Сталинград - 2
Аннотация
Погиб в XXI веке и очнулся в 1942-м — младшим лейтенантом накануне самых страшных боёв за Сталинград. Сможет ли один человек изменить историю?
Автор: Сергей Сорокин
Цикл: Сталинград 1942г.
Предыдущая книга этой серии:
Сталинград - 1
Автор: Сергей Сорокин
Цикл: Сталинград 1942г.
Предыдущая книга этой серии:
Сталинград - 1
Глава 2
Связной вывалился из проёма, где раньше была дверь, и рухнул на четвереньки прямо мне под ноги.
— Товарищ младший лейтенант, — выхаркнул он, — комбат приказал… — и не договорил.
Я поднял его за шиворот. Мальчишка лет девятнадцати с рассечённой бровью. Выкрутасы восприятия, моему теперешнему телу немногим больше. Кровь заливала связному левый глаз, и он часто моргал им, словно туда попала соринка.
— Что приказал?
— Держаться, — сказал он и засмеялся тихо, страшно, как смеются, когда уже всё равно. — Час назад приказал, но комбата уже нет.
Справившись с краткой истерикой, боец смущённо козырнул и отправился в обратный путь. За главной заводской оградой, на юге, небо не светлело, горело ровной красной полосой, будто кто-то провёл по горизонту раскалённым прутом. Занимался рассвет двадцать восьмого августа. Двадцать седьмое проползло между двумя атаками и не оставило после себя ничего, кроме новых воронок и ещё одного ряда имён в Дороховой книге.
Немец пришёл следующим.
— По местам, — сказал я негромко. Кричать не имело смысла, нас осталось столько, что слышали все.
Гуськов уже лежал за грудой станин, ствол «Максима» смотрел в пролом северной мастерской. Он не обернулся, только сказал в пространство:
— Полторы ленты, командир.
— Значит, стреляй коротко.
— Я всегда стреляю коротко, это война длинная.
Первая цепь пошла от водонапорной башни, я их не видел, почуял. Воздух перед атакой всегда делался плотный, и на зубах хрустела не пыль, а ожидание. Я тронул Черных за плечо.
— Игнат, башня. Кто высунется первым, твой.
Черных не ответил, он вообще редко отвечал. Приложился, замер, а через десять секунд у башни коротко хлопнуло, и одна из теней перестала быть тенью.
Потом пошло.
Автоматчики били длинными, веером, не целясь, давили морально, не жалея патронов. Пули секли кирпич, крошка летела в лицо. Я вжался в станину, рядом пыхтел Копылов, и я слышал, как он молится сквозь зубы не богу, матери.
— Гуськов!
Пулемётчик дал короткую очередь, впереди кто-то закричал по-немецки.
— Один, — сказал Беленький из-за соседней колонны. Он лежал на спине, снаряжал магазин. — Аркадий Беленький ведёт счёт, принимаются ставки, господа.
— Заткнись и подавай, — сказал Копылов.
— Я подаю, всегда подаю. Меня в детстве так и звали: подавала, — он перекатился, сунул мне в руку две гранаты. — Держи, командир, последние, дальше только зубами.
Немец накатывал волнами, одна цепь ложилась, вторая шла по ней. Их было много, нас горсть, простая и подлая математика во всей красе. Лукич со своими заводскими держал левый край, у пролома, и я слышал, как там бьются бутылки. Сначала глухой хлопок, потом рёв огня и крик горящего человека, который бежит и не понимает, что бежать некуда.
Я бросил обе гранаты в проём. Взрыв, ещё взрыв, и на секунду стало тихо той тишиной, которая только чтобы вдохнуть.
В эту тишину и вошёл Гладышев.
Он подошёл сзади, пригибаясь, в шинели, серой от пыли, держа в руке не пистолет, бумагу.
— Дементьев, приказ.
— Читай на ходу, — сказал я. — У меня тут очередь на тот свет, не задерживай.
— Передовой рубеж не удержать, — сказал он, и я по голосу понял, что это не он придумал, это оттуда, сверху, из-за реки. — В лоб не удержать. Остаткам приказано оторваться, отойти на север, в Спартановку, к Горохову, где собирают северную группу.
— Не на левый берег?
— Не на левый берег, — он посмотрел на меня, и в его глазах я прочитал то, чего особист не сказал вслух: переправу на левый берег нам ещё надо заслужить. — Сначала в карман, оттуда как пойдёт.
Я оглянулся. Мои лежали за станинами, за колоннами, за грудой мёртвого железа, их можно было пересчитать одним взглядом, и от этого делалось холодно.
— Дорохов!
Старшина возник рядом, как из-под земли, маленький, кряжистый, с ротной книгой за пазухой.
