Фаберже-9. Поднебесная
Аннотация
Впереди — Пекин и Запретный город, где каждый шаг расписан по рангам вплоть до того, каким мостом тебе позволено пройти.
Придворные интриги, о которых я знаю ровно столько, сколько успел выучить за месяц уроков господина Сюя. Заказ от самого Сына Неба — и цена ошибки, о которой лучше не думать раньше времени.
Но, как выяснилось, я интересен некоторым людям не только как талантливый мастер...
Автор: Алекс Хай
Цикл: Фаберже
Предыдущие книги этой серии:
Фаберже-8. Слово чести
Фаберже-7. Высшее общество
Фаберже-6. Вызов триумфатору
Придворные интриги, о которых я знаю ровно столько, сколько успел выучить за месяц уроков господина Сюя. Заказ от самого Сына Неба — и цена ошибки, о которой лучше не думать раньше времени.
Но, как выяснилось, я интересен некоторым людям не только как талантливый мастер...
Автор: Алекс Хай
Цикл: Фаберже
Предыдущие книги этой серии:
Фаберже-8. Слово чести
Фаберже-7. Высшее общество
Фаберже-6. Вызов триумфатору
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
— Не здесь, — мягко возразил незнакомец, скосив глаза на ряд кресел, где какая-то дама с двумя детьми уже начала проявлять к нашему разговору нездоровое любопытство. — Пройдёмте в конец салона, там сейчас пусто.
Мы прошли мимо задёрнутых занавесок бизнес-класса к небольшому пятачку у служебного отсека, где действительно никого не было — стюардессы, судя по звукам из-за перегородки, как раз готовили обед и были заняты сверх меры.
— Прежде всего, — сказал я, останавливаясь, — позвольте узнать, кто вы такой, прежде чем мы продолжим этот разговор.
— Разумеется. — Он протянул мне визитную карточку — плотную, без лишних украшений. На ней были только имя, телефон и адрес, продублированные на китайском языке. — Андрей Игоревич Никольский. Можете считать меня попутчиком в вашей поездке в Поднебесную — в самом широком смысле этого слова.
— Дмитрий Сергеевич поручил вам следить за мной? — спросил я напрямую.
Никольский едва заметно улыбнулся — судя по всему, отсутствие у меня наивности его порадовало.
— Не совсем, Александр Васильевич. Он просил передать, что помнит о вашей взаимной договорённости, и хотел бы, чтобы наше сотрудничество протекало в самом мирном ключе.
— Не удивлён его вниманию, — сказал я честно.
Мы с отцом едем в Поднебесную по личному приглашению государя Сына Неба. Будем вращаться при закрытом дворе, обрастать знакомствами, видеть то, что видят немногие иностранцы. Было бы странно, если бы Особая канцелярия не проявила к этому интерес.
— Приятно иметь дело с человеком, который понимает логику вещей без долгих объяснений, — заметил Никольский. — Это существенно облегчает мою работу.
— В чём же именно заключается ваша просьба? — уточнил я, хотя уже начал догадываться.
— Просьба простая. — Он говорил тихо, ровно, без нажима, будто мы обсуждали не государственные дела, а вид из иллюминатора. — Если вам покажется, что кто-то пытается на вас надавить, воспользоваться вашим положением или, например, завербовать — свяжитесь со мной по указанным контактам. То же самое, если вы узнаете что-то важное, что, по вашему разумению, может касаться безопасности России или наших соотечественников в Поднебесной. Больше от вас ничего не требуется.
Я усмехнулся про себя. Вот оно, значит, как — не разведчик, а просто внимательный гражданин с хорошими связями при чужом дворе.
— Хочу сразу расставить точки над «i», — сказал я твёрдо. — Я еду в Китай заниматься своим ремеслом. Делать артефакты для государя, поддерживать репутацию Дома и своей страны искусством. В большую политику я лезть не намерен, шпионом становиться — тоже. Если вам нужен именно такой человек — боюсь, вы обратились не по адресу.
К моему удивлению, Никольский не стал возражать, а, напротив, кивнул с улыбкой.
