УГРО-46

Аннотация

1946 год. Война закончилась, но города захлестнула преступность. Оперативник из нашего времени приходит в себя в теле молодого жулика по прозвищу Кочерга. Для всех он воришка и бывший зэк, но внутри живёт опытный опер, который знает, как ловить убийц.
После кровавой стычки с бандой почти весь состав уголовного розыска погибает. Единственный, кто знает убийц, — Кочерга. Ему разрешают собрать новый УГРО из случайных людей: заводского рабочего, отчаянной комсомолки, старика-ветерана и тех, кому раньше в милиции не нашлось бы места.
Так бывший жулик становится начальником уголовного розыска. И теперь бандитам придётся пожалеть, что оставили его в живых.

Автор: Рафаэль Дамиров

Ознакомительный фрагмент

Глава 1
г. Зареченск, июнь 1946 года
Темнота отступала волнами. Сначала до меня пробился сильный запах, ядрёный табачный дух вперемешку с перегаром и смрадом. Потом прорезались звуки — пьяный гогот, звон стекла, женский надсадный хохот.
Кажется, ещё прежде, чем открыть глаза, я схватился за грудь — туда, где меня прошили пули. Три пули, одна за другой, я ведь помню боль, и как подкосились ноги, и как асфальт прыгнул в лицо. Но сейчас пальцы нащупали только грубую ткань. А под ней тёплую и вполне себе целую кожу.
Где же кровь? Ни дыр, ни бинтов… Черт побери, как? И рубаха была чужая. В широкую несуразную полоску и мешковатая, явно с чужого плеча. Точно с чужого, я б такую в жизни не надел.
— Ну чё, Кочерга, одыбался? — тряхнул меня за плечо мужик в засаленной тельняшке, с бугристым шрамом через всю левую щёку. — А мы думали, ты ласты склеил. Башкой-то зна-атно приложился.
Я сел, привалившись спиной к спинке жёсткой лавки.
Проморгался.
Нет, это не рай. Ну и, вроде, не ад. Вокруг было… очень антуражно, если можно так сказать про этакий гадюшник.
Натуральный кабак. Прокопчённый потолок, стены, выкрашенные в мутно-зелёный цвет, местами облупились до голой штукатурки. Сизый табачный туман висел стеной и шевелился, будто живой, когда кто-нибудь проходил мимо. Грубые дощатые столы с закусью и пойлом по всему залу. Вместо стульев — лавки, а на полу затоптанная шелуха от семечек и рыбья чешуя.
— Ха, да вы гляньте на Кочергу! — хохотнул второй, с гранёным стаканом в руке, за столом напротив.
Жидкость в стакане была прозрачная, но уж явно это не вода. На столе перед ним стояла чугунная сковорода с жареной картошкой, крупно нарезанное розовое сало и пучок зелёного лука прямо на газете. Почти новой ещё газете «Правда».
— Совсем квёлый Кочерга-то, — продолжал тот, что в тельняшке. — С одного стакана отъехал, перед людьми себя уронил!
Я моргнул. Потом ещё раз. Медленно обвёл взглядом зал.
Тут же крутились девки в длинных несуразных юбках и блузках с кружевными оборками. У одной волосы были закручены в тугие валики, у другой — высоко сплетены в «корзинку», какую я видел разве что на старых фотографиях в бабушкином альбоме. Но глаза подвели они себе — ого-го, а еще этот свекольный румянец на щеках. Хотя, может, и не свекольный, а от самогона.
В углу за чёрным облезлым роялем сидел тощий музыкант. Крышку инструмента вместо подпорки держало что-то другое — кажется, пристроили ножку от табуретки. Чёрный костюм на музыканте когда-то, видимо, напоминал фрак, но с тех пор прошло столько лет и впиталось столько пролитых напитков, что лацканы лоснились, а на локтях ткань и вовсе вытерлась. Он вяло перебирал клавиши и выдавал что-то томное и неопределённое.
— Э, маэстро! — гаркнул Тельняшка. — Хорош туфту лабать! Давай нашу, «Мурку» жарь! Чё ты мне тут Шуберта гонишь!
