Диверсант. Том 1
Аннотация
Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?
Авторы: Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко
Цикл: 1941
Авторы: Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко
Цикл: 1941
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Один… два… три… семь… восемь.
Я пересчитал пацанов машинально, ещё не понимая, что именно меня кольнуло. Взгляд скользнул по поляне — костёр горел ровно, почти без дыма: июньская берёза горела просто отлично, и я специально набрал именно её. От огня пахло горьковатым дымком и жжёным жиром: кто-то из пацанов умудрился капнуть салом на угли.
Вроде всё было как надо… ночь, выпускной, лес, десять почти взрослых оболтусов, которым завтра… вернее, уже сегодня не надо было вставать по расписанию интерната.
Только у костра их было восемь.
Лёха с Костей отошли минуту назад — то ли за хворостом, то ли просто к овражку, взрослые уже, не привяжешь. Но минута почему-то тянулась слишком долго.
— Семён Семёныч, а вы пробовали арбузный сок с копчёной колбасой? — Пашка Орлов сидел на корточках у огня, покручивая в руке шампур с шашлыком.
Лицо у него было такое деловое, будто он не выпускник, а шеф-повар в дорогом ресторане. Важный пацан. Очень важный.
— Нет, Пашка, не пробовал, — я улыбнулся. — И тебе не советую. Звучит отвратительно.
— А я пробовал, — влез Димка Сычёв. — Шикарный вкус!
— Ты мороженое с пельменями ел, — парировал Пашка. — У тебя вообще со вкусом беда!
Пацаны засмеялись. Тихо так, как смеются люди, которым завтра некуда спешить. Дети рядом со мной жили в доме-интернате… Десять пацанов, которым я четыре года пытался объяснить, что такое безопасность жизни. Они объяснения съедали, а сами жили так, будто безопасность — это ругательство.
Я смотрел на них и думал, что тридцать пять лет назад был точно таким же. Та же походная посадка, то же неумение сидеть на месте, то же ощущение, что жизнь длинная и всё успеется. Только у меня это ощущение прошло быстро. Чечня научила.
А у них войны не было.
И слава богу.
— Семён Семёныч, — Женя Лапшин подсел ближе.
Он был самым тихим из всех. Худой, с острыми плечами, которые торчали из-под футболки, как крючья.
— А вы куда после нас пойдёте? Ну, когда на пенсию?
— На пенсию? — я хмыкнул и потрепал пацана по волосам. — А я, по-твоему, не пенсионер? Я ж до самой смерти буду работать с такими, как вы. Морально-устойчивые понятия вам вдалбливать.
— Нам вы уже всё пояснили… — замялся Лапшин. — Вы и так с нами почти каждый день. А как же дом? Может, вам к дочке поехать? К морю там… или куда она у вас?
Я усмехнулся. Вот ведь пристал.
Дочка — Маша — уже два года жила не здесь. Вышла замуж, уехала во Владивосток, родила сына. Лена, бывшая жена, почти сразу перебралась к ней: помогать с внуком, с домом, с этой новой жизнью, где всё шумело, пищало, требовало каши, пелёнок и взрослых рук.
Маша звала и меня.
Не один раз звала. Присылала фотографии: то мелкий в смешной шапке, то мелкий с ложкой, то весь перепачканный кашей по самые уши. Подписывала: «Пап, приезжай. Он уже ходит». Потом: «Пап, он уже говорит». Потом просто: «Пап, ну сколько можно?»
А я всё отвечал: после выпуска. После ремонта. После комиссии. После того, как вот этих пристроим. После того, как у Карпова с документами решим. После того, как Сычёва в техникум протолкнём.
Лена как-то сказала по телефону:
— Ты хорошим людям всю жизнь отец, только родным вечно «потом».
И ведь не поспоришь.
— К морю не хочу, Жень, — сказал я наконец. — А к дочке… съезжу. После вас — съезжу.
