Сталинград - 2
Аннотация
Погиб в XXI веке и очнулся в 1942-м — младшим лейтенантом накануне самых страшных боёв за Сталинград. Сможет ли один человек изменить историю?
Автор: Сергей Сорокин
Цикл: Сталинград 1942г.
Предыдущая книга этой серии:
Сталинград - 1
Автор: Сергей Сорокин
Цикл: Сталинград 1942г.
Предыдущая книга этой серии:
Сталинград - 1
Ознакомительный фрагмент
Глава 1. Второй день
Первым проснулся не я, радио.
Немецкий репродуктор за литейным складом захрипел, откашлялся и заговорил по-русски женским голосом, записанным на пластинку, с той жирной, сытой ласковостью, от которой сводило зубы.
«Ру-усские солдаты! Ваше командование бросило вас, Волга у вас за спиной. Пе-ре-ходите…»
— Опять эта девка! — сказал Беленький из темноты, не открывая глаз. — Третье утро подряд одно и то же, хоть бы репертуар сменили. Я к ней привыкать начинаю, товарищ младший лейтенант, нехорошо это.
Я лежал на бетоне у станины токарного и смотрел вверх. Крыши над мастерской не было, её разнесло вчера. Сквозь рваные фермы проглядывало серое небо без солнца, и в этом небе стояла тишина, от которой хотелось выть.
Тело знало эту тишину и подобралось само. Перед большим ударом всегда так: воздух густеет, звуки словно проходят сквозь воду.
— Дорохов, — позвал я тихо. — Чем занимаешься?
— Пишу, — отозвался старшина от угла, где мигала гильза-коптилка. — Ночью схоронили двоих из рабочих, Гаврилу и Николу, в книгу занёс. Патронов по обойме, где по две на винтовку, гранаты считаю поштучно, товарищ младший лейтенант, как яйца перед пасхой.
— Что с водой?
— Питьевой нет. В кожухе пулемёта у Гуськова только вчерашняя муть осталась.
К этому утру в роте осталось пятнадцать человек. Я пересчитывал их каждое утро, как скупой монеты, и каждое утро их становилось всё меньше.
Катя сидела у стены с Тишкой на коленях, молодым рабочим, раненым ещё третьего дня в живот, держала его за руку и что-то тихо-тихо говорила ему в ухо. Тишка уже не отвечал. Я поймал её взгляд, она чуть качнула головой, мол, нет, не жилец.
— Товарищ младший лейтенант, — Черных возник рядом как всегда бесшумно. Сержант-снайпер стоял, прислонив трёхлинейку с оптикой к плечу, и глаза у него казались пустыми и прозрачными, как у зимней птицы. — За литейкой шевелятся. Танки на исходной, слышу, моторы прогревают.
— Сколько?
— Не смог сосчитать, много, звук эхом расходится.
Я встал, кости хрустнули. Двое суток без сна откладывались в теле как мокрый песок в сапоге, с каждым шагом всё тяжелее двигаться.
— Копылов!
— Тут, — сержант вынырнул от пролома, где держал свой взвод. Вернее, половину взвода, а ещё точнее, треть.
— Распредели людей вдоль западной стены, тут нас в лоб положат, нужно у станков держаться. Пусть между рядами станин рассядутся по двое. Танк в мастерскую влезет, ему тут не развернуться, а нам за железом жить веселее.
— Понял.
— Гуськов где?
— «Максим» на второй этаж потащил, — Копылов сплюнул. — Хромает, зараза, а полез сам, говорит, сверху двор весь как на ладони.
Степан Лукич, командир рабочего отряда, здоровый, крепкий мужчина в промасленной телогрейке, с наганом на боку и обрезком трубы в руке, подошёл от своих. У него осталось человек десять заводских, а ведь ещё вчера было пятнадцать.
— Командир, мои спрашивают, — сказал он глухо. — Танки чинить сегодня будем али воевать?
За главной оградой, в просвете между дымами, из сборочного корпуса выкатили недоделанную, ещё без краски, тридцатьчетвёрку: завод продолжал выпускать танки под огнём. Они уходили в бой прямо с конвейера с заводскими за рычагами, я это знал ещё с тех далёких уроков истории в прошлой жизни, а теперь видел своими глазами.
— Сегодня воевать, Степан Лукич. Танк без башни — гроб, пусть твои за винтовки берутся.
— И то дело, — он не спорил. — Хоть отдохнём от железа.
Валя стояла у своей зенитки во дворе у выбитых ворот. Из всего расчёта остались она да новый заряжающий, пожилой Никифор с перевязанной головой, занявший место убитой Зинки. Валя, обняв ствол, щекой прижималась к холодному металлу, будто грелась о него. Совсем девчонка, всего-то восемнадцать.