Музыкант послушно ударил по клавишам, и зал одобрительно загудел. Кто-то рядом подхватил сиплым голосом: «Прибыла в Одессу банда из Амура…»
Я проморгался и ещё раз оглядел обстановку. Что за бред? Сижу среди жулья, среди тех, с кем я боролся половину сознательной жизни, кого заковывал в браслеты и допрашивал ночами напролёт. Да ещё в таком странном месте, будто в другом времени.
И обстановка вокруг, ну натурально кино, когда постараются. Смартфонов не видно, телека или аппаратуры тоже, музыка льётся из рояля, а не из колонки. Вот только странно, что керосинка вместо софитов… За потёртым прилавком стоит разливала в грязноватом фартуке с аккуратно подстриженной бородкой, на его переносице застряло треснувшее пенсне. И протирает он гранёный стакан полотенцем с таким достоинством, будто обслуживает ресторан «Метрополь», а не эту нору.
Пришла спасительная мысль: наркоз. Конечно! Я выжил, меня прооперировали, я под наркозом, и мозг с потрясающей правдоподобностью выдаёт вот эту дичь. Насмотрелся за жизнь военных фильмов — вот и результат. Сейчас отпустит, и надо мной склонится фигуристая сестричка с бейджиком и доброй улыбкой: «Всё хорошо, операция прошла успешно».
Додумать я не успел.
С грохотом распахнулись двери, и к общему веселью вмиг добавилась драма. Внутрь ввалились… Хм…
— Стоять! Милиция! Всем оставаться на местах!
Ворвавшиеся были одеты в тёмно-синюю форму с бирюзовыми кантами. Гимнастерки и галифе. Фуражки со звездой, околыш на них тоже бирюзовый. А погоны на гимнастерках белые, сержанты и пара офицеров.
Маскарад, твою ж в пень. Такую форму я, конечно, тоже видел, но в местном музее МВД, когда согласовывал инсталляцию по своей биографии. Начальство тогда решило увековечить мою работу на Северном Кавказе в составе сводного отряда милиции, ну, я притащил снимки и пробитую пулей поясную фляжку. Прошёлся, помню, по залу у них, запомнился мне статный молодец-манекен, стоявший у входа, с табличкой: «форма образца сорок третьего года, была в ходу до сорок седьмого». Вместо петлиц уже погоны, тёмно-синее сукно, похожее на современное прокурорское, и вот эти бирюзовые, цвета волны, канты.
Вот только на манекене она выглядела музейным экспонатом, а на этих ребятах смотрелась так, как-то, что носят часто, используют в хвост и в гриву: с побелевшими швами и потёртыми локтями.
— Атас, менты! — заорал тот, что в тельняшке, и рука его метнулась под стол.
Другой из голенища выхватил финку. Кто-то схватился за бутылку.
В руке Тельняшки мелькнул «Вальтер». Он выхватил его споро, но всё равно вскинуть не успел. Получил сразу две пули в грудь.
Выстрелы ударили по ушам, в голове зазвенело — нет, точно не сплю. Тельняшка дёрнулся, и на груди, съедая полоски, расплылось красное пятно. Он удивлённо посмотрел вниз, будто не верил, что это и правда приключается с ним, и с грохотом повалился на дощатый пол. Пистолет, глухо стукнув о половицу, выскользнул из ослабевших пальцев.
Визг, крики! Девки бросились врассыпную. Музыкант нырнул под рояль — быстрей, чем суслик в нору.
— Всем лежать! — гаркнул один в форме и с пистолетом ТТ.
Контингент живенько попадал мордой в пол. Кто сам, а кому помогли прикладами и сапогами. У двоих милиционеров, а это несомненно были реальные менты, я своих за версту чую — были винтовки Мосина, у одного ППШ с узнаваемым круглым диском, и ещё трое вооружены пистолетами разных архаичных моделей. С ними несколько в гражданском, но тоже при короткоствольном оружии.
Нет, такое ни в одном сне не соорудишь.
Рояль замолчал, девки притихли. Только одна всхлипывала в углу, зажимая при этом себе рот ладонью.
— Так! Все на выход! — скомандовал усатый крепкий милиционер с капитанскими погонами.
Смуглое хмурое лицо, чёрные, с ранней сединой волосы, тяжёлый подбородок и пронзительные глаза, от которых урки отводили взгляд.
— Петухов! Кадочников! — крикнул он. — Марух здесь подержи. Следить, чтоб не выходили даже и носы попудрить. Остальных — на улицу!
— А музыканта куды?