— Сколько нас?
Он не заглядывал в книгу, знал наизусть.
— Одиннадцать штыков и вы, товарищ младший лейтенант. Заводских у Лукича семеро числилось утром, сейчас гляну…
— Не гляди, оповести всех, отходим.
— Днём? — тихо спросил он.
— Ночью, — сказал я. — Но до неё ещё надо дожить.
Дожить до ночи оказалось труднее всего.
Мы держались весь день, огрызаясь коротко, яростно, но отдавали мастерскую за мастерской, откатывались к последнему кирпичному корпусу, за которым кончалась предзаводская площадка и начинался разбитый посёлок с дорогой к Волге. Гуськов расстрелял свои полторы ленты к полудню и дальше изредка постреливал фрицев из оставшейся без хозяина мосинки. Сейчас же при отходе волочил «Максим» на себе мёртвым грузом, но бросить его отказался наотрез.
— Он мне не для стрельбы, — сипел он. — Он мне для совести. Дед мой с таким же прошёл Гражданскую, ежели брошу, дед с того света ногой пнёт.
Хомякова к исходу этого позднего вечера уже вели двое. Нога у него почернела, ступая на неё, он белел, но молчал, и это молчание било в уши хуже крика. Катя разрезала ему сапог ножом прямо на ходу, в подворотне, под пулями, и ругалась сквозь зубы так, что Беленький впервые за день не нашёлся с шуткой.
Верно говорила Настасья, что на войне бабы злее, только Настасья осталась лежать там, в ремонтной мастерской.
Немец к сумеркам выдохся. Он всегда выдыхался к сумеркам, не любил темноты и всё тут, наверное, боялся её, как человек, забравшийся ночью в чужой дом. Он по очереди подвешивал над площадкой осветительные ракеты, приглядывал за нами под их белым мёртвым светом, издалека поводил лучами танковых прожекторов и после затих, ждал утра.
А мы ждали ночи.
Луна была почти полной, но её съел заводской дым. Ночь пришла без света, и за это хотелось сказать небу спасибо.
— Черных, — сказал я. — Замыкаешь ты и ещё двое. Если что, не геройствуй, догоняй. Мёртвый арьергард мне не нужен, мне нужен ты.
Игнат кивнул. В темноте я не видел его лица, только услышал, как щёлкнул затвор.
— Догоню, — сказал он.
И всё.
Я повёл колонну.
Мы вышли с предзаводской площадки через северный пролом в мёртвый посёлок, и он сомкнулся вокруг нас.
Улицы стояли выгоревшие. Дома — коробки без крыш, окна — чёрные дыры, и в этих дырах ничего не было, даже темноты, там поселилась пустота. Под ногами хрустело битое стекло, весь посёлок засыпало им, как первым снегом, и каждый шаг звенел на всю улицу. Я велел идти по обочине, по земле, по золе.
Пахло застоялой, недельной, въевшейся в камень горькой гарью, а сквозь неё пробивался хорошо мне знакомый тошнотворно-сладкий запах. Он лежал в подворотнях, в палисадниках, под обвалившимися стенами, и его никто не убирал, потому что некому.
Мы молча шли мимо мёртвых. Мимо женщины у колодца, что сидела, прислонившись к срубу, мимо пустой перевёрнутой детской коляски посреди дороги, мимо старика, лежавшего в дверях его же дома ногами наружу, руками внутрь, будто до последнего тянулся туда, внутрь.
Беленький шёл рядом со мной и молчал. Долго молчал, потом сказал совсем тихо, одними губами:
— Командир, ты замечал, что в бою не страшно, там некогда бояться, а вот это… — он повёл стволом вокруг, — это страшно.
— Замечал.
— Я думал, тишина — это хорошо.
— Не эта.
В одном из дворов за поваленным забором что-то шевельнулось. Дорохов вскинул винтовку раньше, чем я успел моргнуть. Я перехватил ствол ладонью сверху, опустил к земле.
— Стой.
Из-под обрушенного крыльца, из чёрной щели, сверкнули глаза. Старая женщина в платке, лицо как печёное яблоко, не пряталась и не бежала, просто смотрела так, будто мы ей снились.
— Мать, — сказал я тихо, присев на корточки. — Ты чего тут? Уходить надо к реке, на переправу.
— А я тут живу, — сказала она спокойно, разумно. — Тут мой дом. Вон, видишь, труба стоит, куда ж я от трубы.
Но трубы я не увидел, лишь кучу кирпича и торчащую из неё печную отдушину.
— Идём с нами, мать, доведём до лодок.
