Диверсант. Том 1
Аннотация
Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?
Авторы: Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко
Цикл: Партизаны 1941
Авторы: Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко
Цикл: Партизаны 1941
Глава 2
Я шёл… просто шёл — сквозь дым, сквозь бегущих людей, машинально закрыв уши руками. Ибо вой сирен, гул самолётов и звуки взрывов — всё это слилось в один сплошной, давящий на барабанные перепонки рёв, от которого хотелось провалиться сквозь землю.
И кстати, тело Станислава реагировало на грохот вне моей воли! Каждые пару секунд вздрагивало, и я буквально чувствовал, что чужие мышцы напряжены до предела. Мальчишка не знал, что делать с этим звуком, как отгородиться. А я — знал. Поэтому просто прижал ладони к ушам и шёл, раскачиваясь, как пьяный.
Улица, на которую я выбрался из пролома фабричной стены, была похожа на живую реку! Люди неслись по обе стороны навстречу мне, и никто, казалось, не знал, куда нужно бежать. Одни тащили узлы, чемоданы, котомки, другие — детей. Третьи просто бежали без вещей и груза, с вытаращенными глазами, как будто знали истину: если остановиться, умрёшь прямо на месте.
А на мостовой, мимо которой я проходил, у самой обочины, лежал человек. Лицом вниз! И все проходили мимо не реагируя на это…
Я остановился буквально на пару секунд, накрытый, так скажем, воспоминаниями о своей войне, в которой я был… и меня чуть не задел крылом грузовик, в кузове которого сидели женщины и дети. Мгновения хватило, чтобы запечатлеть их лица — серые, пыльные. Кто-то из женщин плакал, те что постарше что-то беззвучно шептали, а дети вжимались друг в друга, закрыв глаза.
Все они ехали на восток… к Минску, к Смоленску, к Москве. Подальше от границы, подальше от немца. Но и туда придёт смерть…
Минск падёт через пару недель, Смоленск — через месяц, но те, кто в кузове, этого ещё не знают.
Я шагнул было обратно в поток людей, и тут мне дорогу перегородил здоровенный мужик в исподней рубахе. Не специально, просто тоже бежал, тоже не смотрел по сторонам, ну и снёс меня плечом, как пушинку. От него разило потом, дымом и самогоном, глаза бешеные, белки красные.
— С дороги! — рявкнул он, даже не глядя на меня, и уже занёс ногу для следующего шага, как из потока людей прямо на него вынырнули трое.
Трое крепких мужчин с явно злыми лицами. Они бежали прямо на этого здоровяка и без лишних слов просто навалились на него. Начали бить — ногами, руками, с особой жестокостью…
Мужик захрипел, пытаясь закрыть голову, но его били так, как будто хотели забить до смерти.
Моим первым порывом было желание вмешаться. Привычка, так сказать. Даже не привычка, а рефлекс.
Но что я сделал бы?! Лезть в драку, будучи в теле девятнадцатилетнего пацана? Разнимать озверевших мужиков? Я что, дурак? С моими-то нынешними габаритами, меня эта куча-мала просто втопчет в асфальт, и Зося останется одна.
Я попятился к стене с мыслью, что нужно крикнуть, мол, щас милицию вызову, но один из нападавших, что постарше, на секунду оторвался от жертвы, заметил мой взгляд и зло выдохнул:
— Иди своей дорогой, малец! Не лезь! Он Варькину хату вынес! Пока старуха в подвал пряталась, этот урод по сундукам шарил!
Мародёр. На первый же день. Я глянул на мужика, которого избивала толпа, на выпавший из его рук узел, из которого посыпалось тряпьё и какая-то утварь, и злость внутри сменилась тупой тошнотой. Город рушится, люди горят заживо, а эти уже делят скарб.
Я оттолкнулся от стены и пошёл дальше. Память Станислава подкидывала ориентиры: вот перекрёсток с колонкой, вот пекарня… вернее, то, что от неё осталось. Витрина выбита, дверь настежь, а из проёма валит дым. Ещё обратил внимание на подростков, которые тащили мешки с мукой. Явно ведь не рабочие…
Да и неважно…
Я свернул за угол и чуть не налетел на группу военных. Четверо красноармейцев, и один из них, судя по кубику в петлицах, — младший лейтенант. Они стояли у повозки, переговаривались, и лица у них были такие… знакомые…
Я уже видел такие лица. В Чечне. У наших, когда первый раз вошли в Грозный и поняли, что всё идёт не по плану. Это было лицо человека, который ещё не понял, что происходит, но уже знает, что ничего хорошего не будет.
