Эфирный эффект: Танец перерождений
Аннотация
Инженер из Москвы погибает в обычной аварии и приходит в себя в теле младенца чужой расы. Новый мир, новое тело, новые законы. И здесь у него есть только его знания, его опыт и его воля. Это история о строительстве цивилизации. О мире, где невозможное — лишь часть привычного уклада.. О pace, которой суждено выйти в галактику. И о человеке, у которого впереди очень, очень долгая жизнь.
Автор: Irudaru
Автор: Irudaru
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Лес встретил меня спокойной, сытой тишиной. Не такой, которая бывает перед бурей, а той тишиной, которая наступает после полудня. Будто сами деревья признали, что прожили еще один день и их миновали все опасности.
Я шёл по едва заметной тропе, ступая так, чтобы не хрустнула ветка, не шаркнул камень. Ноги будто сами знали, куда наступать. Каких только навыков я не приобрёл за двадцать лет после своего перерождения.
По началу, я думал, что никогда не привыкну к укладу новой жизни. Воспоминания из прошлой жизни у меня полностью сформировались только в шестилетнем возрасте. До этого я был обычным мальчишкой. Но в какой то момент я плавно осознал, что я не просто малыш Айтерри - так называет себя мой новый народ, - а Алексей, житель двадцать первого века
Я родился в племени, которое жило в лесу, у подножия гор. Меня назвали Таргилом. Мать была доброй, но тихой женщиной. Отец — охотником, который редко бывал дома. У меня были дед и бабка, тётки и дядья, куча двоюродных братьев и сестёр. Впервые за долгое время я оказался в большой семье, где каждый знал каждого.
Воспоминания возвращались не сразу. Сначала — обрывки: формулы, цифры, запах бетона. Потом — лица: мама, папа, друзья из университета. А потом — полное осознание: я умер. ДТП на скользкой дороге, удар, темнота. И вот я здесь, в теле странного существа, которое называет себя айтерри.
Айтерри были похожи на людей, но не совсем. Высокие, стройные, с кожей, отливающей перламутром, и глазами неестественно ярких цветов — синими, фиолетовыми, янтарными. Они жили в лесу, охотились, рыбачили, верили в богов и духов. И главное — некоторые из них владели магией.
Я рос странным ребёнком. Не плакал без причины, не капризничал, слишком пристально смотрел на взрослых.
- Он такой тихий. С его братьями и сестрами мне было намного сложнее. Он будто уже все понимает. Такой умный ребенок. Смотри как он мила морщится, - улыбнулась моя новая мама, - такой серьезный, вылитый ты! - Указала она отцу.
- Он не серьезный Кана, не придумывай. Он просто очень хочет стать такими как я! И отправиться со мною на охоту! Сами боги наградили его даром. Он станет великим войном.
- Ну какой охотник, муж мой. Он такой миленький!
А я в то время мог лишь лежать на кровати, не понимая что же эти взрослым от меня надо!?
В тринадцать лет я стал охотником. Раньше, чем кто либо в племени. Я не был сильным, но я был умным. Я знал повадки зверей, умел читать следы, находить воду, предсказывать погоду, ставить ловушки на мелкую дичь.
В пятнадцать лет я убил своего первого линта, - крупного копытного животного, напоминавшее мне отъевшуюся до форм быка лошадь. Моя первая охота на молодого зверя заняла три дня. Я выслеживал его, ждал, изучал. Когда я превозмогая все свои усилия, но дотащил двухсот киллаграммовую тушу до поселения, меня признали взрослым.
Девушки начали обращать на меня внимание. Среди них была Айлин — дочь вождя, с волосами цвета старого серебра и глазами, как кусочки янтаря.
Айлин была дочерью вождя, и это многое значило. Её отец, Брагир, был не просто правителем — он был магом. Я видел его магию однажды, когда мы всем племенем загоняли табун линт. Брагир метнул обычное деревянное копьё, и оно засветилось синим, пролетело пятьдесят метров и пронзило зверя насквозь. В тот день я вперые столкнулся с магией. К сожалению, для магии нужен особый дар, которого у меня не обнаружилось.
Айлин также не обладала даром, но из-за своего отца её уважали в племени. Она не кичилась своим положением, не требовала особого отношения. Однажды она просто появилась рядом в моей жизни.
