УГРО-46
Аннотация
1946 год. Война закончилась, но города захлестнула преступность. Оперативник из нашего времени приходит в себя в теле молодого жулика по прозвищу Кочерга. Для всех он воришка и бывший зэк, но внутри живёт опытный опер, который знает, как ловить убийц.
После кровавой стычки с бандой почти весь состав уголовного розыска погибает. Единственный, кто знает убийц, — Кочерга. Ему разрешают собрать новый УГРО из случайных людей: заводского рабочего, отчаянной комсомолки, старика-ветерана и тех, кому раньше в милиции не нашлось бы места.
Так бывший жулик становится начальником уголовного розыска. И теперь бандитам придётся пожалеть, что оставили его в живых.
Автор: Рафаэль Дамиров
После кровавой стычки с бандой почти весь состав уголовного розыска погибает. Единственный, кто знает убийц, — Кочерга. Ему разрешают собрать новый УГРО из случайных людей: заводского рабочего, отчаянной комсомолки, старика-ветерана и тех, кому раньше в милиции не нашлось бы места.
Так бывший жулик становится начальником уголовного розыска. И теперь бандитам придётся пожалеть, что оставили его в живых.
Автор: Рафаэль Дамиров
Глава 2
Автобус дёрнулся и остановился.
— Приехали! Выгружай! — скомандовал Степнов.
Зареченский городской отдел милиции обитал, как оказалось, в бывшем купеческом особняке явно дореволюционной постройки. Над входом в это строение из двух этажей горела тусклая лампочка в жестяном колпаке, и об неё отчаянно, с тусклым звоном бились мотыльки. На дворе стоял дощатый сарай, рядом аккуратная поленница, у коновязи переминалась гнедая лошадь с белой проточиной на морде. При виде автобуса она всхрапнула и мотнула мордой.
У входа, конечно, дежурили — там торчал постовой с винтовкой на плече, молодой конопатый парень в военной гимнастёрке и галифе. Нас выгрузили во двор и повели через чёрный ход. Холл первого этажа, тут же стол дежурного с громоздким черным телефоном и амбарной книгой, чернильница-непроливайка, связки ключей.
Дежурный с сонной мордой подскочил, оправил гимнастёрку, вытянувшись перед Степновым. Красная повязка у него на руке чуть съехала.
— Пакуй, Слобода, — кивнул капитан. — Всех в одну.
— Есть, — дежурный подхватил с крюка на стене связку ключей и поспешил вниз по ступеням, в подвал, который приспособили под КПЗ.
Лестница в подвал была узкая, со стёртыми каменными ступенями, и пахла сыростью и застарелым потом.
Спустились в коридор. У стены стояло железное ведро с мутной водой и тряпкой. Из-за одной из дверей доносился надсадный влажный кашель. Тусклая лампочка под потолком покачивалась, хотя сквозняка не было, и тени на стенах шевелились, будто подвал был живой.
Щекастого, который сдал Марьяна и Рябого, с нами не было, его сразу потащили на допрос. И нескольких бандитов тоже, тех, кто под подозрением. Правильно, колоть надо, пока горячо. Остальных погнали в общую камеру.
Я поймал Степнова за рукав. Тот дёрнулся и зыркнул не слишком добро.
— Николай Николаевич, жульманов развести бы надо. И меня отдельно устроить. Они ж сейчас между собой всё перетрут и хвосты подберут. К утру у них будет одна версия на всех, и вы из них потом нового не вытянете.
Степнов стряхнул мою руку.
— Отдельно ему. У нас тут не гостиница, Кочерга. Камер и так не хватает. Обойдёшься.
Я кивнул на дверь в конце коридора. Она была приоткрыта, и за ней виднелась пустая камера.
— Вон же, свободна.
Степнов даже не посмотрел в ту сторону.
— Для умных держим. А ты пока не умный. Ты задержанный.
И меня затолкали в общую. Дверь грохнула за спиной, и замок провернулся с лязгом.
Я огляделся. Нас пятеро. Тесная камера, нары, воздух спёртый, хоть топор вешай. Окошко — зарешёченное, в углу под самым потолком, размером с тетрадный лист. Из него понемногу тянуло ночной живительной прохладой, но разогнать духоту через такую форточку было невозможно.