Сам сказал — и сам понял, как это прозвучало.
После.
У меня всё в жизни было после.
Костёр стрельнул искрами. Пашка вытащил шашлык, подул, откусил и скривился. Я ухмыльнулся, чтобы он не видел. Говорил ведь не класть на огонь. Говорил? Говорил. Но когда Пашка кого слушал?
— Сгорел…
Я глянул на его почерневший кусок и покачал головой:
— Пашка, а я тебе говорил: не надо держать так близко к огню, — я поднял палец. — Что посеял, то и… хм… жуёшь.
— Так я ж чуть-чуть…
— «Чуть-чуть», — Димка скривил рожу. — Ты его ещё и крутил, как пропеллер.
— Сам ты пропеллер.
Пацаны снова захихикали, и я на секунду позволил себе расслабиться. Вот так и должно было быть. Вот так и нужно праздновать совершеннолетие: не пьянкой где-то в баре, а у костра, с шашлыком, с дурацкими шутками и в компании своих.
Передо мной сидели будущие взрослые, которым я пытался дать шанс на нормальную жизнь. Не знал, дал ли. Наверное, никогда не узнаю. Лето закончится, они разъедутся — кто в Питер, кто в Минск, кто в Москву — и через десять лет вспомнят обо мне разве что смешные случаи на уроках.
И это было нормально.
А потом из темноты вылетел Лёха.
Без своей обычной ухмылки. Белый, как мел.
— Семён Семёныч… — голос у него сорвался. — Там Костян… он железку нашёл.
Я поднялся сразу.
— Где?
— В овражке. Мы… мы просто отошли. Он сказал, что граната, но я не…
Последние слова я уже почти не слушал.
— Всем сидеть у костра! — рявкнул я так, что смех оборвался мгновенно. — С места не вставать! Димка, за старшего. Никого за мной не пускать!
— Семён Семёныч, а что…
— Сидеть!
Я пошёл за Лёхой в кусты орешника, раздвигая ветки перед собой. Земля здесь была неровная — овражек, поросший травой. В темноте пахло сыростью, прелыми листьями и речной водой.
— Кость! — позвал я. — Епифанов, голос подай!
— Я здесь…
Голос был близко. Слишком близко.
Я спустился на три шага и увидел его. Костя сидел на корточках возле свежеразвороченной земли и держал в руках ржавое ребристое яйцо.
Ф-1.
«Лимонка».
Старая, облезлая, с налипшей землёй в бороздах корпуса. Взрыватель торчал криво, рычаг был прижат не полностью, кольцо чеки — то ли погнутое, то ли уже сорванное и застрявшее в грязи. Такая могла пролежать в земле восемьдесят лет и всё равно убить. А могла рассыпаться в руках. Только проверять это было нельзя.
Совсем нельзя.
Здесь в сорок первом шла война. Каждый год где-нибудь находили снаряды, мины, гранаты. Сапёры ездили по вызовам, школьникам читали лекции, я сам этим пацанам сто раз повторял: увидел — не трогай, отошёл, позвал взрослых.
Сто раз.
— Костя, — сказал я как можно спокойнее. — Не двигайся.
Он поднял на меня испуганные глаза. В них был тот самый упрямый блеск, который бывает у пацанов, уже понявших, что натворили глупость, но ещё надеющихся выкрутиться.
— Я просто посмотрел, Семён Семёныч. Я не хотел. Оно само…
Сзади хрустнула ветка.
Я резко обернулся.
На краю овражка стояли ещё трое. Димка, Женя и Пашка. Конечно. Куда ж без них. Стояли, вытянув шеи, с круглыми глазами, и ещё не понимали, что уже подошли достаточно близко.
Если рванёт — достанет всех.
— Назад, — сказал я тихо.
Они не двинулись.
— Назад! Лечь! Мордой в землю!
Вот теперь пацаны дёрнулись. Но не так быстро, как надо.