— Сказал же, всех на улицу, кроме баб.
Милиционеров было с десяток, но на всю всю эту толпу их явно хватало.
Я ещё и проморгаться толком не успел, а тут такие события — только гляди. Ну, я и наблюдал. Те, что в гражданском, сноровисто заламывали руки, вязали, попутно прохлопывая карманы. Одежда на них была под стать обстановке: бесформенные балахонистые штаны с высоким поясом, грубые ботинки, по сравнению с которыми даже кирзачи последних лет показались бы элегантной обувью, и мятые рубахи. Весь гардеробчик в неброских серо-чёрных тонах.
— А ты чего развалился? — гаркнул на меня усатый капитан, и его пронзительные глаза упёрлись в меня, как два ствола. — Встал! Руки держи, чтоб я видел!
Я попробовал встать, но не вышло. Тогда заговорил:
— Я подполковник поли…
И осёкся.
Голос был чужой. Звонкий и молодой, без моей прокуренной хрипотцы и осиплости, нажитой за годы оперской работы. Голос мальчишки, у которого ещё всё впереди.
Руки-то я вскинул по команде — и теперь увидел их сам. Под ногтями въевшаяся чернота, будто у крестьянина, вот только мозолей не было вообще. И шрама старого от ножа на правой кисти тоже нет. Пальцы аккуратные, я бы сказал, музыкальные, хотя и грязные до безобразия.
Я перевёл взгляд на стену. Там висело огромное, засиженное мухами зеркало в потертой резной раме. М-да, какой там тебе подпол — из отражения на меня смотрел скуластый чернявый парень, молоденький и смазливенький. И, в общем-то, вполне себе почти мужик, если подкачаться, но этот хмельной блуждающий взгляд и обноски, в которые он, то есть я, одет — какая-то шальная голытьба. А еще затылок саднил, и когда я машинально потрогал, пальцы нащупали пульсирующую шишку размером с перепелиное яйцо.
От боли я поморщился, то же сделало и лицо в зеркале. Черт! Это был не я. Или теперь… я?
В рот просроченный компот, не сплю, получается. Наркозом тут и не пахло. Боль была реальная, а значит, и всё остальное — тоже. Я в другом теле и в другой эпохе.
Ну здравствуй, жопа, Новый год!
Мысли прервал усатый.
— А ну поднять его, он, видать, наглыкался до помутнения, — рявкнул капитан, ткнув узловатым пальцем в мою сторону.
Ко мне подскочили двое в форме, подхватили под руки и поволокли к выходу. Я старался перебирать ногами, но они заплетались, будто ватные.
Зашибись… Я еще и бухой в хворост.
Однако хмель из головы уходил, как ветром сдувало, будто моё сознание, то, настоящее, взрослое и оперское, выдавливало из этого молодого организма дрянь, которую тот в себя влил. Голова прояснялась с каждым шагом, вот только легче пока от этого не становилось.
Это как меня угораздило? Перед самой пенсией провалиться невесть куда и невесть в кого. И попробуй теперь докажи, что ты не рябчик.
Когда меня подтащили к капитану, тот остановился и с каким-то странным даже не удивлением, а, скорее, злорадством всмотрелся в моё лицо.
— Ба! Да это ж Кочерга, — он покачал головой. — А ты, стало быть, с Марьяновскими связался? Только же откинулся. И опять за старое. А я думал, ты после амнистии человечью жизнь на себя примеришь. Не по той дорожке топаешь, Кочергин. Тьфу ты…
— Да я… просто выпил лишку, — хмыкнул я, стараясь нагнать на себя честный вид. — Мне домой надо, родители ждут.
— Ага… Батю ты не знал, мать схоронил, совесть потерял. Богатая биография, прямо для стенгазеты.
После его слов в голове будто кинопленку запустили на ускоренной перемотке. Кадры мелькали один за другим, и я при этом всё понимал, всё схватывал, будто читал чужое личное дело, только все листы разом.
Алексей Фёдорович Кочергин. Двадцать пять лет от роду. Погоняло — Кочерга. Домушник, щипач, мелкий вор на подхвате у серьёзных жульманов. Две ходки, одна из них по малолетке. Вышел по амнистии сорок пятого. Мать умерла, пока сидел. Отец как ветер — вроде, есть, а вроде его и нет.
