла в комнату первой. Поставила на стол миску с горячей водой и начала что-то говорить немцу — про баню, про грязь, про то, что постель ещё не готова. Связист отмахнулся, даже не повернувшись.
Архип вырос за его спиной бесшумно.
Обхватил за шею, сдавил. Немец дёрнулся и ухватился за его рукав, но Зыков уже подоспел — перехватил руки и прижал к полу. Через несколько секунд связист обмяк.
— Живой, — шепнул Архип. — Минут сорок точно проспит. Может, больше.
Меня подняли наверх. Костя и Прохор тащили под руки — сам я мог только переставлять ноги, чтобы не висеть мёртвым грузом. В доме пахло табаком, кислым сукном и горячей водой.
Телефонный аппарат стоял на столе у окна. Рядом лежали огрызок карандаша и сложенный вчетверо лист. Я развернул его.
Сверху было выведено: «Meldepost 7. Lazarett Nord». Ниже — время выходов на связь и несколько коротких записей. Смена в шесть. Проверка линии в половине шестого. Последний доклад — двадцать минут назад.
Повезло. Пока повезло.
— У двери, — шепнул я Зыкову. — Если тот, второй, вернётся — берёте тихо.
Я снял трубку, покрутил ручку вызова. На том конце ответили быстро:
— Leitstelle. Kommen.
Прикрыл глаза и заставил себя вспомнить голос связиста над потолком. Низко. Недовольно. Словно его разбудили.
— Leitstelle, hier Meldepost sieben, Lazarett Nord, — прохрипел я по-немецки. — Flüchtige Gruppe am Flussufer gesichtet. In der Nähe der alten Mühle. Stärke etwa zehn Mann. Fordern Verstärkung an. — Центральная, говорит седьмой пост, северная больничная линия. У реки, возле старой мельницы, замечена группа беглецов. Около десяти человек. Запрашиваю подкрепление.
В трубке зашуршало. Кто-то переспросил:
— Wer meldet? Кто докладывает?
Твою мать.
Я посмотрел на связиста, лежавшего у печки. Возле последней записи на листке стояла подпись: «Gefr. Krause». Ефрейтор Краузе. Значит, так его и звали.
— Krause, — выдохнул я. — Der zweite Mann verfolgt die Gruppe. Kabel möglicherweise beschädigt. — Краузе. Второй связист преследует группу. Возможно, кабель повреждён.
Пауза затянулась.
— Verstanden, Posten sieben. Bleiben Sie auf Position. Streife ist unterwegs. — Вас понял, седьмой пост. Оставайтесь на месте. Патруль уже выслан.
— Verstanden.
Я положил трубку и только тогда позволил себе выдохнуть. Лоб был мокрый, будто я не по телефону говорил, а на себе Воронова сюда тащил.
— Один патруль отправили, — прошептал я. — Не весь гарнизон. И минут через двадцать могут перезвонить. Уходим.
Но просто оставить здесь немца было нельзя. Очнётся — расскажет, что Ядвига помогала. А если его прирезать, дом всё равно перетрясут. Живой немец хотя бы подтверждал нападение.
— Ядвига, — позвал я. — Дочь Стефана прячешь не в погребе. Где-нибудь под крышей, в стене, где у тебя тайник есть.
Женщина перекрестилась.
— За печью ниша. Ещё с польской войны. Двоих детей спрятать можно.
— Хорошо. Этого оставим в кухне. Свяжем. Вас тоже.
Она посмотрела на меня так, будто не поняла.
— Если найдут свободной рядом со связанным немцем — повесят. Если найдут связанной, с разбитой комнатой, вы жертва. Скажете, ворвались русские, забрали еду, заставили показать дорогу. Лиц вы не видели. Поняли?
Ядвига быстро закивала.
Архип перетащил связиста к столу и связал его же ремнём. Голову немцу обмотали полотенцем, чтобы, очнувшись, не разглядел погреб и людей. Ядвиге стянули руки спереди мягкой тряпкой — так, чтобы она могла освободиться, если станет совсем плохо, но со стороны узел выглядел настоящим.
Зыков опрокинул табурет, разбросал по полу посуду, выдернул ящик из комода. Я заставил Ядвигу лечь возле печи и набросил ей на голову платок.