— Не пойду, сынок, — она покачала головой, всё также спокойно. — Я Витю жду, внука, он за водой пошёл, ещё когда бомбить не начали. Придёт, а меня нет, как же он? Я уж тут его подожду.
Беленький отвернулся, Дорохов снял каску. Я не знал, сколько дней она ждёт своего Витю, который пошёл за водой, когда ещё не начали бомбить, и знал, что говорить ей правду нельзя, а увести силой грех.
— Хлеба нет у нас, мать, — сказал вдруг Дорохов, а потом полез за пазуху, вынул свой единственный сухарь и сунул ей в сухие чёрные ладони. — На вот и жди, придёт твой Витя.
Мы пошли дальше, я не выдержал, оглянулся. Она сидела в щели под крыльцом и держала сухарь двумя руками, не ела, берегла для Вити.
— Дорохов, — сказал Беленький сипло. — Ты ж сам голодный.
— Помолчи, — сказал старшина и больше за всю ночь не сказал ни слова.
Связь оборвалась ещё там, на площадке. Рация у Копылова захрипела, плюнула помехами и умерла. То ли сели батареи, то ли за рекой некому стало отвечать, и теперь мы бродили одни в мёртвом городе. Без связи, без карты, которая всё равно врала, потому что на карте значились улицы, а вокруг нас чернели и дымились руины.
— Куда, командир? — спросил Копылов. — Я потерялся, тут всё одинаковое.
Я не знал. То есть знал, но не так, как ведут по карте, просто чуял. Волга находилась справа, я ощущал её нутром, тяжёлую, близкую. Зарево от завода рыжело за спиной, оно подсказывало юг, значит, север прямо, а Спартановка впереди, вдоль реки.
— Прямо, — сказал я. — Держись левой стороны, ближе к реке.
— Ты по звёздам что ли определил? — Беленький задрал голову. Звёзд за дымом не было.
— По нюху, — сказал я. — У меня на немца нюх, как у собаки на волка.
Он хмыкнул, поверил, наверное. Люди верят, когда очень хочется.
Мы шли ещё час. Не доходя до перекрёстка, я поднял руку, останавливая отряд. Что-то было не так, как-то по-особенному тихо, что ли. Я не мог объяснить это Копылову словами, но знал, если мы пойдём прямо, через открытый перекрёсток, там и ляжем.
— Влево, — шепнул я. — Все в сторону!
Мы нырнули в узкую щель между двумя домами, и правильно сделали. Едва Гуськов и помогающий ему ополченец втащили пулемёт в проулок, на перекрёстке, который мы обошли, коротко чиркнула немецкая ракета. Кто-то там стоял, кого-то там ждали и явно не нас. Но и нас бы взяли, если бы полезли в лоб.
— Ну ты и даёшь, командир! — выдохнул Беленький мне в затылок. — Настоящий пёс! Не обижайся, это я любя.
— Молчи, — сказал я. — В любви признаваться будешь на том берегу.
Мёртвый район не кончался. Он тёк мимо нас улица за улицей, пепелище за пепелищем, и в какой-то момент я перестал различать, где началась Спартановка, а исчезла за спиной последняя заводская ограда, всё слилось в один длинный чёрный сон, по которому мы брели, спотыкаясь о мёртвых.
Черных догнал нас у оврага.
Он бесшумно возник из темноты, чуть запыхавшийся, за ним один ополченец.
— Всё, — сказал он.
— Что «всё»?
— Оторвались. Немец за нами в посёлок ночью не полез, постреляли в спину для порядка и всё, спать пошли.
— Потери?
Он помолчал.
— Один заводской из Лукичевых. Отстал, зацепился за проволоку, они его и срезали на шум, я не успел.
Снайпер сказал это ровно, но я знал Игната. Он внутри вёл свой счёт, и в этом счёте каждый неубитый за нашего в ответ немец висел грузом. Он будет носить это молча, как носил всё, пока не восстановит равновесие.
— Ты не мог успеть, — сказал я.
— Знаю, — сказал Черных и отвернулся.
Овраг вывел нас к первым живым.
Их я тоже почуял раньше, чем увидел. Сквозь горечь гари пробились запахи табака, мокрых шинелей, ружейного масла. И через минуту коротко, металлически, в темноте:
— Стой! Пароль.
Я остановился, колонна замерла за мной.
— Мы по приказу, — сказал я. — Остатки роты с Тракторного к полковнику Горохову. Комбат убит, связи нет.
Несколько секунд стояла тишина, потом чиркнула спичка, прикрытая ладонью, и в её свете я увидел лицо. Пожилой боец, скулы в щетине, каска надвинута на брови, глаза усталые до самого дна, но живые, цепкие.