Костя тоже дёрнулся. Испугался моего голоса, попытался положить гранату обратно в ямку — туда, откуда выкопал. Рука у него дрогнула. Ржавый корпус выскользнул из пальцев, стукнулся о камень.
Щелчок был почти неслышным.
Но я его услышал.
И сразу понял.
Времени не было. Ни на умные слова, ни на сапёрные инструкции, ни на молитву. Только овражек, Костя, трое пацанов наверху и старая «лимонка», которая решила проснуться через восемьдесят лет.
— Лечь! — заорал я.
Сам я уже прыгал.
Тело сработало раньше головы: двадцать два года службы, Чечня, растяжки, гранаты, чужие крики — всё это вдруг сложилось в одно короткое движение. Я сбил Костю с ног, выталкивая его в траву, а сам накрыл собой ржавый корпус и успел только подумать:
«Внука-то я так и не увидел».
А потом:
«Костя, живи».
И всё…
***
Я не знаю, что именно произошло, но после «гранаты», всё было как в тумане. Я не почувствовал боли от осколков. Да вообще ничего! Просто пуф — и темнота.
Сколько времени я был в этой темноте — одному богу известно. Но неожиданно эта темнота начала растворяться. Сначала пришло осознание, что в моём рту какая-то масса.
Неприятная…
А затем я понял, что это.
Песок!
В моём рту было много песка! Как и в носу… на лице… на зубах противно скрипело, и был такой привкус, как будто я жевал землю. Откашлялся, открыл глаза, но ничего не увидел.
Затем закрыл, снова открыл — темно… точнее, уже не совсем темно. Проморгался — и где-то слева появилась полоска света. Тусклого такого, жёлтого…
Попытался пошевелиться — и, на удивление, получилось! Руки, ноги — всё чувствовалось, всё на месте. Правда, на спину давило что-то тяжёлое. Не плита — доски, битый кирпич, куски штукатурки, щепа. Я упёрся ладонями, толкнул, вывернулся боком и сразу ударился плечом о железо. Больно. Но зато живой.
Только вот как?
Я лежал на спине и смотрел вверх. Потолок почти не было: над помещением зияла рваная дыра, а поперёк неё накосо висела балка. Один конец балки упёрся в стену, другой — в тяжёлую чугунную станину станка. Она и оставила под собой пустоту, узкий карман, в котором меня не раздавило.
Значит, бомба легла не прямо в здание. Где-то рядом — во двор или в соседний корпус. Ударной волной выбило окна, сорвало часть крыши, обрушило перекрытие.
Сквозь дыру виднелось небо. Серое, низкое, затянутое дымом. Не чёрное и звёздное, как я ожидал… Да и леса вокруг не было.
В следующий миг где-то вдалеке что-то грохнуло. Было, к слову, очень ощутимо. Земля подо мной дрогнула. Затем прозвучал ещё один взрыв, уже ближе… и от этого взрыва кое-что в моей голове переключилось. Мне вспомнилась…
«Вторая чеченская».
Это была первая осознанная мысль. Только вот как?! Опять? Этого быть не может!
Я же уволился в запас. Я же учитель. Я же в лесу, с пацанами, с шашлыками, с гранатой, которую я…
Я закрыл собой гранату.
Вспомнил…
Вспомнил, как лёг, как прижал, как успел подумать про внука и Костю. Я должен был умереть, это сто процентов. Ф-1 — оборонительная осколочная граната. Накрыть её собой — и не умереть? Бред полный.
Тогда что всё это? Загробный мир?
«Смешно».
Загробный мир, в котором трясёт землю и пахнет дымом?
Прозвучал ещё один взрыв, затем ещё и ещё… после послышалась стрельба — частая, сухая, винтовочная. И что-то тяжёлое, гудящее прямо в небе.
«Самолёты?»