Красиво не получилось. Но хоть какая-то легенда.
— Девочку не показывайте никому, — сказал я. — Для немцев она ваша родственница, приехала до войны. Про Стефана ни слова.
— Я поняла, пан.
Поверил ли я ей? Да какая разница. Лучшего выхода у нас всё равно не было.
Выбирались через задний двор. Зыков и Прохор несли Воронова. Костя тащил санитарную сумку и мой вещмешок. Я спускался последним. На середине лестницы ноги подломились, и Архип поймал меня за ворот телогрейки.
— Ещё раз так, командир, и на спину взвалю.
— Только попробуй, — просипел я.
У сараев нас ждал Гена Сидоров. Живой. Целый. На нём по-прежнему был длинный мятый плащ, из-под которого торчал край больничного халата.
Увидев меня, он выдохнул:
— Стас… я уж думал, не выйдешь.
— Вышел. Слушай задачу.
Кабель к реке мы тянуть не стали. Он привёл бы немцев прямо к дому. Гена взял окровавленный бинт, две немецкие гильзы и старую больничную тряпку. Должен был пройти к нижнему городу, оставить след возле мельницы и уйти по каменной мостовой, не таща хвост к нашей группе.
— Следы сделай на троих-четверых, не на роту, — сказал я. — И не геройствуй. Увидишь патруль — ложись и жди.
— Понял.
— После — к риге. Зыков знает.
Гена растворился между сараями.
Основную группу уводили к старой риге на окраине. Прохор знал её ещё с довоенных времён. Зыков должен был довести туда раненых, переждать облаву и уходить дальше, не дожидаясь нас.
Тарасов, Архип и я остались в сарае…
***
К рассвету у больницы всё стихло. Мюллера так и не сменили. После нападения, гибели жандармов и начавшейся облавы Лемке приказал держать пост до особого распоряжения.
Когда небо посерело, прибыла следственная группа: офицер полевой жандармерии, представитель комендатуры и писарь. Мюллер пошёл следом как сопровождающий, хотя сопровождать было некого.
У чёрного хода лежали два жандарма. Обоих зарезали ножами. Чуть дальше, у перевёрнутого БМВ, нашли третьего — расстрелянного в коляске. Водитель мотоцикла был ещё жив. Его оттащили в лазарет.
Стефана обнаружили за углом. Он лежал у стены, на спине, раскинув руки. Белый халат был залит кровью. Рядом валялся «Вальтер», из которого фельдшер успел выстрелить, прежде чем его срезала очередь.
Офицер жандармерии присел на корточки, осмотрел тело и поднял пистолет.
— Стрелял в наших.
— Это больничный фельдшер, — тихо сказал Мюллер. — Поляк. Работал при лазарете.
— Работал, — повторил офицер. — Потом вывел русских через чёрный ход и оказал вооружённое сопротивление.
Мюллер хотел сказать, что всё было не так. Что Стефан уводил погоню, чтобы остальные успели выломать калитку. Но офицер уже диктовал писарю:
— Вооружённый пособник. Ликвидирован на месте.
Мюллер промолчал.
Он смотрел на лицо Стефана и чувствовал, как внутри что-то ломается. Этот человек продал собственную жизнь, чтобы спасти других. А теперь его превращали в строчку отчёта.
«Я стрелял выше, — подумал Мюллер. — Но я стоял в этой форме. Охранял эту больницу. И помогал тем, кто его убил».
Когда тело унесли, он попытался закурить. Руки дрожали, спички падали. Наконец огонёк занялся.
В этот момент из больницы вышел ротный старшина Лемке.
— Мюллер! Иди в хозяйственное крыло. Там оборудуют временный склад боепитания. Внутренний караул нужен.
— Надолго?
— До темноты. Снаружи поставили двоих. Смена задержится — людей отправили к реке. Давай, шевелись.
Значит, сообщение с седьмого поста приняли всерьёз. По крайней мере, пока.
Мюллер затушил сигарету о столб, убрал окурок в жестянку и пошёл за Лемке.
***
Мы обнаружили трёх солдат. Один часовой остался у двери, ведущей в подвал, один стоял поодаль, у каких-то бочек, а третий ушёл вовнутрь.
— Вот здесь можно пройти, — шепнул Тарасов. — Все подвалы взаимо...