А сейчас, стало быть, июнь сорок шестого. Из окна сиренью несет… елки-палки, скорее на свежий воздух!
***
Наконец, всех выволокли на улицу. Возле рюмочной было темно, фонари не горели — то ли электричество экономили, то ли они уж давно не работали.
Рюмочная стояла по соседству с дощатыми бараками и пустырём, заросшим лебедой. Чуть поодаль булыжная мостовая тускло поблёскивала после недавнего дождя, ее проезжая часть была пуста. Пока нас строили рядком, мимо проскрипел тарантас, и мужичок в телеге, завидев вооружённый кипиш у рюмочной, торопливо хлестнул лошадку и поспешил убраться подальше. Оно и верно.
Нас выставили в ряд за рюмочной, у канавы. Я внимательно осмотрел своих «сотоварищей». С виду тёртые урки, наколки на пальцах, взгляды волчьи, будто не первый раз у стенки. Марьяновские, стало быть. Банда местная. После войны такие банды плодились, как жуки за баней — демобилизованные, лагерные, дезертиры, амнистированные, недобитки и бывшие полицаи. Куда ни плюнь, попадёшь в бандгруппу.
Капитан вытащил наган из кобуры, неторопливо прошёлся вдоль строя и остановился посередине.
— У вас, граждане уголовники, одна беда: жить хотите долго, а думать привыкли коротко. Значица так… Даю шанс. Выдадите того, кто убил оперуполномоченного Кулешова, остальных отпускаю. Слово начальника УГРО.
Тишина. Только сверчки трещали где-то на пустыре и пёс брехал в соседних дворах.
— Знаю, что это сделал кто-то из вашей шайки, — продолжал Степнов, постукивая основанием рукоятки нагана по ладони. — Все вы меня знаете. Для тех, у кого всё ещё туман в бошках — я Николай Николаевич Степнов, начальник уголовного розыска. И спрашиваю я вас в последний раз.
— Не меси воздух, начальник, — прохрипел из строя мужик с перебитым набок носом. — Нам с легавыми базарить западло. Хоть режь, хоть к стенке ставь. Мы люди воровские, по вашей дудке плясать не обучены. На понт не бери, пустое это. Оформляй, коли руки чешутся. А так — не по масти нам с тобой базарить.
— Ты мне мастью не прикрывайся. У меня на масти аллергия с тридцать восьмого года, — грозно проговорил Степнов.
Урка кхекнул и, скривившись, демонстративно сплюнул под ноги.
Степнов на это проявление презрения и бровью не повел. Его лицо даже не дрогнуло. Он просто вскинул наган и нажал на спуск.
Бах!
Кривоносый дёрнулся, охнул, схватился за грудь и мешком осел в темноту, куда-то в канаву. Строй было шарахнулся, кто-то матюгнулся, кто-то попятился, один — молодой, совсем пацан ещё — согнулся пополам и прочистил желудок прямо себе на ботинки. Стволы милиционеров мгновенно упёрлись в строй и заставили всех замереть.
— Тихо! Стоять! — рявкнул Степнов.
— Ты чего творишь, начальник?! — выкрикнул один из крайних, тощий и желтолицый, с впалыми щеками и чахоточным кашлем. — Не по-людски…
— Да я вас… По законам военного времени, без суда и следствия. Всю кодлу… — прошипел капитан.
— Война кончилась! Нету сейчас такого! Суд решает, а не ты!
Степнов медленно подошёл, и ствол нагана упёрся тощему в лоб. Капитан тихо проговорил:
— А я для вас и есть суд. И прокурор. И палач в одном лице.
Он пальцем оттянул курок, и щелчок взвода раздался в ночной тишине, готовя приговор для следующего.
— Считаю до трёх, — Степнов упёр ствол тощему в переносицу. — Либо говоришь, кто убил Кулешова, либо отправляешься вон за этим, в ад, потому что в рай вам ход заказан. Р-раз.
Тощий замотал головой, захрипел, закашлялся.
— Два…. — спокойно считал капитан.
— Не шмаляй, начальник! — голос у тощего дрожал. — Ничего не знаю! Не при делах я! Клянусь.
Он рухнул на колени прямо в грязь и закрыл голову руками. Сотоварищи по строю глянули на него с брезгливым презрением, но промолчали. Тоже были перепуганы до печёнок, просто держали марку.