Да, причём не один! Я прекрасно знал эти звуки! После армии всё это — летящие самолёты, стрельба, взрывы — въелось в подкорку, как припев песни, которую ненавидишь, но не можешь забыть.
Я сел, посмотрел на себя и хрипло протянул:
— Что за ё…
Мои руки были не моими — другими! Куда мельче, тоньше… средний палец на правой руке без шрама, который я получил в девяносто девятом. Грудь гораздо уже, чем была, да и худоба такая, когда рёбра торчат! А ещё на мне была чужая одежда — не та, в которой я выходил в лес!
На мне были штаны из грубой ткани, рубаха, ботинки…
Машинально я начал трогать своё лицо и…
— Твою мать!
Бывает же, ну, привык ты к своему лицу. К щетине там, к шрамам на бровях или к своему крупному носу. Но тут… всё было другое! Нос небольшой, шрамов нет, морда гладко выбритая!
Что за бред?
Я поднялся — меня тут же качнуло, и мне пришлось опереться о стену. Точнее, о то, что от неё осталось. Понимая, что меня явно не слабо так шибануло по мозгам, попытался понять, где же я нахожусь. Огляделся.
Я был в цеху. Большом, кирпичном, с остатками станков у стен, верстаками, погнутыми ободами и велосипедными рамами, торчащими из-под мусора. Один станок опрокинуло, другой — тот самый, чугунный, — держал на себе балку. Окон просто не было — выбило взрывной волной.
И самым хреновым было осознание: война!
Я помнил Чечню, помнил звуки, запахи, частоту ударов сердца, когда рядом рвётся. Но самое хреновое было то, что разумом я понимал: этого не может быть!
И тогда пришло новое осознание, причём не моё! Совершенно чужое!
Я не Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ из дома-интерната под Гродно. Нет!
У меня было другое имя… Станислав. Станислав Ковальчик. Девятнадцать лет. Гродно.
И это «знание» было очень непонятным, как будто… меня подменили, что ли. Не было никакой бывшей жены, никакого интерната, пацанов, дочери…
Было иное: город у Немана. Улица Тельмана, дом семнадцать. Старая деревянная хата с низким крыльцом, сенями и сараем во дворе. В прошлом году умерла бабушка Ядвига, которая всегда ругалась, когда хлопали калиткой и таскали грязь в сени. Дед Фёдор — бывший линейный машинист паровоза, теперь машинист-инструктор при депо; спина у него болела постоянно, зато паровоз он понимал по одному вздоху котла.
Чужие мысли ударили в голову не словами даже — картинками.
И девочка.
Зося.
Девять лет. Тонкие косички, содранная коленка, котёнок за пазухой и привычка хватать брата за рукав, когда во дворе начинали ругаться взрослые. Младшая сестра Станислава. Не моя — и всё же память тела отозвалась так, что у меня сжало горло.
А ещё я знал, что сегодня — двадцать второе июня. Тысяча девятьсот сорок первый год.
Первый день войны. Утром немцы бомбили город.
Дед Фёдор ходил на станцию ещё затемно, а теперь, пока они собирали вещи, Станислав должен был был показаться начальнику деда — Ивану Максимову, диспетчеру станции.
Дед выбил ему место при железной дороге: сначала подсобником, потом — как получится. Работа. Пайка. Бронь.
Бронь.
Слово всплыло само. Железнодорожников не должны были сразу забрать. Железнодорожники были нужны.
— Нет, не я… — прошептал я. — Станислав должен был…
Но Станислав никуда не дошёл. Когда начались взрывы, он побежал к бывшему велозаводу «Неман» — туда, где ещё недавно делали велосипеды и мотоциклы, а теперь, после национализации, стояли мастерские. Кирпичный корпус казался крепче деревянных домов: спрячешься в цеху — переждёшь налёт и дальше — к станции. А потом — удар, стекло, пыль, потолок, темнота.