Задержанные расползлись по нарам. На меня пока не смотрели, каждый кумекал свои мысли. Но я знал, что это ненадолго. Когда первый шок пройдёт, начнут шептаться. Начнут выяснять и обязательно вспомнят, что Кочерга о чём-то базарил с начальником наедине, а после тот нашел зажигалку.
А значит, у меня было немного времени, чтобы придумать, как из этого выкрутиться.
Я сел на край нижних нар, привалился спиной к холодной стене. Шишка на затылке ныла. Ничего, Лёша Кочергин. Потерпи. Мы с тобой ещё повоюем.
***
Первые минут десять все молчали. Затем всё пошло ровно по тому сценарию, который я и предполагал.
— Ну что, Кочерга, — первым подал голос хромой по кличке Косарь, жилистый мужик с перекошенным лицом и наколотым на среднем пальце перстнем. — Красиво ссучился.
Он сидел напротив и смотрел на меня, не мигая. К нему подтянулся второй, помоложе, скуластый, с выбитым передним зубом.
— Легавым, значит, подсказал, куда вещицу скинули? — процедил тот.
— Марьян за такое не погладит, — добавил Косарь.
Камера притихла. Я понимал: если сейчас прогнусь, раздавят. Если полезу в лоб, убьют. Тело молодое, но не богатырское, а их тут толпа. Значит, работать надо головой. А руками и ногами — это потом, если голова не поможет.
— Вы чё, братва? — проговорил я спокойно, глядя Косарю в глаза. — Я начальнику другое шепнул. Сказал, чтоб убийцу сыскаря своего среди рыночных искал. Среди барыг. А зажигалку вашу менты спалили, потому что Щекан неловко швырнул. Я, наоборот, стрелы перевести хотел.
Камера загудела. Часть бандитов засомневалась, но Косарь не поверил. Я видел это по его прищуренным глазам, по тому, как он медленно поднялся с нар и шагнул ко мне.
— Врёшь, сука, — прохрипел он. — Ой, не зря ты с мусором шептался.
Он схватил меня за грудки и рванул на себя. Рубаха затрещала. Его морда была в сантиметре от моей, и перегаром несло так, что глаза щипало.
Я не стал бить кулаком. Кулаком в тесной камере много не навоюешь. Я резко прижал его кисть к своей груди обеими руками, вывернул ее до хруста, и пока он, охал, я ослабил хватку, ударил лбом в переносицу. Нос хрустнул, как сухая ветка.
Косарь отшатнулся, хватаясь за лицо. Скуластый, широко замахнувшись, кинулся на меня сбоку. Я сделал шаг назад, пропустил его мимо, зацепил ногой за щиколотку и толкнул в стену. Тот врезался в кладку так, что зубы склацали.
Третий был самый здоровый. Широкий мужик с короткой бычьей шеей и кулаками, что кувалды. Он даже не стал размахиваться, а просто пёр на меня, как бульдозер, и мигом вдавил в стену. Прижал всей тушей, перехватил за горло:
— Убью, падла!
Пальцы у него были железные, и воздух у меня кончился сразу.
Я не мог вывернуться. По силе он меня перекрывал вдвое. Тогда я сделал то, чему не учат ни в одном единоборстве. Повернул голову и вцепился зубами ему в руку.
Здоровяк заорал и попытался отпрянуть. Я отпустил и ударил его коленом в пах. Он согнулся пополам, и я добавил локтем сверху в затылок — он был такой огромный, что и теперь мне руку задрать пришлось повыше. Но зато его и повело знатно.
Четвёртый повис на мне сзади, обхватив руками. Я не стал рвать его захват, а присел, всем весом вниз, и, резко распрямившись, ударил затылком ему в подбородок. Зубы стукнули, хватка ослабла. Я зарядил локтем назад, в солнечное сплетение. Он охнул и выпустил меня, согнувшись.
Камера взорвалась криками. Кто-то заколотил в дверь.
Лязгнула дверца, постовой заорал через кормушку:
— А ну тихо там!
Это, конечно, не помогло. Я и дух не успел перевести, как на меня снова напали, и в этот раз одновременно. Прощай, новая жизнь, мелькнуло в голове. А все из-за Степнова. Не поверил мне, сука, и подсадил на растерзание.