Капитан понял, что чахлый не врет, и прошелся взглядом по строю:
— Морды подняли! Ну! Я с затылками разговоров не веду.
Прошел дальше.
— А ты чё смотришь? — Степнов развернулся ко мне, и наган уставился мне в лицо.
Он подошёл вплотную и ткнул дульным срезом мне в скулу, так что холодный металл впился в кожу. Я почувствовал кисловатый запах порохового нагара, ещё совсем свежего.
— Говори, Кочерга. Ты же ушлый всегда был. Ты всегда всё знаешь. Знаешь ведь?..
В голосе у него прорезалось что-то темное. Будто накипь всех прошлых лет. Я почувствовал — этот человек страшно устал. И мне нужно ответить ему сейчас, иначе…
— Побазарим, начальник, — сказал тогда я. — Только с глазу на глаз.
Степнов чуть отвёл наган и прищурился. В глазах мелькнуло удивление, но он его быстро спрятал.
— Вот как. И знаешь, кто убил Кулешова?
— Кто убил — не скажу. А перетереть бы нам нужно. А то это вот… не к добру.
Он подержал меня на прицеле ещё пару секунд, потом кивнул в сторону.
— Пошли.
Мы отошли от строя под тяжелые взгляды бандитов и встали под раскидистым тополем у забора. Мимо проехал мужик на старом побрякивающем велосипеде, с вещмешком за спиной и в гимнастёрке без погон. Время такое — все военную форму донашивают, потому что другой одежды просто нет.
— Ну? Говори, Кочерга, — Степнов прислонился к забору и поигрывал наганом. — Только не ври мне. Я сегодня вранья наслушался — уши просушить некогда.
А я уже прикидывал, как выбить оружие, если что-то пойдёт не так, и куда рвать, если придётся давать дёру. Один раз я уже, получается, погиб, вот и очутился здесь. Проснусь ли где-то во второй раз, проверять не хотелось.
— Товарищ капитан, — начал я.
— Какой я тебе товарищ? Тувинский волк тебе товарищ.
— Гражданин капитан, — хмыкнул я. — Короче, я оценил ваше оперативное представление. Знатный спектакль, Николай Николаевич.
— Чего? — Степнов перестал играть с наганом.
— Патрон был холостой. И тот, что лежит в канаве с простреленной грудью, на самом деле живёхонький.
— Чё ты мелешь, Кочерга? Ты это… — он покрутил у виска. — Последнюю извилину пропить успел?
Я улыбнулся и прошептал:
— Сполох на дульном срезе был виден при выстреле, порошинки без пули догорали. А на одежде кривоносого ни вмятинки, ни дырочки. И за грудь слишком резво схватился — ну, понятно, чтобы прикрыть пулевое, которого нету. И звук был не тот — боевой патрон из нагана бьёт резче, а тут — бух! — хлопнуло глухо. И дымка пожиже.
Степнов молчал. Желваки на скулах так и заходили, но он молчал.
— Ну так я и говорю. Грамотно сработали, — продолжил я. — Контингент повелся. Урки, вон, наделали в портки.
Я не помнил себя Лёшкой Кочергиным, не ощущал его памяти как своей, но где-то на подкорке, в глубине этого чужого мозга, его старые привычки мне помогали. Странное чувство — мысль моя, а как её выразить, это будто суфлёр нашёптывает из-за кулис.
— Слышь, — Степнов ткнул меня стволом в грудь. — Представлению-то всякому занавес я даю. И дальше тут у меня патрон настоящий. Вякнешь лишнего, точно пристрелю. Говори по делу.
Я кивнул, постарался это сделать спокойно, но с видом деловым.
— По делу — так по делу. Когда вы воров построили и начали воспитательную работу, я кое-что заметил. Вон тот щекастый, — я кивнул головой, не показывая рукой, — передал хромому слева какой-то мелкий предмет. За спиной, так что вы, гражданин начальник, не увидели бы. А тот его тут же скинул в канаву. Тихо так швырнул, без размаха, думал — никто не увидит, а я спалил. Так вы проверьте канаву. Может статься, это и есть ваша улика.
— Улика, — Степнов скривился. — Где ж ты слов таких нахватался, Кочерга?