— Александр Васильевич, поверьте, делать из вас разведчика — последнее, чего хотела бы Особая канцелярия. Это не только неэтично по отношению к человеку вашего таланта, но и попросту неэффективно — вы слишком заметная фигура. Нам нужны от вас глаза и уши обычного разумного человека, оказавшегося в интересном месте, не более того. А вот забота о соотечественниках, оказавшихся вдали от дома, — это уже прямая обязанность моего ведомства, и тут я обязан быть в курсе, кто, где и с кем взаимодействует.
— Тогда мы поняли друг друга, — сказал я.
— Полагаю, что так, — согласился Никольский. — Мы наверняка ещё увидимся, Александр Васильевич, — я тоже буду находиться в Пекине, хотя и не при дворе, разумеется. Устрою так, чтобы у нас была возможность общаться в случае надобности. А пока — счастливого пути и удачи с вашими артефактами. Уверен, у вас всё получится.
Он коротко кивнул и, не дожидаясь ответа, направился в соседний отсек. Я же, немало озадаченный этим знакомством, рассеянно побрёл к своему месту.
Отец удивлённо приподнял бровь, когда я вернулся.
— Очередь?
— Да, пришлось постоять, — коротко пояснил я, усаживаясь рядом.
Врать отцу мне было откровенно неловко, но обсуждать содержание разговора с новым знакомым прямо здесь, в переполненном самолёте, я не собирался.
Как раз в этот момент по проходу двинулась вереница бортпроводниц Императорских авиалиний Поднебесной — и я невольно на секунду отвлёкся от мыслей о Никольском, чтобы полюбоваться происходящим.
Форма у девушек была безупречна до последней складки — тёмно-синие кители с золотой окантовкой, причёски — волосок к волоску, а движения настолько выверены, что казались частью какого-то сложного, отрепетированного танца, а не рутинной работы по разноске обедов.
— Господа желают обед с курицей или свининой? — спросила одна из них по-русски с едва заметным, но приятным акцентом, остановившись у наших кресел с идеально ровной улыбкой, которая, подозреваю, не сходила с её лица даже во время турбулентности.
— Курицу, будьте добры, — сказал отец.
— А мне свинину, — отозвался я. — Благодарю.
Девушка кивнула, что-то отметила на планшете и с той же безупречной грацией двинулась дальше по проходу, оставив после себя едва заметный аромат цветочного мыла.
Вторая бортпроводница как раз раздавала контейнеры с горячим, и я с удивлением отметил объём порции — кормили здесь, кажется, на убой. Аромат от мяса шёл божественный.
— Знаешь, — заметил отец, разворачивая салфетку, — если и дальше так пойдёт, я боюсь, домашняя кухня Марьи Ивановны покажется нам после этой поездки грубоватой.
— Не покажется, — уверенно возразил я. — Марья Ивановна вложит в нас столько тепла и ворчания за первую же неделю по возвращении, что мы забудем про всякий китайский лоск в первые же сутки.
Отец усмехнулся и принялся за еду, а я, глядя в иллюминатор на бескрайнюю пелену облаков под крылом, подумал, что успел вляпаться в очередную интригу, даже не покидая самолёта.
***
Пекинский международный аэропорт встретил нас гулом и суетой — обычной для крупного узла картиной, которая, впрочем, почти нас не коснулась.
За иллюминатором тянулись бесконечные ряды самолётов самых разных авиакомпаний мира, а вдалеке, за пеленой лёгкой утренней дымки, угадывались силуэты небоскрёбов — первое напоминание о том, что мы прилетели не в захолустный уездный городок, а в столицу империи, чьё влияние в последние десятилетия росло с пугающей стремительностью.
Ещё до того, как двери самолёта успели открыться, экипаж получил подтверждение особого статуса пассажиров — я заметил, как старший стюард что-то коротко, но с явным почтением сообщил командиру по внутренней связи, и после этого весь салон, казалось, задышал чуть иначе, будто и остальные пассажиры прониклись важностью момента, хотя касался он только нас с отцом и Сюя.