Меня уже свалили с ног, еще немного и замесят ногами. Но тут дверь распахнулась. Двое конвоиров, очевидно, не спустили вновь прибывшим такого грохота, потому что в проеме стоял ещё и Степнов. Или он тут рядом был и специально подсадил меня для проверки.
— А ну замерли! — рявкнул капитан.
Коновиры отшвырнули прикладами от меня здоровяка. Сам Степнов ударил сапогом скуластого. Стволы уперлись в задержанных, те мигом остыли и расползлись по нарам.
Я стоял у стены, прикрывая спину, и тяжело дышал: губа разбита, руки в крови, рубаха порвана. Вид у меня был почти звериный. Сам я еле держался на ногах.
Косарь схватился за сломанный нос, здоровяк сопел, прижимая к себе прокушенную руку.
Степнов обвёл камеру взглядом. Потом посмотрел на меня.
— Это ты их?
Я сплюнул кровь.
— Они сами. Пол тут скользкий.
Я видел, как у него в голове щёлкает. В общей камере меня оставлять нельзя. Либо меня добьют ночью, либо я ещё кого-нибудь покалечу. А это рапорт, объяснительная и геморрой.
Он повернулся к дежурному.
— Этого в отдельную. И в оба глаза. Если опять театр устроит, сам с ним рядом сядешь.
Меня вывели из общей и повели по коридору. К той самой пустой камере в конце, на которую я указывал полчаса назад. Голые нары, ведро-параша в углу и больше ничего. Зато тихо.
Перед тем, как захлопнуть дверь, Степнов задержался в проёме.
— Ну что, умный. Доволен гостиницей?
— Обслуживание хромает, — сказал я, вытирая разбитую губу рукавом. — А номер ничего. Получше предыдущего.
Дверь лязгнула. Засов скрежетнул, отсекая меня от внешнего мира, и я, наконец, остался один.
Лёг на голые доски, закинул руки за голову и уставился в потолок. На улице дождь, и где-то внутри тоже капала вода. Монотонно шлепала, как метроном.
Я обдумывал свои вводные. Июнь сорок шестого года, самое начало лета. Город Зареченск. Камера в подвале городского отдела милиции. Я — двадцатипятилетний урка по кличке Кочерга с двумя ходками, разбитой губой и шишкой на затылке.
А в прошлой жизни я был подполковником полиции с двадцатилетним стажем. И через три месяца на пенсию собирался.
Неплохое начало карьеры в новой жизни. Что ж… Бандитов ловить я умею. Вот только я сам полубандит. И начальник УГРО считает меня чуть ли не идейным врагом.
***
Утром меня разбудили петухи. Да, даже в городе кто-то держал подсобное хозяйство. На секунду я поверил, что проснулся на даче. Даже обрадовался. Сейчас шашлычка замариновать, потом баньку затопить, пивко открыть…
Но серый потолок и лязг замка вернули меня на землю.
— Кочергин, на выход! — гаркнул милиционер с рыжими усами.
Конвоир был один. На поясе кобура с ТТ.
Я уже машинально прикидывал расстояние и угол, как выдернуть пистолет, если всё пойдёт плохо и придётся линять. Мой предшественничек набедокурил знатно, веры мне тут никакой, и если меня не собираются выпускать, то надо как-то оперативно решать вопрос со свободой.
Но, выйдя из камеры, я увидел в коридоре второго. И этот второй был не кто иной, как капитан Степнов.
— О, Николай Николаевич, — сказал я. — Кофе мне принёс?
— Чего? — не понял тот.
Судя по всему, о кофе здесь уже давно не слыхивали. Да и с чаем была, как подсказывала память Кочергина, напряжёнка. Заваривали какую-то травку, иван-чай, ещё что-то из гербария. Выкручивались как могли.
— С нами поедешь, — неожиданно сообщил Степнов.
— Куда это?
— Увидишь.
— Я всё ещё задержанный?
— Конечно, — хмыкнул он. — И у меня, наконец, будет, за что тебя прижать. Проедемся чуток. Тебе полезно.
— А мы что, на экскурсию?
— Остряк, я смотрю, — Степнов развернулся и пошёл к выходу. — Ну ничего. Сейчас по-другому заговоришь.