— Валентина! — крикнул я через двор. — Как ты там?
Она отлипла от ствола, вытянулась.
— Стою, товарищ младший лейтенант! Снарядов девять штук, один осколочный!
Девять снарядов на весь день, на то, что идёт.
— Танки бей в упор, — сказал я. — Раньше не трать, пусть подойдут, чтоб мимо не пустить.
— Есть в упор!
Я прошёл по мастерской, по своим. У меня уже стало традицией перед ударом пройти, чтоб каждый увидел командира на ногах, а не в щели. Многих мы оставили в этом августе, вот и Ваньки Селезнёва уже нет.
Копылов сидел за станиной, чистил затвор, дул на него.
— Как взвод, сержант?
— Да ну, какой взвод, товарищ младший лейтенант, — он усмехнулся, не поднимая глаз. — Отделение и то с довеском из заводских. Но ничего, заводские злые, за свои станки дерутся упрямее кадровых.
Молоденький рабочий лет семнадцати, руки в цыпках, держащий винтовку, как чужую собаку, с опаской, сглотнул и спросил тихо:
— Товарищ командир, а правда, что за Волгой земли нет?
— Кто сказал?
— Немец по радио. Треплет, мол, за рекой пусто, бежать некуда, сдавайтесь.
— За Волгой вся Россия, хлопец, а немец пусть себе и дальше брешет, на то у него и радио, — сказал я. — Ты вот что, держись Копылова, куда он, туда и ты. Понял?
— Понял.
— И не геройствуй. Геройствуют дураки, а мне живые нужны.
Он кивнул, вцепившись в винтовку. Я пошёл дальше, спиной чувствуя, как парень смотрит вслед. Их всё присылали и присылали, таких вот мальчишек, а я даже не успевал запоминать их лиц.
И тут небо разверзлось.
Не грохнуло, завизжало тонко, сверлящим, выматывающим душу воем, от которого хотелось вжаться в землю, слиться с ней воедино. «Лаптёжники», Ю-87, вывалились из серой рвани с включёнными сиренами; немцы вешали их на самолёты нарочно, чтобы ломать людям душу ещё до бомб.
— В укрытие! — заорал я. — Все под железо!
Земля встала дыбом.
Первая серия легла по двору. Волной поддало в спину, швырнуло на станину, зубы клацнули. В ушах лопнуло, и мир оглох, остался только визг сирен, пробивающийся даже сквозь вату, и толчки, толчки, толчки в колени, в живот, в сердце. Бетон подпрыгивал подо мной, как живой.
Я лежал, вжав лицо в маслянистую грязь, и считал промежутки между разрывами. Один заход, второй… Пыль и штукатурная взвесь висели стеной, свет пропал, будто выключили день.
В паузе резанул крик. Женский, короткий, тут же оборвавшийся.
Катя?!
Я пополз на голос, через битый кирпич, через что-то мягкое, что раньше было человеком. Катя стояла на коленях над Настасьей, ополченкой, бабой лет сорока, что так бесстрашно и ловко парой бутылок с КС расправлялась с танком. Осколок вошёл ей под лопатку. Настасья удивлённо смотрела в никуда.
— Не тронь её, — сказал я. — Ушла.
— Вижу, что ушла! — Катя вскинула на меня злые сухие глаза, слёзы у неё кончились после бомбёжки.
Вой ушёл. «Лаптёжники» отработали и уползли на запад загружаться заново, и в наступившей глухоте сквозь звон в черепе я услышал то, чего ждал.
Рычание моторов, лязг гусениц по битому кирпичу и поверх ровное, механическое «hurra» без души. Автоматчики и основная масса с карабинами шли за танками и кричали заученно, чтоб не так страшно было самим.
— Идут! — крикнул Черных сверху, со второго этажа, и тут же ударил его винтовочный выстрел. Раз. Пауза. Два… Снайпер не частил, бил командиров. Он находил в цепи того, кто махал рукой, выстраивая солдат, кто с картой, кто в фуражке вместо каски, и снимал его первым. Каждый его выстрел — минус чья-то голова, минус чей-то приказ.
Короткоствольный серый Т-4 весь в потёках грязи влез в пролом западной стены, разворотив её, как бык плетень, за ним второй. Пехота посыпалась по бокам, потекла между грудами лома.
— Гуськов! — рявкнул я вверх.
«Максим» наверху захлебнулся серией коротких злых очередей. Гуськов косил пехоту, отсекал её от брони, валил тех, кто справа, кто слева, чтоб осталось голое железо без прикрытия. Одна цепь легла в кирпич, вторая пёрла по головам первой.