У трапа, вместо привычной суеты обычных сотрудников аэропорта, нас ждала целая делегация. Сюй поклонился принимающей стороне, и после обмена приветствиями, обернулся к нам.
— Позвольте представить, — начал Сюй, указав на солидного мужчину, — Ли Вэньчжун, заместитель начальника Протокольного управления Императорского двора.
Невысокий, суховатый мужчина лет пятидесяти в безупречном тёмном костюме коротко, но с достоинством поклонился.
— Чжан Хао, представитель Министерства иностранных дел, — продолжил Сюй, — и Ван Дэмин, переводчик, который будет сопровождать вас на всём протяжении визита.
Молодой переводчик кивнул нам обоим и тут же перевёл сказанное на китайский для остальных членов делегации.
Тут же присутствовал и офицер гвардии — капитан Чэнь Лэй, застывший чуть позади остальных в парадной форме, украшенной таким количеством золотого шитья, что при ярком солнце на неё было больно смотреть, и несколько сотрудников дворцовой администрации, чьи имена я не успел запомнить с первого раза.
Ли Вэньчжун выступил вперёд и произнёс речь — размеренно, торжественно, с паузами, которые Ван Дэмин заполнял переводом.
— От имени Его Императорского Величества приветствуем вас в столице Поднебесной, — перевёл переводчик, стараясь передать не только смысл, но и интонацию оригинала. — Для нас большая честь принять мастеров, приглашённых лично Государем. Ваш визит — знак особого расположения Сына Неба к Дому Фаберже и к дружественной Российской империи.
Я поклонился в ответ — ровно настолько, насколько требовал протокол, ни на градус больше и меньше, если верить бесчисленным урокам Сюя.
— Мы глубоко признательны за оказанную честь, — ответил я, и Ван Дэмин тут же перевёл мои слова обратно.
Наш багаж, к моему удивлению, тут же перешёл в чужие заботливые руки — сотрудники дворцовой администрации подхватили чемоданы с такой слаженностью, будто отрабатывали этот манёвр не первый год, и я понял, что впредь мне не придётся волноваться ни о единой организационной мелочи на протяжении всей поездки.
Паспортные формальности заняли от силы несколько минут — нас провели в отдельный дипломатический павильон, где документы уже были подготовлены заранее. Чиновник за стойкой лишь сверил фотографии с нашими лицами и с поклоном протянул каждому из нас небольшую карточку — плотную, с золотым тиснением и иероглифами по краю.
— Императорский гостевой пропуск, — пояснил Ван Дэмин. — Он служит одновременно удостоверением личности внутри дворца, пропуском на всей территории резиденции и дипломатическим документом на время вашего пребывания. Прошу носить его при себе постоянно.
Я принял карточку обеими руками и убрал во внутренний карман, отметив про себя, что за один день успел обзавестись сразу двумя визитками от людей с весьма серьёзными полномочиями. Занятная коллекция для одного дорожного дня.
У выхода из аэропорта нас ожидал кортеж, при виде которого я невольно замедлил шаг.
Впереди — два мотоциклиста дорожной полиции в белоснежных шлемах, синхронно оседлавшие свои машины, будто позировали для рекламного плаката. Следом — автомобиль Императорской гвардии, тёмный, массивный, с затемнёнными стёклами. Дальше — длинный представительский лимузин, предназначенный, судя по всему, именно для нас с отцом и Сюя. За ним — машина сопровождающих, и замыкала колонну ещё один автомобиль охраны.
На капоте нашего лимузина трепетал штандарт с императорской символикой — знак, как объяснил Сюй, севший рядом с нами в машину, что внутри находятся лица под личным покровительством государя.
— Такое не выдают кому попало, — заметил Сюй, устраиваясь на мягком кожаном сиденье. — Считайте это своего рода дипломатическим щитом на время пребывания в столице.
— Приятно, когда о тебе заботятся на таком уровне, — заметил отец, разглядывая проносящиеся за окном пейзажи.