Меня затолкнули во вчерашний автобус. Туда же залез проводник с собакой — крепкой восточноевропейской овчаркой на длинном поводке. Так сейчас называли кинологическую службу — проводник с собакой. Ещё с нами ехал молодой оперативник с широким плоским лицом в гражданской одежде.
Немного народу для оперативной группы, но целый автобус отправили. Видимо, другого транспорта просто не имелось, не на лошаденке же трястись такой компанией.
Тут же сидел следователь прокуратуры, худой мужик в мятом костюме с портфелем на коленях. Поздоровался со всеми коротким «здрасьте» и уткнулся в окно.
При дневном свете город смотрелся не так хмуро, как казалось ночью. Мимо прозвенел старенький трамвайчик, набитый людьми до подножек. Машин мало, чёрные выпуклые автомобили попадались редко, зато повозки встречались на каждом перекрёстке. Взад-вперёд громыхали полуторки, нередко со скамейками в кузове — пассажиров возить.
На рыночной площади безногий фронтовик с медалями в выцветшей гимнастёрке сидел на сколоченной из досок тележке и играл на гармошке. Рядом лежала фуражка с мелочью. Никто возле него особо не задерживался. В городе было полно демобилизованных с увечьями, и невооруженным взглядом заметно — больше всего здесь женщин.
Где-то с четверть домов стояли с заколоченными окнами, кое-где на месте разбомблённых зданий зияли пустыри, заросшие бурьяном и лебедой. Между руинами теснились огородики с картошкой, тут же сушилось бельё на верёвках. Уцелевшие дома выглядели не сильно лучше разрушенных — облупленные фасады, выбитые стёкла, заткнутые фанерой. Пацанва в обносках гоняла жестянку по мостовой, у одного на голове — шлем танкиста. Война закончилась год назад, а страна еще не поднялась.
Мы подъехали к неказистому бревенчатому домику, соседствовавшему с пустырём. Тут когда-то был ещё один дом, но от него остался только фундамент и обгорелые брёвна. Завалы расчистили, вернее, растащили, а вот нового ещё ничего не построили.
Вошли в дом.
Внутри нас ждала женщина средних лет в старом медицинском халате с завязками на спине. Рядом с ней стоял громоздкий металлический чемоданчик с красным крестом. Я пригляделся: это не скорая помощь. Что-то вроде местного судебного медика при городской больнице — и вскрытия проводит, и на места происшествий выезжает.
— Здравствуйте, Николай Николаевич, — поздоровалась медичка.
— Здравствуйте, Наталья Геннадьевна. Что у нас тут?
Я посмотрел на неё внимательнее. Лицо усталое, но при этом светлое и ясное. Видна в ней энергия, которую даже бессонница и тяжёлая работа не берут. Тёмные волосы собраны в тугой узел на затылке. Глаза внимательные, и когда она мельком глянула на меня, я поймал в них живое любопытство.
Мы прошли внутрь, и я увидел лежащий посреди комнаты труп с перерезанным горлом. Кровь натекла на дощатый пол тёмной лужей и уже подсохла по краям. Я сразу узнал убитого. Кривой, сбитый набок нос. Тот самый вчерашний осведомитель Степнова, который притворялся трупом, а теперь вот остывал по-настоящему.
— Я уже осмотрела тело, — сказала медичка. — Смерть наступила в результате ранения шеи слева и острой кровопотери. Судя по степени окоченения, характеру трупных пятен и температуре тела — время смерти пять-семь часов назад.
— Примерно на рассвете, получается, — задумчиво проговорил Степнов.
Я же уже с профессиональным любопытством осмотрел убогую обстановку хибары. Фанерный шкаф с отломанной ручкой, стол — он и письменный, он же и обеденный. Несколько полок с посудой. В углу топчан с ворохом шерстяных одеял, на стене старый ковёр, проеденный молью.
На столе стояли два стакана с прозрачной жидкостью, бутыль мутного самогона и нехитрая закуска — жареная картошка на сковородке, подёрнувшаяся жиром.
— Похоже на бытовое, — сказал круглолицый оперативник Зуев, кивнув на стаканы. — Пили вдвоём, чего-то не поделили.
— Ну так выясни, с кем и чего делили, — буркнул Степнов. — По соседям пройдись, кто что видел, слышал. Давай, Зуев, шевелись.