Сначала я не придал этому значения. Она частенько приходила к ручью, где я умывался по утрам, — будто случайно. Бросала короткие фразы, спрашивала о следах, о повадках зверей. Я отвечал односложно, не понимая зачем девушке занть такие подробности.
Потом она начала появляться на поляне, где я тренировался с копьём. Садилась на поваленное дерево, смотрела, как я отрабатываю удары. Просто молча наблюдала. Иногда так, что мне становилось не по себе.
— Тебе нечем заняться? — спросил я раздраженно, остановившись.
— Есть, — ответила она. — Но кое-что интереснее.
— Что именно?
— Ты. — Она ухмыльнулась.
Я тогда не нашёлся, что сказать. Просто стоял, глупо сжимая копьё, и чувствовал, как горят кончики моих длинных ушей. Айлин рассмеялась — не обидно, а тепло, будто солнечный свет пробился сквозь кроны деревьев. И ушла, покачивая бёдрами чуть заметнее, чем требовалось для простой прогулки.
С того дня всё изменилось.
Мы начали разговаривать. Сначала о мелочах: какая рыба идёт в верховьях, почему поздние заморозки убивают молодые побеги съедобного папоротника. Потом — о большем. О звёздах, которые она любила разглядывать с вершины старого утёса. О том, что мир гораздо больше нашего леса, и где-то там, за горами, живут другие племена, другие народы.
Отец Айлин, вождь Брагир, долго не одобрял наши отношения. Я был для него никем — обычный охотник без капли магии, без родства с влиятельными семьями. Но Айлин умела настаивать на своём мягко, по-женски, не споря в лоб, а обволакивая волю отца, как тёплый ветер обволакивает скалу.
Она устроила так, что Брагир сам захотел поговорить со мной. Не как вождь с просителем — как отец с тем, кто претендует на его дочь.
Однажды вечером он вызвал меня к себе. Его шатёр стоял в центре поселения — самый большой, сшитый из шкур линта, украшенный перьями редких птиц и костяными амулетами. Внутри пахло дымом и сушёными травами. Брагир сидел на возвышении, сложив руки на коленях. Его глаза — такие же янтарные, как у Айлин, — смотрели на меня без враждебности, но и без тепла.
— Ты хочешь взять мою дочь, — сказал он. Не спросил, а констатировал факт.
— Да, вождь.
— Почему я должен отдать её тебе?
Я ожидал этого вопроса. Готовился к нему. И всё равно почувствовал, как внутри что-то сжалось. Сейчас всё решится.
— Потому что я лучший охотник в племени, — сказал я спокойно.
Брагир приподнял бровь.
— Лучший? Тебе двадцать лет, мальчишка. У нас есть охотники, которые ходят на зверя дольше, чем ты живёшь.
— Это правда. Но никто из них не приносит столько добычи, сколько я. Спроси у старшего охотника. Спроси, кто выследил последнего линта. Кто нашёл новое лежбище сиррунов. Кто читает следы так, будто звери сами рассказывают ему свои тайны.
Я говорил ровно, без бахвальства. Просто перечислял факты. Брагир слушал, и его взгляд медленно менялся.
— Допустим, ты хороший охотник, — сказал он. — Но моя дочь — не добыча. Ей нужен не тот, кто принесёт много мяса. Ей нужен тот, кто сделает её счастливой.
— Я сделаю.
— Слова. Только слова.
— Не только. — Я встретил его взгляд прямо. — Я знаю Айлин. Знаю, что она любит смотреть на звёзды с утёса. Знаю, что она терпеть не может, когда её жалеют. Знаю, что она мечтает увидеть земли за горами, о которых рассказывают торговцы. Я не просто хочу её — я понимаю её. Я буду беречь её. Защищать. И никогда не заставлю чувствовать себя слабой только потому, что у неё нет магии.
Последние слова попали в цель. Брагир сам был магом. Айлин не унаследовала его дар — и он знал, каково ей живётся среди тех, кто считает магов избранными.
В шатре повисла тишина. Брагир смотрел на меня долго, очень долго. Потом его лицо потеплело — впервые за весь разговор.
— Ты говоришь как мужчина, а не как мальчишка, — сказал он. — Это хорошо. Айлин выбрала достойного.
Он поднялся с возвышения и положил руку мне на плечо.
— Я согласен. Свадьба состоится. Будет великий пир — такого наше племя ещё не видело!
Я выдохнул. Сам не заметил, что всё это время почти не дышал.