Я сидел на битом кирпиче и смотрел на свои руки. Это были не мои руки, а руки юноши, который ещё ничего не успел. Который должен был сегодня попасть на станцию. Который должен был вернуться домой за Зосей. Который должен был сказать деду, что надо уходить.
И я…
Я — Станислав Ковальчик. И одновременно я — Семён Семёнович Баранов, пятьдесят три года, учитель ОБЖ, уволенный в запас прапорщик, который умер в лесу под Гродно, накрыв собой гранату и спасая пацанов, которые хотели просто доесть шашлык.
Не было времени на безумие. Не было времени на истерику, слёзы или крик. Потому что рядом звучали новые взрывы. Здание вздрагивало, с потолка сыпалась пыль, а где-то совсем близко кричала женщина.
Потом сверху снова налетел моторный вой. Близко, слишком близко. По улице хлестнула пулемётная очередь: не с земли — с неба. В выбитое окно брызнула кирпичная крошка, где-то снаружи снова закричала женщина.
Следом ударил взрыв. Глухой, тяжёлый, будто город снизу поддели ломом.
Немцы.
Ещё не обязательно на этой улице. Но уже здесь — в небе, в дыму, в каждом новом ударе.
Я знал, что будет дальше. Не до деталей, нет. Но достаточно: Гродно падёт быстро. Потом будут оккупация, расстрелы, облавы, партизаны, лес, болота и голод. В учебниках это было строками. В документальных фильмах — чужими голосами. А сейчас это пахло дымом, горячей пылью и кровью из разбитой губы.
И где-то там, на улице Тельмана, в доме семнадцать, была девятилетняя Зося.
Сестра. Не моя. Или моя?!
— Так…
Не с первого раза, но всё же получилось устоять на ногах. Голова гудела, в ушах звенело, а левое плечо предательски ныло. Видимо, ушиб… когда Станислав падал. Отряхнулся, потёр лицо и направился к выходу — к пролому в стене, где был свет… был дым… и где шла война.
Улица была адом.
Горящие дома — справа, слева, в конце переулка. Чёрный дым столбом, и в нём — искры, клочья чего-то, обгоревшие куски. Увиденное сильно давило на мозги: я опять вспомнил Чечню и от души выругался. Причём чужим голосом — мальчишеским, без хрипотцы и жёсткости в голосе!
Затем обратил внимание на женщину, которая бежала по мостовой. Она была без обуви, с ребёнком на руках. Вслед за ней бежал мужчина в военной форме и с винтовкой. Он оглядывался, что-то кричал, но что именно — я не слышал. Ибо стоял такой гул…
Через пару секунд мимо проехал грузовик-полуторка, в его кузове были гражданские. Кто сидел, кто держался за крышу кабины.
Я знал, что они ехали на восток. Все ехали на восток. К Минску. К Смоленску. Подальше отсюда, подальше от войны.
И тут снова прозвучал взрыв — на сей раз ещё ближе, где-то за домами. Стена вздрогнула, посыпалась штукатурка. Я машинально пригнулся и следом выпрямился.
Голова разболелась ещё сильнее…
Неожиданно пришло осознание, что я… точнее, что Станислав не знает, что делать дальше. Он не знает, как прятаться, он не знает, что нужно бежать, что нельзя стоять на месте.
И одновременно я знал, что я хочу жить. Я понимал, что нужно вернуться в чужой дом…
«Улица Тельмана. Дом семнадцать. Калитка, сени, печь. Мне нужно туда… зачем? Не знаю».
И я пошёл. Сквозь дым, сквозь бегущих людей, сквозь вой сирен и гул самолётов, сквозь город, который умирал на моих глазах. Город, который я знал с самого детства. Город, в котором мне предстояло… что?
Я не знал.
Но знал только одно: сегодня двадцать второе июня тысяча девятьсот сорок первого года, я жив, немцы идут, а дома меня ждёт девочка, которую нельзя бросить.
Поделится в соц.сетях
Комментарии 2