Кортеж двигался по частично освобождённому маршруту — разумеется, не так, во время государственного визита главы соседней державы, но всё же ощутимо быстрее и свободнее, чем передвигалось бы обычное такси.
По обеим сторонам дороги мелькали стеклянные фасады современных небоскрёбов, рекламные экраны размером с добрый особняк и бесконечные потоки машин, послушно расступавшиеся перед нашим эскортом.
— Пекин, — начал рассказывать Сюй, — город контрастов даже больше, чем Петербург, Александр Васильевич. Здесь новейшие технологии соседствуют с традициями, которым уже несколько тысяч лет. Чем ближе к историческому центру, тем это заметнее.
И действительно — по мере продвижения кортежа современные небоскрёбы постепенно начали уступать место более старым, приземистым кварталам, а затем на горизонте показались массивные красные стены, за которыми угадывалось нечто куда более древнее и внушительное, чем любой стеклянный небоскрёб.
Стены тянулись вдоль дороги на удивление долго — глухие, почти без окон, выкрашенные в особый тёмно-красный цвет, какой я прежде видел только на старых китайских гравюрах в отцовской библиотеке, да ещё, пожалуй, в оттенке некоторых благородных гранатов высшей категории чистоты.
По верхнему краю стен шла узкая полоса жёлтой черепицы, а через равные промежутки вздымались угловые башни — многоярусные, с загнутыми кверху краями крыш, похожими на застывшие в воздухе волны.
— Стены Императорского города, — почти благоговейно произнёс Сюй. — Скоро вы увидите то, что видели за последние века лишь считаные иностранцы.
Автомобили остановились не у самого дворца, а на некотором отдалении от главных ворот.
— Последний участок принято проходить пешком, — пояснил Сюй, выбираясь из машины следом за нами. — Это знак уважения к резиденции и традициям. Даже сам государь, возвращаясь во дворец, часть пути обычно преодолевает пешком, если позволяют обстоятельства.
Мы двинулись вперёд по широкой каменной дороге, ведущей к воротам, которые я узнал сразу, хотя видел их прежде лишь на фотографиях в учебниках по истории архитектуры, — Врата Небесного Спокойствия, массивные, торжественные, увенчанные традиционной изогнутой крышей, покрытой золотистой черепицей, которая на солнце горела так, будто её только вчера отполировали.
Само сооружение возвышалось на высоком каменном основании, облицованном белым мрамором, — стена под ним была прорезана пятью арочными проходами разной высоты, самый широкий и высокий из которых, как я успел заметить, предназначался, судя по всему, исключительно для персоны государя.
Перед воротами через неширокий ров, больше похожий на декоративный канал, чем на настоящее оборонительное сооружение, было переброшено пять белокаменных мостов с резными балюстрадами — Сюй позже объяснил мне, что и мосты эти распределены по рангам не менее строго, чем сами арки.
По обе стороны от центрального прохода на невысоких постаментах восседали два каменных льва — один с лапой на шаре, символизирующий власть над миром, другой с лапой на детёныше, символ заботы о потомстве. Тела зверей за века отполировались до блеска в тех местах, где их касались бесчисленные ладони, и лишь морды сохранили первоначальную шероховатость.
У ворот нас ожидала новая делегация — ещё более представительная, чем в аэропорту.
— Хэ Чжэньго, Великий церемониймейстер Императорского двора, — представил переводчик пожилого мужчину в роскошном облачении традиционного покроя. — Лю Аньго, начальник дворцовой администрации. Ду Фучунь, старший евнух. Это историческая придворная должность, сейчас она — церемониальный титул без первоначального значения, отвечающий за внутренний быт резиденции. И капитан Чжао Юньфэй, командующий гвардией внутренних покоев.
Каждый по очереди коротко поклонился, и мы с отцом ответили тем же — с той же выверенной точностью, что требовал этикет.
Обычные туристические ворота, через которые ежедневно проходили толпы зевак с фотоаппаратами, оказались наглухо закрыты. Вместо этого нас повели к боковому проходу — менее заметному, но, судя по реакции сопровождающих, куда более значимому.