— Есть, — оперативник ушёл.
Медичка покосилась в мою сторону и спросила у Степнова с веселой игривостью в голосе:
— А этот молодой человек? Новый сотрудник?
— Урка он, — отрезал Степнов.
— Вы шутите? — удивилась Наталья Геннадьевна.
— Не шучу. У нас с понятыми напряжёнка. Вот и пригодится нам.
Медичка пожала плечами и снова глянула на меня. Интерес её ко мне от этого, кажется, только усилился.
Я подошёл к трупу, присел на корточки и внимательно посмотрел на рану на шее.
— Наталья Геннадьевна, — сказал я. — А вам не кажутся странными эти порезы?
Медичка подняла брови, потом присела рядом и кивнула.
— Да, верно. Я ещё не успела Николаю Николаевичу рассказать. Лезвие отобразилось очень странно. Режущая кромка у инструмента необычная, но характер повреждений свидетельствует о том, что это, если и нож, то не совсем стандартный.
— А что же, если не нож? — нахмурился Степнов.
— Какой именно инструмент, я не могу так сразу сказать. Нужно будет подробно всё исследовать на вскрытии и экспериментально подбирать типы режущих орудий, сравнивать.
— Как подбирать? — Степнов поморщился. — Людей, что ли, ещё резать?
— Ну зачем людей? На трупном материале экспериментировать.
— Ой, Наталья Геннадьевна, — покачал головой Степнов. — Ну и работка у вас. Не для дамских ручек.
— А мне нравится, — улыбнулась та. — Вот только работать в отделении некому, дежурств много, даже на личную жизнь времени не остаётся.
Она снова покосилась в мою сторону.
Проводник тем временем провёл собаку по комнате, овчарка что-то унюхала и потянула на улицу. Они вышли. Следователь прокуратуры, приклеившись к стене, строчил протокол осмотра места происшествия.
Мы со Степновым вышли на крыльцо.
— Ну и как тебе экскурсия, Кочергин? — спросил он, зло щурясь на полуденное солнце.
Я же поймал себя на мысли, что молодые глаза не требуют солнцезащитных очков, а тут о таких и не слыхали. Зато запахи огородов, навоза и псины чувствовались остро, и внутри что-то радовалось. Не знал, что запах навоза может так радовать. Молодой организм воспринимал мир не так, как в прежнем, поизношенном теле. Всё работало на полную катушку.
— Николай Николаевич, — сказал я. — Ты же меня не понятым позвал. Я же вижу.
— А ты не догадываешься, зачем?
— Догадываюсь.
— Ага. Значит, рыльце в пушку, — ухмыльнулся Степнов.
— Если ты думаешь, что я причастен к смерти твоего осведомителя, то это не так.
— Да? Не так? — он вытащил папиросу, постучал ей о портсигар, смял мундштук и закурил. — А я вот тебя специально вывез, посмотреть на твою реакцию. Но ты, сука, бровью не повёл. Ты даже сделал вид, что не знаешь этот дом. Ты даже удивился, когда мёртвого Мельникова увидел. Ну Кочерга, ну артист…
— Потому что я уже сказал. Непричастен. Повторяю.
— Ага, ну-ну, — буркнул Степнов и выпустил дым через ноздри. — Вчера ты чудесным образом вычислил моего осведомителя. Сегодня он — вот, пожалте, с перерезанным горлом.
— Но я же был в камере. Ты сам видел. Всю ночь.
— Ну, не знаю. Может, знак какой подал, а? Записку успел оставить или ещё чего, — проворчал капитан и уставился мне в глаза, не моргая, пытаясь поймать хоть каплю лжи.
Глаза у него начали слезиться от едкого папиросного дыма, но он продолжал, не моргая, буравить меня взглядом. Упрямый мужик.
— Ну, я тебе докажу, что непричастен, — сказал я.
— Как? Нет уж. Будешь сидеть у меня, пока не признаешься.
Я исподтишка ещё раз оглядел его. Крепкий мужик, и характер у него крепкий. Если один раз убедить, если поверит…
— А если я раскрою это убийство? Возьмёшь меня в уголовный розыск?
— Чего?..
Челюсть начальника УГРО отвисла. Папироса так и прилипла к нижней губе, только благодаря этому не выпала.