— Валя! — заорал я в разбитое окно во двор. — Головной твой!
Не услышала. Или услышала?
Зенитка во дворе коротко оглушительно рявкнула бронебойным, Т-4 в проломе дёрнулся, будто налетел на стену, из-под башни плюнуло чёрным. Люк откинулся, оттуда полез танкист. Черных снял его на полпути, тот сполз обратно в люк и застрял, дёргаясь.
— Есть один! — чистый Валин голос прозвенел в дыму, счастливый детской злой радостью. — Никифор, осколочным! Быстрей, дед!
— Молодец девка! — прохрипел рядом Лукич, приподнимаясь с обрезом трубы. — Ох молодец!
Второй танк пёр прямо на мастерскую, на нас.
— Копылов, бутылки! — я уже полз к ящику, где Дорохов сложил последние КС. — Пропускаем в мастерскую, бьём в корму от станков!
Танк не влез, нагло вошёл в мастерскую, огромный, воняющий синтетическим бензином и горелым, заслонил собой пролом, весь день. Гусеница смяла токарный, как консервную банку, взвизгнул раздавленный металл, внутри сразу стало тесно, темно и оглушительно. Пушка повела стволом.
Я метнул бутылку. Стекло лопнуло на моторной решётке, жидкий жадный огонь потёк вниз. Слева швырнул свою Копылов. Недолёт, вспыхнуло на броне и сползло на пол. Танк взревел, крутнулся на месте, ища нас гусеницами.
— Горит! Горит, сволочь! — Беленький выскочил из-за станины с третьей бутылкой, добросил в корму, и пламя охватило всю заднюю решётку. — Пусть теперь развернётся, гад! Пусть покажет, где у него зад!
Экипаж полез из горящей машины, их встретили штыками.
Дальше всё распалось на куски.
Пехота втекла в мастерскую следом за танками, и бой рассыпался между станков на десятки маленьких смертей. Тут уже не было роты, взводов, приказов, только ты и тот, кто перед тобой.
Немец вылетел на меня из-за станины, молодой, без каски, видать, потерял, глаза круглые, шальные. Я вскинул одностволку, ружьё убитого Егора, отца Кати, которое таскал вторым стволом, и выстрелил ему в грудь картечью в упор. Переломив ствол, вбил патрон, руки делали всё сами.
Хомяков рядом размахивал прикладом, стрелять было некогда. Раненый в плечо и шею, он молотил здоровой рукой, хрипел, матерился сквозь зубы. Копылов орудовал ножом в проходе между сверлильными, Лукич своей трубой вмял кому-то в плечи каску вместе с тем, что под ней. Заводские дрались молча, страшно, с той тяжёлой мужицкой яростью, с какой валят лес.
Я не помню, сколько это длилось, в рукопашной время сворачивается. Перед глазами вставало очередное лицо, затем следующее…
А потом лиц не стало.
Немец отхлынул, оставив между станками убитых и стонущих раненых, утёк обратно в пролом за прикрытие танков зализываться второй раз за утро.
Я стоял, пошатываясь, и не сразу понял, что стало тихо. Ну, относительно, так как в ушах гудело. Рубаха на груди была мокрая от чужой крови, кто-то настойчиво дёргал меня за рукав.
— Товарищ младший лейтенант, товарищ младший лейтенант, ты как, живой?
Дорохов держал меня за локоть, лицо в копоти, ротная книга под мышкой.
— Живой. Сколько?
Он понял без пояснений.
— Наших четверо. Хомякова опять зацепило, теперь ногу, из рабочих Лукича потеряли троих, — он помолчал. — Тишка умер, пока бой шёл, Катя рядом сидела до конца.
Тишка, молодой рабочий, ещё вчера шутил, что как перебьём тут фрица, отпросится домой к матери на побывку. Восемнадцать лет только недавно парню исполнилось, я даже фамилии его не знал, Дорохов знал, старшина всех записывал.
— Впиши, — прохрипел я.
— Уже.
Вместе с полднем пришёл второй заход авиации, а вслед за ним третий танковый навал, потом четвёртый. День слипся в одно долгое, вязкое усилие: держаться, не пустить, не побежать. Стреляли по счёту, Дорохов сам обходил бойцов, выдавая патроны из рук в руки, как хлеб в блокаду. Черных наверху молчал целыми часами, потом вдруг бил один раз, и внизу у немцев кто-то важный падал в кирпич. Гуськов на втором этаже молотил из «Максима». Вода в кожухе кипела, парила, он лил туда что придётся, а под конец, говорят, сам мочился в кожух, потому что воды не осталось вовсе, а без ней ствол сгорит.