— Спасибо, вождь. Я не подведу.
Брагир кивнул и уже отпустил моё плечо, но вдруг задержался и добавил — будто между прочим, но с хитрой искоркой в глазах:
— И да, Таргил… Надеюсь, твой свадебный подарок для моей дорогой дочки будет достойным.
Я улыбнулся.
— Будет, вождь. Обещаю.
Я вышел из шатра, и меня накрыло.
Свершилось! Я женюсь на Айлин! Вождь дал согласие. Моя жизнь, такая странная, такая чужая, наконец-то обрела смысл. Я стану мужем, потом отцом, построю свой дом, выращу детей. Сделаю все то, что не успел будучи человеком.
В тот момент я не думал о подарке. Знал только, что он должен быть особенным. Таким, какого нет ни у кого в племени. Даже у вождя.
Я перебирал в голове варианты.
Ожерелье из речных камней? Слишком просто. Такие дарили каждой второй невесте. Перья зимнего сокола? Красиво, но недостаточно. У жены старшего охотника уже было такое украшение, и Айлин не заслуживала быть «второй».
Мне нужно было что-то, что докажет — хотя бы мне самому, — что я лучший выбор для неё. Что я не просто странный тихий парень, который слишком много думает и слишком мало говорит. Что я способен на то, на что не способны другие.
И среди всего многообразия возможных даров был только один, который отвечал этим требованиям.
Шуба из шерсти сирруна.
У нас его называли просто — сиррун. Зверёк размером чуть больше волка, но куда более опасный, чем можно было предположить по его виду. Голова напоминала помесь суслика и лисицы — вытянутая морда, большие выразительные глаза, маленькие округлые уши. Тело было гибким, поджарым, с длинными лапами, приспособленными для прыжков.
Но главное — шерсть.
Густая, невероятно мягкая, глубокого синего цвета, который при свете луны переливался оттенками от сапфирового до почти чёрного. Старики говорили, что в древности вожди носили плащи из шкур сирруна, и они передавались по наследству как величайшая ценность. Сейчас такие шкуры были редкостью. Огромной редкостью.
Поймать сирруна почти невозможно.
Он планировал между кронами деревьев, используя широкие складки кожи между лапами, как белка-летяга. Двигался быстрее, чем глаз успевал уследить. Охотился на мелкую дичь и никогда, никогда не спускался на землю без крайней нужды.
Единственный шанс подобраться к нему — найти нору, куда он тащит добычу. После еды сиррун становился сонным, медлительным, уязвимым. Но найти эту нору было задачей не для обычного охотника. Нужно было терпение. Умение читать лес. Готовность неделями жить в чаще, выслеживая зверя, которого даже не видишь.
Это был вызов. И я принял его.
Я готовился к этой охоте больше двух месяцев.
Сначала я просто наблюдал. Уходил в лес на рассвете и возвращался затемно, изучая каждую тропу, каждое дерево, каждый след. Сирруны — мастера скрытности. Они не оставляют следов на земле, потому что почти никогда на неё не спускаются. Их мир — кроны деревьев, густые сплетения ветвей, где даже солнечный свет пробивается с трудом.
Я искал не самого зверя. Я искал его тень.
Помет на широких листьях. Клочки синей шерсти, застрявшие в коре. Ветки, сломанные под неестественным углом — будто что-то тяжёлое приземлилось на них сверху. Медленно, шаг за шагом, я складывал карту его перемещений.
Дважды я видел его мельком. Синяя вспышка между кронами — и пустота. Даже мой опыт, даже мои тренировки не позволяли уследить за ним взглядом. Он был быстрее, чем что-либо, что я встречал в этом мире.
Но я не сдавался.
На двадцать третий день поисков я наткнулся на странное место.
Это была старая роща серебристых деревьев — тех самых, чьи стволы светятся мягким бирюзовым светом по ночам. Здесь было тихо. Слишком тихо. Даже птицы не пели, даже ветер будто обходил это место стороной.
Я шёл медленно, вглядываясь в каждый ствол, в каждое переплетение корней. И вдруг заметил его.
Под корнями одного из самых старых деревьев зияла нора.
Широкая, почти в мой рост, уходящая глубоко под землю. Вход был утоптан, усыпан мелкими костями и клочьями шерсти — остатками предыдущих трапез. Вокруг валялись обглоданные черепа мелких грызунов и птиц.