— В милицию, говорю, возьмешь?
— Ты… Ты чё несёшь, Кочерга? Урка — и в милицию? Кхе…
— Сейчас время такое, Николай Николаевич. Кадров не хватает. Берут всех. Ноги, они не только волка кормят. Мои вот молодые, крепкие.
Степнов молчал. Папироса дымилась прямо под носом, так что он два или три раза все же сморгнул, но отвечать не спешил.
В этот момент к нам подошёл проводник.
— Товарищ капитан, обход прилегающей территории провёл. След теряется за дорогой.
— Ясен пень, за дорогой… не улетел же он на ковре-самолете, — махнул рукой Степнов. — Какой от тебя толк, Петров. Больше ничего не нарыл?
— Нет. Всю прилегающую территорию обошёл. Собака привела к кустам, вон, на пустыре. А там потеряла.
— Окурки, какие-нибудь следы? Ничего?
— Нет, там только шелуха какая-то. От семечек.
— От каких семечек?
— Подсолнечных, наверное. Белых каких-то. Мусор. Ничего важного.
Шелуха от белых семечек отложилась у меня в голове. И странные следы на шее от нестандартного режущего инструмента. Два кусочка мозаики, что пока не стыкуются, но уже лежат рядом.
— Пошли посмотрим, что за шелуха, — сказал я.
— Слышь, Кочергин, — процедил Степнов. — Я смотрю, ты тут раскомандовался. Ты вообще-то задержанный, а не сотрудник милиции.
— Ну, на общественных началах хочу помочь. Пойдём посмотрим.
— Ты меня не услышал? Я сам разберусь, надо смотреть эту шелуху или нет, — недовольно проговорил капитан.
Он снял фуражку, почесал намечающуюся лысину, покряхтел. Потом надел фуражку и пробубнил:
— Ладно. Пойдём посмотрим. Веди, Петров.
Мы пошли за проводником. Пустырь начинался сразу за домом, метрах в двадцати. В густых кустах бузины, на утоптанном пятачке земли, заметна была россыпь семечковой шелухи.
Я присел, взял шелуху, потёр между пальцами.
— Тыквенные, — сказал я.
— Ну и что? — Степнов скрестил руки на груди. — Да хоть конопляные. Ребятишки лузгали.
— Нет. Вон тут столько нащёлкано, явно человек стоял здесь не меньше часа. И именно за этими кустами прятался. Тут как наблюдательный пункт у него, вид с дороги заросли перекрывают, зато дом Мельникова просматривается как на ладони. И крыльцо, и окна. Кто-то караулил.
— И что это значит? — спросил проводник.
— А то, что убили его не по пьяной лавочке. Самогон на столе и стаканы — это все постановка. Где вы видели, чтобы двое мужиков сели пить и поллитру не осилили? Да и в стаканах налито по чуть-чуть, так, плеснули для виду. Убийца караулил здесь, дождался, пока в соседних домах погас свет и потерпевший уснул, проник в дом и зарезал.
— Слушай, Кочергин, — проворчал капитан. — Ты когда это Шерлоком Холмсом заделался? Что ты мне тут следствие путаешь?
Он повернулся к проводнику.
— А ты что встал, рот разинул? Иди нюхай дальше. Пройдись ещё раз, с участковым по соседям пробегись, раз собака ничего не может найти.
— Так я всё обследовал, товарищ капитан…
— Иди в… обследуй, короче, ещё. Ёж твою в пень.
Петров со своей овчаркой убрался. Степнов, отправив лишние уши подальше, докурил папиросу, вмял окурок сапогом в землю. Только потом спросил:
— И какая у тебя версия? Кто убил?
— А как насчёт нашей договорённости? — напомнил я.
— Какой?
— В уголовный розыск возьмёшь меня, если раскрою?
— Ты! — крякнул Степнов, плюнул, шмыгнул носом. — Ну ты вообще думаешь, что говоришь? Урка — и сотрудник милиции. Это ж… Это ж…
— Сейчас время такое, — повторил я. — Наверное, всех берут.
Степнов посмотрел на меня. Потом на пустырь. Потом снова на меня. Помолчал.
— Ладно, — буркнул он. — Давай, раскрывай, Пинкертон хренов. А там и посмотрим.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.