В одну из пауз я поднялся к Гуськову на второй этаж проведать пулемёт и того, кто за ним. Пулемётчик сидел, привалившись к простенку, серый, мокрый, раненая нога вытянута, руки в ожогах от раскалённого кожуха.
— Держишься, Гуськов?
— Держусь, товарищ младший лейтенант, и дружок мой тоже, — он, не открывая глаз, похлопал «Максим» по кожуху, словно коня по шее. — Только пить просит, жажда у него постоянная. Мы с ним тут вдвоём спелись: я стреляю, он греется.
— Ленты?
— Полторы, — он всё-таки приоткрыл один глаз, красный, воспалённый. — Вот полторы ленты в немца вкачаю, а дальше штыком. Штыком я хуже, товарищ младший лейтенант, врать не стану, у меня руки к железу привычнее.
За его спиной, в углу, лежал убитый второй номер, мальчишка из вчерашнего пополнения, я даже не успел узнать имени. Гуськов не смотрел туда, нарочно не оборачивался.
— Помощник?
— Был, — Гуськов сглотнул. — С утра ленты подавал споро, — и, отвернувшись, поспешно добавил. — Вы идите, командир, идите, я огоньком поддержу, мне не привыкать одному.
Я положил ему руку на плечо и пошёл вниз. Сказать тут нечего, сейчас слова стоили дешевле пустой гильзы.
Валя выпустила все девять снарядов, подбив ещё два танка, а потом онемевшую зенитку накрыло прямым попаданием. Деда Никифора убило, а её взрывной волной отбросило в сторону и присыпало, Катя её откопала почти сразу, оглушённую, но целую. Валя выбралась, села у мёртвого орудия и беззвучно заплакала первый раз за весь день, размазывая грязь по лицу. Не по себе, по пушке.
К вечеру мастерской не стало.
То, что утром было ремонтным двором, стало полем битого камня под открытым небом. Станки превратились в лом, стены в осыпи. Тридцатьчетвёрка без башни в ремонтном боксе горела, её подожгли те же рабочие, что недавно латали, чтоб не досталась фрицу. Дым стоял столбом, красный от заката, и в этом дыму молча сидели, пятнадцать… нет, теперь уже одиннадцать человек, грязные, глухие и чёрные от копоти.
Беленький по моему приказу обследовал всё доступное поле боя, собрал всё, что могло пригодиться для обороны. Неугомонный одессит принёс несколько мосинских патронов для нашего снайпера, сказав, что тому нужнее, а ещё нашёл где-то полкотелка воды, мутной, тёплой, вонючей, с известкой, пустил по кругу. Дошло до меня, я отпил глоток и блаженно прикрыл глаза. Лучше в жизни ничего не пил!
— Товарищ младший лейтенант, — сказал Беленький хрипло, забирая котелок. — Я вот думаю, если завтра эта девка по радио опять запоёт своё «переходите», можно ей отвечу? Не думайте, я культурно, тихо, вежливо всё про её родню объясню.
Никто не засмеялся, но кто-то фыркнул. У нас теперь так смеялись.
Гладышев подсел ко мне в темноте. Особист, которого я за всё его дотошное расследование не возненавидел, стал союзником. Он привычно тронул грудь, где под гимнастёркой, у сердца, лежало предсмертное письмо комполка Зотова. Доставить некому и некогда, потому Гладышев носил его как реликвию, как обещание.
— Слушай, Алексей, — сказал он тихо, чтоб не слышали. — Так больше нельзя. Ещё один такой день и не останется ни роты, ни рубежа. Мы держим камни.
— Знаю.
— Сверху зашевелились, — он придвинулся ближе. — Мне намекнули по проводу, пока была связь, что готовится приказ: обескровленные части с передового рубежа перебросить на левый берег, переформировать, пополнить и вернуть.
Я молчал. Уйти за Волгу, ту самую, за спиной, которую я вчера вечером клялся не переходить? «Мы никуда отсюда не уйдём», я это сказал вслух при всех, глядя в темноту над водой.
— А если не успеют с приказом? — спросил я.
Гладышев не ответил.
За литейным складом, во тьме, снова завёлся мотор сначала один, потом к нему присоединился второй… Немец не спал, подтягивал свежие силы, я ощущал это нутром, тем своим чутьём, что не обманывало ни разу. Он придёт с рассветом всей массой третий день подряд, и держать его нам уже нечем и некому.
Что успеет первым, приказ об отводе или атака немца с рассветом?
Я сидел на куче битого камня, слушал, как в реке плещется чёрная вода, и не знал ответа.
Поделится в соц.сетях