— Знаю, — перебил его я.
За ночь я не стал здоровее, порошок не успел совершить чудо. Жар немного спал, зато слабость навалилась такая, что зубы сводило от каждого шага. Но голова работала и этого пока хватало.
Мы дождались, когда ситуация немного изменится. И вскоре, тот, что стоял у бочек, несколько раз прошёл вдоль стены, потом спрятался от ветра за кирпичным выступом.
Архип подполз первым. Не полез на часового в лоб. Подбросил камешек к стенке. Тот услышал стук, выругался и сделал два шага в сторону.
Этого хватило.
Архип вынырнул из-за выступа, обхватил немца за шею и дёрнул назад. Тарасов подхватил винтовку прежде, чем та ударилась о камни. Немец забился, но старик держал крепко. Через несколько секунд обмяк.
— Живой, — прошептал Архип.
Убивать без необходимости мы не стали. Связали, заткнули рот куском его же шарфа и уложили. Очнётся — не скоро.
Дверь оказалась заперта изнутри на простую задвижку. Тарасов просунул нож в щель, подцепил железо. С первого раза не вышло. Со второго задвижка царапнула по металлу так громко, что я едва не вжался в землю.
Мы замерли.
Часовой, который стоял поодаль от нас у стены, кашлянул. Тарасов попробовал ещё раз. Задвижка подалась.
— Чисто, — прошептал он, приоткрыв створку.
— У стены тоже снять надо!
Архип только коротко кивнул. Испарился и вернулся через минуту, довольный, но запыханный. Дверь подвала отворили. Первым залез Тарасов, за ним, Архип. Меня втащили последним — за ремень и ворот телогрейки. Внизу я чуть не рухнул на колени, но успел упереться рукой в кирпич.
— Пять минут посиди, — сказал Тарасов.
— Пять минут у нас нет.
— Тогда две.
Спорить не стал. Съехал по стене, перевёл дыхание. В груди булькало, но кашель я задавил, прижав кулак ко рту.
Подвал был частью той же больничной системы. Сырой кирпич, трубы под потолком, запах плесени и машинного масла. Из-за следующей стены доносились шаги. Медленные. Три шага в одну сторону, три обратно.
Внутренний караульный, тот самый, третий. Архип показал на себя, потом на проход. Я покачал головой.
— Живым, — одними губами сказал я. — Нужны ключи и сведения.
Тарасов нахмурился.
— Возьмём.
Они ушли вперёд. Я остался возле стены, с ножом в руке. В таком состоянии смешно было изображать штурмовика. Моя задача — дождаться, когда караульного свалят, а потом говорить.
Из основного помещения донёсся скрип табурета.
Потом шаги прекратились.
Архип выглянул из-за угла и махнул: подходи…
***
Мюллер не заметил, как снаружи стихли шаги заднего часового. Не услышал, как открыли дверь. Он не спал почти сутки. Пост у ограды, стрельба, следственная группа, потом этот склад.
Глаза закрылись сами.
Когда тень легла на ящик с патронами, Мюллер открыл глаза.
Дёрнулся — и замер.
Холодная сталь уже лежала у самого горла. Лезвие было прижато плотно. Любое резкое движение — и оно войдёт под челюсть.
Над ним стоял юноша. Лет двадцати, может, младше. Бледный, мокрый от пота, с воспалёнными глазами. На нём была рваная телогрейка поверх нательной рубахи. Одной рукой он держал нож, второй опирался на ящик, словно без этой опоры не мог устоять.
За его спиной маячил старик в кафтане. Ещё один русский держал под прицелом вход.
Автомат лежал на коленях Мюллера, бесполезный. Он даже не попытался дёрнуться к нему.
Просто смотрел на этого парня — больного, измученного, но всё ещё опасного — и понимал: вот он. Один из тех, кто прорывался через чёрный ход. Один из тех, ради кого погиб Стефан.
— Bitte… töte mich nicht, — прошептал Мюллер, чувствуя, как лезвие царапает кожу при каждом слове. — Ich habe auf deiner Erde niemanden getötet. Verschone mich. — Прошу… не убивай, — повторил он уже медленнее. — Я никого на твоей земле не убивал. Пощади…
Поделится в соц.сетях