Но проверять пошёл. Правда, я едва вслух не чертыхнулся — едва отойдя от меня, он забрал у одного из милиционеров угловатый фонарик в железном корпусе с выпуклой тусклой линзой и уж больно резво полез в канаву, где лежал якобы труп кривоносого, а на деле — притворяющийся осведомитель. Ну товарищ капитан, ну кто ж так делает…
Через секунду оттуда донеслось смачное чавканье грязи и проклятия.
— Ёж твою в кочерыжку! — Степнов провалился по щиколотку в жижу, и его офицерские форменные полуботинки мгновенно превратились в два грязевых комка.
Он чертыхался ещё с полминуты, шаря лучом по дну канавы, и вдруг замолчал. Нагнулся. Поднял что-то на свет. Вышел наверх.
В его пальцах была немецкая трофейная зажигалка в потемневшем латунном корпусе. Степнов подсветил фонариком, и на боку блеснула гравировка. Я даже с расстояния в три шага разобрал буквы, удивительно, на что способны молодые глаза: «Кулешову от братьев по оружию. Кёнигсберг, апрель 45-го».
Степнов прочитал это и весь побелел. Челюсть сжалась так, что скрипнули зубы.
— Это зажигалка Кулеша, — выдохнул он. — Сука, это ж зажигалка Кулеша!
Он в два прыжка подлетел к щекастому и со всего маху врезал ему кулаком в челюсть. Голова у того мотнулась, изо рта так и вылетел жёлтый зуб. Сам бандит брякнулся на землю.
— Ах ты тварь! — Степнов навалился коленом ему на грудь, выдавил воздух, ткнул ствол нагана в подбородок. — Говори, сука, где взял! Убью!
Щекастый хрипел и пыхтел, глаза вылезали из орбит.
— Я… я… это…
— Говори!
Бах!
Выстрел грохнул у самого уха щекастого. Пуля ушла в землю в сантиметре от виска. Он схватился за ухо, обожженное пороховыми газами, и завыл.
— А-а-а! Скажу! Всё скажу, только не стреляй! Это Марьян! Марьян приказал завалить Кулеша! Я только стоял на шухере! Христом-богом клянусь!
— Кто исполнил?
— Рябой! Рябой завалил! Марьян велел, а Рябой сделал! Зажигалку забрал как трофей, мне отдал, а тут вы налетели!
Степнов медленно поднялся, сунул наган в кобуру и вытер ладони о брюки, которые и без того уже были в грязи по колено.
В это время из-за угла бараков выполз небольшой угловатый автобус, я сразу узнал знаменитый ГАЗ-03-30. Потёртый и без надписей, с мутными фарами-надставышами, торчащими, как глаза у улитки, крыло помято. Служебный транспорт уголовного розыска. По нынешним меркам богато коллеги живут.
— Грузи их! — бросил Степнов подчинённым.
Милиционеры начали запихивать задержанных в автобус.
— Может, верёвку снимешь, начальник? — я показал ему связанные руки. — Я ж тебе только что помог.
— В отдел поедешь, — буркнул Степнов, даже не обернувшись.
— Ну ясен пень, показания, протокол, все дела, — хмыкнул я.
Степнов остановился и медленно повернулся ко мне. Посмотрел на меня со скрытым удивлением.
— Слушай, Кочерга… А откуда ты такой грамотный вдруг стал?
— Я свое оттрубил, гражданин начальник. Осознал, так сказать.
Но взгляд у него снова помутнел от горечи и досады.
— Таких как ты только доски гроба выправят, и то ненадолго. Думаешь, подсказал, куда они зажигалку скинули, и всё — ты мой дружбан теперь? Да я таких, как ты, к стенке бы ставил и теперь, несмотря на мирное время.
— Я бы тоже, — хмыкнул я и полез в автобус. — А можно я вот на этом сиденье поеду, у окна? Город хочется из окошка посмотреть.
— Жёваные портянки, — сплюнул Степнов и залез следом.
Дверь захлопнулась. Автобус чихнул мотором, дёрнулся и покатил по тёмной булыжной мостовой в сторону центра города. Я прижался лбом к мутному стеклу и смотрел на проплывающие мимо силуэты бараков, заборов, кумачовых уличных стягов, призывающих выполнить пятилетку.
Этот уставший, но не сдающийся, напрягающий все жилы город — мой новый дом. Хотел я того или нет.

Поделится в соц.сетях

Страницы: 1 2

Новые книги

Master от 12-05-2026, 00:07