Высокие красные створки медленно распахнулись — и едва мы переступили порог, городской шум остался позади, отрезанный толстыми стенами так резко, будто кто-то щёлкнул невидимым выключателем.
Внутри царила тишина — но не пустая, а наполненная звуками совсем иного рода: тихим перезвоном колокольчиков где-то на крышах, шелестом кипарисов, растущих вдоль дорожек, мерными шагами стражи, застывшей на своих постах.
Первый двор, открывшийся моему взгляду, оказался огромным — куда больше, чем я мог себе представить по фотографиям, — вымощенным светлым камнем, истёртым до блеска бесчисленными шагами за минувшие века. Вдоль дорожки тянулись невысокие бронзовые курильницы в форме журавлей и черепах, из которых лениво поднимались тонкие струйки благовоний, а по краям двора в строгом геометрическом порядке росли кипарисы, подстриженные с математической точностью.
Вдалеке, за следующей линией ворот, угадывались очертания многоярусной крыши, устремлённой к небу изогнутыми, будто крылья диковинной птицы, углами, и покрытой всё той же золотой черепицей.
По углам крыши восседали ряды маленьких фигурок — драконы, фениксы, львы, — выстроенные в затейливую процессию, смысл которой был мне пока не до конца ясен, но красота бросалась в глаза даже неподготовленному взгляду.
Отдельно от главного здания, чуть в стороне, стояли более скромные постройки с красными колоннами и резными деревянными панелями — вероятно, административные помещения или залы для менее значительных церемоний, — но даже они выглядели величественно.
Гвардейцы, выстроившиеся вдоль нашего пути, не сделали ни единого движения при нашем появлении. Это была не военная церемония, а нечто иное — молчаливое, уважительное приветствие гостей, которых сам государь счёл достойными приглашения.
Перед первым внутренним двором Хэ Чжэньго остановился, и вся процессия послушно замерла следом.
— С этого момента, — произнёс он размеренно, и Ван Дэмин, следовавший за нами всё это время, тут же перевёл его слова, — вы входите в пределы Императорского дома. Его Величество принимает вас как мастеров своего двора.
По его знаку вперёд выступили несколько сотрудников дворцовой администрации с небольшими лакированными подносами.
На первом лежали три нефритовые печати — по одной на каждого из нас, — с искусно вырезанными именами, выполненными, судя по всему, специально для этого случая. На втором — сложенные шёлковые пояса густого императорского жёлтого оттенка, того самого цвета, о недопустимости произвольного использования которого меня столько раз предупреждал Сюй. А на третьем — три небольших золотых знака, каждый в форме стилизованного дракона, обвивающего иероглиф.
— Временный знак Императорского мастера, — тихо пояснил мне Сюй, пока Лю Аньго торжественно вручал каждому его комплект. — Он действует на срок вашего пребывания при дворе и открывает доступ туда, куда обычным гостям хода нет.
Я принял свою печать, пояс и знак с той же сдержанной серьёзностью, с какой принимал бы важнейший заказ у требовательного клиента, хотя внутри у меня всё ликовало от осознания масштаба происходящего.
Нефрит на ощупь был прохладным и удивительно гладким — камень, обработанный руками мастера, которому наверняка пришлось трудиться не одну неделю, чтобы вырезать линии моего имени с такой точностью.
Отец рядом со мной разглядывал свою печать с не меньшим интересом, хотя внешне сохранял привычное спокойствие. Впрочем, его всё же выдавала едва заметная морщинка у переносицы — верный признак того, что даже видавший виды Грандмастер девятого ранга не остался равнодушен к подобному приёму.
Год назад я вернулся из Швейцарии никем — молодым Грандмастером с сомнительной репутацией и домом, увязшим в долгах. А сегодня стоял в самом сердце Запретного города, держа в руках нефритовую печать со своим именем, вырезанную по личному распоряжению императора Поднебесной.
Что ж, начало нового испытания вышло весьма многообещающим. Осталось выяснить, куда оно нас с отцом заведёт дальше.
Поделится в соц.сетях