— С Тракторного, значит? — сказал он и уважительно кивнул. — Живые, стало быть, ещё там остались, а нам тут сказали, всё, нету больше северной площадки.
— Площадку пришлось оставить, — сказал я. — Главный завод стоит. Мы ему время купили.
Он посветил мне в лицо, потом на колонну за спиной, быстро, привычно пересчитал глазами, как считают на войне не людей, а штыки.
— Мало вас.
— Сколько дошло.
— Сафронов, — назвался он не по званию, просто фамилией, как представляются свои своим. — Заслон Горохова. Проходи, лейтенант, только тихо и по одному. Тут у нас за спиной Волга, а под боком немец, и щель между ними во, — он показал два пальца. — Добро пожаловать в мешок.
Мы прошли в мешок по одному.
Спартановка не была тылом, я понял это сразу, кожей. Здесь не чувствовалось той расслабленной, глубокой безопасности, какая бывает за настоящей спиной, и пахло тем же, чем на оставленной площадке: гарью, порохом, близкой смертью. Мешок даже поменьше, чем наш, прижатый к реке пятачок, где дрались в отрыве спиной к воде, лицом к немцу, который обложил с трёх сторон.
Из одного котла мы вышли в другой, только этот ещё теснее.
Нас развели по щелям и подвалам. Катя отыскала санитарную землянку, крытую бревном яму, где вповалку в темноте при коптилке лежали и стонущие, и молчащие раненые. Хомякова уложили там же. Его лицо уже не бледнело, а стало серым, землистым. Катя склонилась над его ногой, понюхала повязку, и я увидел, как у неё дрогнуло лицо.
— Что? — спросил я тихо.
— Гангрена начинается, — сказала она ещё тише. — Ему нужна настоящая операция, нож, пила, чистый стол, а у нас коптилка и грязная тряпка, — она посмотрела на меня снизу вверх сухими глазами, в которых на миг блеснула холодная злость. — За реку его надо, иначе через два дня умрёт.
— За реку, — повторил я.
— Это проблема, — сказал подошедший связной Горохова, молодой парень с перевязанной рукой, видать, услышал мои последние слова. Его звали Митрич, так его окликнули из темноты, и он отозвался. — Только за реку у нас одна дорога, товарищ младший лейтенант, ночью на лодке. Днём немец с бугров там каждую щепку насквозь простреливает, мы за водой и то по-пластунски ходим.
Нам выдали боекомплект, хоть и немного, но ситуация с патронами стала в разы лучше.
Валя стояла в дверях землянки. Без пушки, без деда Никифора, она чувствовала себя потерянной, просто девочка в шинели не по росту, с чужой винтовкой, которую ей сунули в руки вместо привычной зенитки. Она держала эту винтовку неумело, за середину, как держат ведро.
Девчонка смотрела на Хомякова, потом взглянула на меня.
— Товарищ командир, а зенитку мою… насовсем?
— Насовсем, Валя, — сказал я.
Она кивнула. Не заплакала, только трудно сглотнула и покрепче перехватила чужую винтовку уже правильно, за шейку приклада. Быстро училась. Тут все быстро учились или не жили.
Я вышел из землянки на воздух. Ночь стояла густая, и за спиной, на юге, всё горело зарево завода, теперь уже далекое, чужое. Справа дышала Волга, а впереди, за развалинами Спартановки, за колючкой, за минным полем, которого я не видел, но чуял, стоял немец. Он не спал, никогда не спал по-настоящему, готовил утро.
Ко мне подошёл Гладышев, стал рядом, достал из-за пазухи письмо Зотова, подержал, будто грея им ладонь, и снова убрал.
— Дошли, — сказал он.
— Дошли, — сказал я. — В мешок.
— Из мешка есть выход.
— Один, — я кивнул на реку. — И тот под немецким прицелом.
Сафронов возник из темноты тот, пожилой, из заслона, присел рядом на битый кирпич, свернул цигарку, но не закурил, огонь ночью нельзя.
— Слышь, лейтенант, — сказал он негромко. — говорят, ты чутьё имеешь, вон как колонну вёл, связной рассказывал. Ты, может, и не скажешь, а я всё же спрошу, — он пожевал незажжённую цигарку. — Немец не только со стороны заводских подступов прёт, ещё и с севера пошёл, от Рынка, хочет нам мешок с двух концов затянуть и к реке прижать окончательно.
Я молчал.
— Через день, максимум два, — сказал Сафронов, — тут будет, и тогда Спартановка из мешка станет петлёй.
Он посмотрел на меня и спросил то, чего я и сам ещё не знал.
— Так вот я чего хотел спросить-то. Куда ты своих поведёшь, когда уже некуда станет отступать?
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.