Это было оно. Лёжка сирруна.
Я замер, не веря своей удаче. А потом нахмурился.
Что-то было не так.
Сирруны — параноидальные твари. Они выбирают для своих гнёзд самые недоступные места. Густые кроны на высоте сорока метров, куда не забраться ни одному хищнику. Или отвесные скалы, где узкие карнизы служат им крепостью.
Но это? Обычная нора под корнями. На земле. В открытом, ничем не защищённом месте.
Я обошёл дерево по кругу, ища следы. Может, сиррун был болен? Или ранен? Или старый, потерявший осторожность?
Ничего. Следы были свежими, чёткими. Зверь был здоров и активен.
Тогда почему здесь?
Я опустился на корточки у входа в нору и заглянул внутрь. Темнота. Запах зверя — мускусный, тяжёлый. И ещё что-то. Едва уловимый, чужой запах, который я не мог опознать.
Мне стало не по себе. Инстинкты, отточенные годами охоты, кричали об опасности. Но я отмахнулся от них. Я слишком долго искал это место. Слишком много поставил на эту охоту.
«Сиррун просто ошибся,» — сказал я себе. «Решил, что здесь безопасно. Бывает».
Я отступил от норы и нашёл удобное дерево для засады. Старый, разлапистый ствол с густой кроной, в которой можно спрятаться. Взобрался наверх, устроился поудобнее и стал ждать.
День прошёл в тишине. Ночь — тоже.
На второй день я начал сомневаться. Может, зверь почуял меня и ушёл? Может, нора была старой, брошенной?
На третий день, когда солнце начало клониться к закату, я увидел его.
Синяя вспышка между кронами. Ещё одна. Сиррун двигался так быстро, что глаз едва улавливал его силуэт — размытое пятно, перетекающее с ветки на ветку. В зубах он тащил что-то мохнатое, уже мёртвое.
Он приземлился у входа в нору метрах в десяти от меня. Замер. Повёл головой, принюхиваясь.
Я перестал дышать.
Его шерсть была именно такой, как рассказывали старики. Глубокий синий цвет, который при каждом движении переливался оттенками от сапфирового до почти чёрного. На закатном солнце она горела, как драгоценный камень. Глаза — большие, янтарные, с вертикальными зрачками — осматривали поляну с холодным, расчётливым вниманием.
Он меня не заметил. Ветер дул в мою сторону, унося запах. Ветви надёжно скрывали силуэт.
Сиррун удовлетворённо фыркнул и скрылся в норе, волоча добычу за собой.
Я ждал. Час. Два. Когда из норы донеслось довольное урчание, сменившееся мерным сопением, я начал спускаться.
План был прост: подойти, ударить копьём в шею, пока зверь сонный и неповоротливый. Быстро, чисто, без мучений. Я не любил заставлять животных страдать — даже в этом мире, где жизнь охотника зависела от его жестокости.
Я спустился с дерева, сделал шаг к норе. Второй. Третий.
И замер.
На мягкой земле, в пяти шагах от входа, отпечатался след. Огромный. Вчетверо шире моей ладони. С пятью глубокими бороздами от когтей, каждая длиной с моё предплечье.
И тогда я всё понял.
Сиррун не ошибся. Он не был глуп. Он просто поселился на территории того, против кого не осмеливался охотиться ни один другой хищник в этих лесах.
Потому что этот хищник не охотился на сиррунов. Ему хватало добычи покрупнее.
Кши.
Я узнал этот след сразу. Его невозможно было не узнать, если ты хоть раз в жизни слышал рассказы у костра. Священный зверь. Воплощение смерти. Три метра в холке. Шесть тонн веса. Шкура, которую не берёт ни одно копьё. Скорость, с которой не сравнится ни один бегун.
И магия.
Никто не знал, как именно кши её использует. Говорили, что он чувствует страх, что он видит сквозь деревья, что он может замедлить твоё сердце одним лишь взглядом. Я не верил в сказки. Но я верил в факты: за последние пятьдесят лет ни один охотник, встретивший кши в лесу, не вернулся в племя.
Я медленно, очень медленно начал отступать. Глаза шарили по кустам, по стволам деревьев, по теням между ними. Ничего. Тишина. Та самая сытая, спокойная тишина, которая встретила меня в начале пути.
Слишком тихая.