Попытался обойти их, но командир поднял голову и окрикнул меня:
— Эй! Ты! Стоять!
Я остановился, причём сделал это машинально! А ведь даже не планировал! Тело Станислава автоматически подчинилось команде.
— Подойди сюда!
Я подошёл. Младший лейтенант — жилистый, загорелый, с красными глазами — оглядел меня с ног до головы. Потом потянул носом воздух.
— Контужен? Или пьян?
Вопрос был простой, а вот ответ на него — нет. Скажешь «да» — и всё, его задача определить меня в медпункт или на сборный, сдать с рук на руки и забыть. Скажешь «нет» — не поверит, потому что я и вправду выглядел как пришибленный.
— Легко контужен, — сказал я. — Ничего страшного.
— «Ничего страшного», — передразнил он. — У тебя правое ухо кровит, а ты — «ничего страшного».
Я машинально потрогал ухо. И правда — мокрое, хотя крови было немного. Наверное, задело, когда взрывной волной приложило о стену…
— Тебя как зовут?
— Ковальчик. Станислав.
— Ладно, Ковальчик. Ты из каких будешь? Не из приписных?
Я понял, куда он клонит. Приписные — те, кто уже стоял на учёте и должен был явиться по мобилизации. Станислав стоял? Память… ну, почти сразу же выдала ответ: нет. Он должен был пойти на железную дорогу, где у него была бронь.
— Я железнодорожник, — сказал я. — Машинист-помощник при депо… мой дед — Фёдор Ковальчик, машинист-инструктор! Я должен явиться на станцию для вывода составов!
Мои слова удивили младкома. Он прищурился, затем перевёл взгляд на своих, затем снова на меня, о чём-то подумал и вскоре спросил:
— Железнодорожник, точно?
— Так точно.
— И куда ж ты идёшь, железнодорожник? — он пялился на меня, не моргая. — Станция в другой стороне!
— За сестрой, — я соврал и не соврал одновременно. — Потом на станцию! Меня за ней дед послал!
Он помолчал, ещё подумал, потом сплюнул на мостовую и махнул рукой.
— Ладно, иди. Но если на сборном остановят — скажи, что от Осипова. Это я. Железнодорожников не трогаем, приказ есть. Понял?
— Понял. Спасибо.
Я кивнул и пошёл, постепенно увеличивая скорость шага, пока он не передумал. Пока не решил, что контуженый парень — это не его проблема, но сдать его куда следует — куда более правильное решение.
Ноги несли меня сами, и я уже не оглядывался.
Я свернул ещё раз, потом ещё, и улицы стали уже, дома — ниже, деревьев — больше. Деревянные заборы, огороды, сарайчики, покосившиеся калитки. Это уже был не центр, не фабричный район — это была окраина, где жили простые люди. Железнодорожники, рабочие, мелкие служащие. Тут жили те, кто ставили свои дома своими руками.
Здесь тоже горело, но реже! Бомбы пока прилетали по центру, вокзалу, аэродрому. И горел только один дом, через три от нашего. Вернее, уже всё… от него осталась только обугленная стена и провал крыши.
Наверное, в этот момент я должен был почувствовать что-то… может, переживание, может, первичный страх, что моему дому тоже не повезло. Но казалось, что именно в этот момент нутро Станислава просто замерло. Боялось увидеть свой дом среди обломков.
Я шёл, и чужая память считала ориентиры сама, без моей помощи. Вот дом Маркевичей, вот калитка, которую вечно заклинивало, вот сарай, где Станислав мальчишкой пережидал бабкину ругань. Вот…
Улица Тельмана. Дом семнадцать.
Я остановился у калитки. Несколько секунд просто стоял и смотрел. Дом цел, было выбито только одно окно, но его уже кто-то затянул белой простынёй. Посмотрел на сарай во дворе, поленницу у забора, грядки…
А на грядках сидел котёнок — рыжий, пушистый и абсолютно невозмутимый! Сидел себе и смотрел на меня так, будто я просто с работы вернулся. Будто ничего и не случилось.
И тут меня затрясло! Только вот я так и не смог разобрать причину, почему меня начало трясти.
Может, от того, что вот он — дом, целый. А может, где-то на дне сознания была страшная мысль: а если дома больше нет? Если он сгорел, а все внутри…
Тряхнув головой, попытался успокоиться и переключиться, поэтому пошёл дальше. Толкнул калитку — послышался скрип. И в голове тут же всплыла мысль:
«Надо смазать петли! Дед так и будет откладывать эту идею!»
Прошёл через двор, осматриваясь по сторонам, зашёл в сени и толкнул дверь. И тут моё тело опять сработало автоматически: я крикнул:
— Дед!
Но ответа не было. Причём, ну… секунд десять-пятнадцать. И из-за этого ожидания у меня появилась новая тревожная мысль:
«А вдруг ушёл?»
Выдохнув, шагнул через порог и ещё раз крикнул:
— Дед!
— Стасик? — донеслось из комнаты, и тут же скрипнул отодвигаемый стул. — Ты что ж, мать честная…
В коридор вышел дед Фёдор. Самый натуральный дед — высокий, старый, с морщинами. Но вот одет был так, будто на фронт собрался: старая гимнастёрка без петлиц, ремень, сапоги, а в руках — ружьё!
Но не такое, к какому привык я. Какая-то одностволка с длинным стволом и потёртым прикладом. Память Станислава подсказала: берданка-переделка.
— Дед, — внутри всё скукожилось. — Живой…
— А мне что, помирать, что ли? — дед хмыкнул, а глаза его бегали по моей фигуре. Он осматривал меня с ног до головы. Затем взгляд застыл, и я понял, что он смотрел на моё ухо. — Ты сам-то живой? Это кровь или…
— Царапина. Дед, нужно уходить.
— Куда уходить?
— На станцию. Ты же сам говорил, что нужно выводить составы. Я был на фабрике, когда началось, меня контузило, но я…
— Погоди, — дед поднял руку. — Не тараторь. Зося!
Он крикнул в глубь дома, и оттуда из-за занавески, которая отделяла кухню от остальной комнаты, выглянула девочка.
Девять лет. Тонкие косички — одна расплелась, и русая прядь падала на лоб. И тут я по привычке заметил деталь: у неё была содрана коленка, но рана неглубокая, быстро заживёт.
— Стасичек!
Она бросилась ко мне, обхватила за ноги, вжалась лицом в живот, и я почувствовал, как её трясёт.
И снова что-то внутри меня сдвинулось. Переместилось. Не моё воспоминание, не мой опыт, но тело помнило. Рука сама собой легла ей на голову, погладила по волосам, и я услышал свой голос:
— Тише, тише, Зоська. Я здесь. Всё хорошо.
Всё хорошо…
Да какой, к чёрту, хорошо?! Сейчас первый день войны, окна выбиты, за стеной соседский дом догорает. Ну да, всё просто замечательно. Тьфу ты!
— Скоро же всё закончится, да? — она посильнее вжалась в меня. — Стаська, мы же можем спрятаться дома?! Вон, далеко гремит, не у нас!
— Далеко? — я аж опешил. — По всему городу прилетает, вон соседям через два дома не повезло!
— А если… — только было начала она, как я решил действовать.
— Зося, собирайся, — я аккуратно отстранил её от себя. — Одежду тёплую, документы, что унести сможешь. Мы сейчас все отсюда уходим.
— Все? — дед опёрся на ружьё, как на посох. — Как это все?!
— Все! — я поднял голову. — Ты же сам утром говорил — составы выводить надо. Кто успеет, тот живой будет. Твои слова?
— Мои, — он кивнул. — И я их не отменял. Но это вы уходите. Ты и Зося.
Я посмотрел на него.
— А ты?
— А я останусь.
— Дед…
— Хватит, — он резко рубанул воздух рукой. — Слушай сюда: я в пятнадцатом году уже брал немца! Под Барановичами стояли, помню, шли они тогда в атаку, как на параде, с музыкой, а мы их из окопов косили. Шестнадцатый — Брусиловский прорыв, слышал? Я там тоже был! Восемнадцатый — поляки, двадцатый — опять поляки. Я этого немца видал, Стасик, я его знаю! Красная армия его за неделю выбьет. Ну, за две — максимум… А я пока здесь побуду. Хату бросать нельзя!