Я почувствовал его раньше, чем увидел. Не глазами — чем-то другим, что выработалось за мою недолгую, но полную опасностей жизнь. Тёплая волна прошла по позвоночнику, ударила в затылок. Опасность.
Я обернулся.
Кши стоял в десяти шагах за моей спиной.
Он был огромен. Не просто большой зверь — гора мышц, покрытая тёмно-бурой шкурой, которая в тенях леса казалась почти чёрной. Его глаза — два жёлтых огня — смотрели прямо на меня, и в них не было ни злобы, ни голода. Только спокойное, древнее любопытство. Так смотрит скала на муравья, ползущего по её склону.
Мои руки сжали копьё. Бесполезное, жалкое древко с заточенным камнем на конце. Против этого зверя оно было не опаснее травинки.
Внутри всё похолодело.
Я не хотел умирать. Не сейчас. Не так.
Перед глазами пронеслась вся эта жизнь — такая короткая, такая нелепая. Мать, отец, братья, сёстры. Запах дыма из родного шатра. Айлин. Её серебряные волосы, её смех, её глаза, в которых я видел своё будущее.
Я ведь почти добился своего. Почти доказал, что чего-то стою. Что я не просто странный тихий мальчишка, который слишком много думает и слишком мало говорит. Что я могу быть кем-то.
А теперь — конец.
Кши сделал шаг. Земля дрогнула под его лапой.
Я попытался отступить, но ноги будто приросли к земле. Не от страха — от бессилия. От понимания, что бежать бесполезно. Что этот зверь догонит меня раньше, чем я сделаю третий шаг.
Я поднял копьё. Не для того, чтобы атаковать — для того, чтобы встретить смерть стоя. Единственное, что я мог сделать.
Кши прыгнул.
Он двигался быстрее, чем что-то таких размеров имело право двигаться. Огромная тень накрыла меня, отрезав свет бирюзовых крон. Я успел увидеть распахнутую пасть, ряды зубов, каждый размером с мою ладонь. Успел почувствовать жар его дыхания. Успел подумать об Айлин — в самый последний миг.
А потом наступила тьма.
***
Тьма была долгой. Или мне так показалось. В этой пустоте между жизнями время текло иначе — его словно не существовало вовсе. Я не чувствовал тела. Не чувствовал ничего. Только бесконечное, всепоглощающее ничто.
А потом появился свет.
Яркий, режущий, незнакомый. Гул голосов. Тепло чьих-то рук.
Я попытался закричать — и издал лишь тонкий младенческий писк.
— Мальчик, — прозвучал надо мной усталый женский голос. — Здоровый мальчик. Боги благословили нас.
Меня завернули во что-то мягкое, пахнущее травами и дымом, прижали к тёплой груди. Я чувствовал, как бьётся чужое сердце — быстро, взволнованно, радостно.
А в моей голове билась только одна мысль:
Я жив.
Не сразу. Не вдруг. Осознание приходило медленно, как вода просачивается сквозь трещины в камне. Сначала — обрывки воспоминаний: лес, нора сирруна, след на земле. Потом — жёлтые глаза кши. Прыжок. Тьма.
Я должен был умереть. Я умер.
И вот я снова здесь. В новом теле. В новом племени. Снова младенец, снова беспомощный, снова в самом начале пути.
Первые дни я провёл в каком-то оцепенении. Просто лежал, смотрел в плетёный потолок шатра, слушал незнакомые голоса и пытался понять, что со мной произошло. Это не было похоже на сон. Слишком реально. Слишком подробно. Я помнил каждую деталь своей прошлой жизни. Помнил мать — ту, первую, с тёплыми руками и тихим голосом. Помнил отца, который редко бывал дома. Помнил Айлин.
Особенно Айлин.
Её лицо стояло перед глазами так ясно, будто я видел его вчера. Серебряные волосы. Янтарные глаза. Улыбка, от которой у меня перехватывало дыхание.
Я никогда её больше не увижу.
Годы шли. Я рос.
К шести годам воспоминания о прошлой жизни полностью вернулись и устоялись. Я помнил всё. Свою человеческую жизнь — Москву, бетон, чертежи, аварию. Свою жизнь Таргилом — лес, охоту, Айлин, кши. И теперь — новую жизнь.
Меня назвали Эрриком.