«Хату бросать нельзя!»
Я стоял, смотрел на него и понимал очевидное: он не мог отступить.
Только вот я-то знал, что он неправ. Гродно возьмут завтра, и вскоре начнётся оккупация. Три года ада! Расстрелы, облавы, каратели… какие там две недели? Нет, дед, ты неправ.
Только как ему это объяснить? Что я скажу?
«Дед, через год тут людей будут расстреливать за то, что они евреи, а деревни жечь заживо вместе с жителями»?
Да он меня за труса считать будет. Который от страха чушь несёт, лишь бы другие вместе с ним бежали. Но и молчать я тоже не мог!
— Дед, — я сделал шаг вперёд и поднял голову, глядя старику прямо в глаза. — Дед, я понимаю, что ты хочешь защитить дом, это правильно. Это… — я запнулся, подбирая слово, — волевое решение.
Он чуть расслабился: видимо, услышал то, что хотел услышать.
— Но скажи мне, что ты будешь делать, — я понизил голос. — Когда немцы придут? Что ты им сделаешь один, вот с этим ружьём?
Он посмотрел на берданку, потом на меня.
— Стрелять буду!
— По солдатам вермахта? — я покачал головой. — Ты думаешь, их будет десять? Нет, дедуль, их будет куда больше. Поверь мне.
— И что?!
— А если танки? — я начал немного злиться. — Несколько тонн металла прут на тебя — что ты им сделаешь со своим ружьём, а?!
— Плевать, — голос его стал жёстким. — Я знаю, как воевать!
— Дед… ты понимаешь, что, когда меня призовут, то Зося останется совсем одна!
Он нахмурился и тут же выпалил:
— Останется? Нет! Молодой больно, какой тебе фронт в девятнадцать лет? Она с тобой поедет…
— А если война затянется? То что? Она останется в чужом городе одна? В детдом её отправят? Ей всего девять!
Наступила тишина.
Дед Фёдор смотрел на меня, я на него, и было видно, что в нём что-то борется.
Сама идея того, что я просил его отступить, бесила его. Он не мог бросить дом, который построил своими руками, двор, в котором выросли его дети, огород, на котором он сажал картошку каждый год, и уйти. Просто не мог…
Я прекрасно понимал, что для него это было бы не просто бегством, а поражением! Признанием того, что вот эти вот дом, двор, земля — ничего не стоят! Признанием, что можно просто взять и уйти, оставив всё это врагу!
Но я также понимал другое: останется здесь, умрёт!
— Дед, — я попробовал ещё раз. — Ты нужен нам там…
— Нужен? — он хмыкнул. — Где это твоё там?
— Рядом с внучкой, — я сказал это так просто, что сам удивился. — Ты нужен нам живой. Как мы без тебя на новом месте начнём всё сначала?
Он молчал и смотрел на меня так… что и не описать словами. Пришлось ещё поднажать:
— Дед, ты же людей на дороге знаешь! — я почти кричал. — Куйбышев, Сызрань — там депо встанут, люди ой как нужны будут. Работа, пайка… А ты машинист-инструктор, тебя там с руками оторвут! Зоська с нами поедет. В школу пойдёт, с детьми играть будет… Расти будет, дед. Ты меня слышишь? Расти!
Он всё молчал, и я нажал ещё сильнее:
— А тут что? Останешься — кто её заберёт? Соседи? Так они сами разбегутся, как тараканы. Детдом? При немцах? Ты сам говорил: у тебя сестра в Куйбышеве! Муж у неё есть при депо, дом, огород… Мы до неё доберёмся. Но только вместе!
На Куйбышев я, конечно, загонял. Не врал: Маша и правда там жила, память Станислава не ошибалась. Но вот «доберёмся» и «найдём» я выдал с такой уверенностью, которой у меня и в помине не было. Как мы доедем? Жива ли эта Маша вообще? Понятия не имею. Зато другое я знал точно: дед Фёдор — стопроцентный железнодорожник. В любом тыловом депо за такого схватятся обеими руками. А тут, в этой хате, с ржавой берданкой против танков — он просто покойник. Дожидается своего часа. Там — хоть какой-то, а шанс выжить.