Это племя жило на берегу большой реки, у подножия скалистых холмов. Здесь не охотились на линта в густых лесах — здесь рыбачили, ставили сети, собирали моллюсков на отмелях. Люди были другими: более спокойными, менее воинственными. Их вождь, седой айтерри по имени Орин, редко брал в руки копьё. Он управлял словом, а не силой. И, как я узнал позже, он тоже был магом.
Я наблюдал за ними и учился. Снова.
В этот раз я не пытался быть незаметным. Не пытался притворяться обычным ребёнком. Мне было всё равно, что подумают другие. Я слишком много потерял, чтобы тратить время на игры в прятки с судьбой. Если это мой последний шанс — а я не знал, перерожусь ли снова, — то я должен прожить эту жизнь на полную.
В десять лет я уже рыбачил наравне со взрослыми. В двенадцать — сплёл свою первую сеть, которая оказалась прочнее и уловистее, чем у стариков. В четырнадцать я начал тренироваться с копьём всерьёз — не так, как учат в племени, а так, как помнил из прошлой жизни. Часами отрабатывал удары, стойки, перехваты. Моё тело было молодым и слабым, но мышечная память осталась. Я чувствовал, как с каждым днём становлюсь быстрее и точнее.
А ещё я начал вспоминать свои земные навыки.
Инженер-строитель. Двадцать первый век. Я знал, как плавить металл. Как делать цемент. Как строить дома, которые простоят сотни лет.
Здесь, в этом мире, это были почти бесполезные знания. Почти.
Мне было шестнадцать, когда я выковал железный топор.
Мы ушли вверх по реке на несколько дней — искали новые места для рыбалки. И там, на илистых отмелях, я заметил характерные рыжие потёки на камнях. Железо. Грязное, слабое, но железо.
Я набрал сколько мог и притащил в поселение. Никто не понял, зачем мне эти «грязные камни». Я не объяснял.
Следующие несколько месяцев я потратил на то, чтобы соорудить примитивную печь. Глина, речной песок, камни. Я вспоминал всё, что знал о сыродутном процессе — а знал я, прямо скажем, немного. Инженер-строитель не металлург. Но основы помнил: руду нужно дробить, смешивать с углём, нагревать до температуры, при которой железо восстанавливается из окислов, а пустая порода превращается в шлак.
Первая плавка провалилась. Я не смог достичь нужной температуры — меха, которые я соорудил из шкур, давали слишком слабое дутьё. Вторая — тоже. Я перегрел шихту, и железо получилось слишком хрупким, рассыпалось под молотком.
На четвёртый раз у меня получилось.
Крица — пористый, ноздреватый комок железа, пропитанный шлаком. Я проковывал его снова и снова, выбивая примеси, нагревая и опять проковывая. Руки болели, спина ныла, но я не останавливался. Через месяц у меня в руках был кривой, уродливый, но самый настоящий железный топор.
Когда я показал его вождю Орину, тот долго вертел орудие в руках, пробовал лезвие пальцем, хмурился. Потом посмотрел на меня странным взглядом — не враждебным, но настороженным.
— Ты странный, Эррик, — сказал он. — Слишком много знаешь для юноши, который никогда не покидал племя.
— Я просто много думаю, вождь.
— Думать — это хорошо. Но не забывай, кто ты. Ты айтерри. Мы живём так, как завещали предки.
Я кивнул, соглашаясь. А сам в это время уже прикидывал, как построить нормальный дом.
К двадцати годам у меня был свой дом.
Не шалаш из жердей и шкур — настоящий сруб, сложенный из толстых брёвен, проконопаченный мхом, с деревянным полом и очагом из речного камня. Я сделал дверь на кожаных петлях. Прорубил окно и затянул его тонко выделанной кожей — свет проходил, а ветер нет.
Люди приходили смотреть на мой дом как на чудо. Женщины трогали гладкие стены, мужчины цокали языками, дети заглядывали в окно и хихикали. Я стал кем-то вроде местной достопримечательности.
Вождь Орин тоже пришёл. Он долго стоял, разглядывая сруб, потом зашёл внутрь, провёл рукой по стене. Его лицо оставалось непроницаемым.
— Тепло, — сказал он наконец. — Даже без огня тепло.
— Да, вождь.
Он кивнул и ушёл. Ничего больше не сказал. Но я заметил его взгляд — не просто настороженный. Завистливый. Его собственный шатёр, самый большой в племени, был всего лишь шкурами, натянутыми на жерди. Мой дом был лучше. И он это понимал.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.