И самое паршивое было то, что он это понимал. Я видел по глазам. Под всей этой дурной упёртостью и привычкой стоять насмерть — понимал, старый упрямец. Да только признать вслух — выше его сил.
Я не дал ему сказать ни слова и продолжил давить:
— Такого спеца, как ты, сразу в депо возьмут, даже думать не станут. И представь… Зося сможет ходить в школу, у неё будут друзья, будущее… — я запнулся, потому что хотел сказать: «а не сгниёт в оккупации», но вовремя прикусил язык.
Он долго молчал. Так долго, что я успел предположить: а если не согласится? Если упрётся ещё сильнее — назло мне, назло всем, из одного только упрямства?
Но он не стал так делать.
— Депо в Сызрани, а не в Куйбышеве, — неожиданно заговорил он. — Машенька… она в тридцать третьем в Куйбышеве жила, потом переехала, — он поднял глаза на меня. — Ты думаешь, нам там будет лучше? Думаешь, я там нужен?
— Нужен, — я кивнул. — Машинисты-инструкторы на вес золота, дед. Ты же знаешь это лучше меня.
Фёдор глянул на берданку. Перевёл взгляд на Зосю. Потом на окно, за которым догорал соседский дом.
— Ладно, — сказал он глухо.
— Вот и хорошо, — я аж выдохнул. — Дед, собираемся. Документы, деньги, адреса — всё с собой. Тёплые вещи, еду, что найдёшь. Уходим на станцию.
Он кивнул. Поставил ружьё к стене, подошёл к шкафу, вытащил старый вещмешок-сидор и начал кидать в него вещи.
Зося подошла и взяла меня за руку. У неё был маленькая ладошка, но такая горячая… когда она вцепилась в мою руку, внутри что-то щёлкнуло.
Я осознавал, что она верила мне, Станиславу, своему брату. Но ведь я не он… или, может, уже он?!
Я крепко сжал её пальцы и подбодрил:
— Всё будет хорошо, Зоська.
Она посмотрела на меня снизу-вверх с серьёзным выражением лица:
— Правда?
— Правда.
И сам почти поверил.
Дед Фёдор собирался быстро. В походный мешок полетели документы: паспорта, военный билет, какие-то справки. Денег, к слову, было не очень-то много. А из тёплых вещей он сунул два свитера и телогрейку. Из еды — хлеб, сало в тряпице, бутыль с водой. Потом — карандаш и обрывок бумаги. Он что-то быстро написал, сунул в карман.
— Адрес писал? — спросил я.
— Адрес, — он кивнул. — Машки и ещё один. Петрова Серёги, он с семьёй тоже в Сызрани, на путях работает. Или работал.
Берданку он тоже взял. Сначала, правда, поставил у двери, потом поколебался, переложил в мешок. Ствол торчал наружу, как палка.
Я ничего на это не сказал, выглянул в окно и заметил котёнка. Тот словно почувствовал мой взгляд, от души зевнул, потянулся и неспешно побрёл к сараю. В тот же миг вдалеке снова грохнуло, но звук был мощным, громким. Бабахнуло где-то неподалёку. А котёнку — пофиг. Даже не дёрнулся.
— Выходим, — сказал я. — Дед, запри дверь.
Фёдор остановился у порога. Посмотрел на дом, на печь, на стол, на занавески, на фотографии на стене. Я видел, как зашевелились его губы. Он, как мне показалось, прощался со своим домом.
— Дед, — позвала Зося. — Пойдём.
Он кивнул. Постоял пару секунд и пошёл вслед за нами. На улице достал из кармана ключ и запер дверь. Снял ключ с кольца и положил под крыльцо, под третью ступеньку.
— Чтобы вернуться в свой дом, — сказал он.
И пошёл к калитке, а мы за ним. Зося держала меня за руку, дед нёс мешок с ружьём, а я нёс узелок с вещами Зоси. Три человека на пороге войны, в городе, который горел и вокруг которого уже смыкалось кольцо. Мы шли на станцию — туда, где были поезда и где, может быть, ещё можно было уехать.
Я оглянулся на секунду — только на секунду — и подумал: может, и вернутся. Когда-нибудь.
Когда эта война закончится.
Поделится в соц.сетях
Комментарии 2
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.