Задымление
Аннотация
Старая кошка Анфиса видит в зеркальной створке шкафа свои похороны. Таинственная почтальонша, которая носит бумажные письма, никак не может найти дорогу. А молодого Вову Леонтьева, говорят, сгубила ведьма - но это неправда, потому что люди его видят каждый вечер, едва сядет солнце.
Вокруг поселка горят леса, едкий дым стирает лица и направления. Железный петушок на ржавой карусели пропел второй раз - кто доживет до третьего?
Задымление...
Автор: Жозе Дале
Вокруг поселка горят леса, едкий дым стирает лица и направления. Железный петушок на ржавой карусели пропел второй раз - кто доживет до третьего?
Задымление...
Автор: Жозе Дале
Ознакомительный фрагмент
Пролог. День, Которого Не Было
Шунечке, Индире, Мыше
и другим, кто любил меня,
и кого я буду любить всю жизнь
Высокая, по пояс, трава не сдавалась — пружинила, выталкивая ноги наружу. Сгнившие ветки издавали неприятный хруст — словно кому-то мелкому ломали позвоночник. А подлесок становился гуще: каждая веточка хватала сухими пальцами, тянула на себя, клеила паутину на одежду и волосы.
- Здесь? Нет.
И только яркий солнечный заяц качался впереди, перескакивая с дерева на дерево.
- Может здесь?
Настя зря вертела головой — кругом были только ели и сосны, точно такие же, как и везде. В этом лесу нет ничего, на чем бы мог остановиться взгляд — куда ни посмотри, тебя окружает сумрачная, темная зелень. Откуда же взялся тут солнечный заяц, похожий на тот, которым она когда-то играла с Анфиской? Настя тяжело вздохнула, перехватила лопату поудобнее и двинулась вперед.
Заяц тоже двинулся. Соскользнул с дерева на землю, проехался по заросшей мхом ложбинке и замер впереди, метрах в трех. Стало не по себе — будто в ночь Ивана Купала прямо под ногами расцвел папоротник. И лопата в руке, и заяц вот он — Насте казалось, что еще несколько шагов, и она его догонит. Но не тут-то было.
Стоило ей подойти вплотную, как жаркое пятнышко света метнулось дальше, уводя с тропинки в густой подлесок. Чиркнуло спичкой по молодым елочкам и снова остановилось: ты идешь?
Настя, не думая, свернула за ним.
Старая опора, с которой давно сняли провода, напоминала виселицу — от нее они свернули влево. Дошли до вырванной с корнем сосны, обошли ее и нырнули в заросли можжевельника. Там Настя едва не упустила зайчика, но пронесло — он сверкнул впереди и остановился на толстом сосновом стволе примерно на уровне глаз.
Это место Настя знала: небольшая полянка в лесополосе, куда никто никогда не заглядывает. Иногда здесь бывало солнечно, но только не сегодня: большое грязное облако брюхом навалилось на верхушки елей, грозя их переломать. Мгла притаилась у корней папоротников и среди чахлых елочек, которым никогда не суждено было стать взрослыми.
Тем ярче сиял в полумраке солнечный заяц. Как зачарованная, Настя подошла ближе, но он не спешил убегать. Подождал, пока она дотронется пальцем до разогретой коры и медленно пополз вниз. а потом все быстрее и быстрее, словно полетел с горы на санках. Вжух! И рухнул на землю прямо у корней, рассыпавшись тысячью искорок
Настя оглянулась: земля была ровная, усыпанная хвоей и прошлогодними листьями. Лишь слева и справа на небольших холмиках росли неожиданные для леса цветы: слева белые, справа синие.
- Да, точно здесь.
Размахнувшись, Настя вонзила в землю лопату. Выдохнула. Высвободилась из правого рукава, потом из левого и швырнула куртку на землю. Сверху бережно поставила обувную коробку «Ионесси», которую несла в подмышке. И вдруг согнулась пополам, словно ее скрутило. Долго прерывисто дышала, потом распрямилась и взяла лопату онемевшими пальцами.
Солнечный зайчик исчез, вместо него осталась нарастающая тьма. И крупные капли, первая из которых упала на землю в том самом месте, где Настя принялась ковырять рыжую, глинистую землю. А капли падали все чаще, расплывались темными пятнами на синей картонной крышке. Анфиса в коробке была очень недовольна: погода дрянь, настроение дрянь и лес тоже дрянь.
Что мы вообще тут ищем?
Яма потихоньку росла. Насте было тяжело копать с непривычки — вроде и простая работа, но тут уж кто на что учился. Руки слабые, сноровки нет, а земля каменистая: раз копнешь, потом долго выгребаешь камни. И так сорок раз.
Анфиса ее даже жалела. Чет совсем расклеилась Настасья: копает и плачет — фиг поймешь, то ли это с неба капает, то ли у нее с носа. А дождь становился сильнее, и вот уже на дне ямы образовалась небольшая лужица, которая росла с каждой упавшей каплей.
Настя бросила лопату и села, прислонившись спиной к сосне. Вытерла лицо грязной ладонью, размазав по щеке глину, и почти завыла:
- Как я тебя туда положу-то… В лужу…
В смысле «положу»? Анфиса как-то поднапряглась. За 20 лет, прожитых с Настей, она всякое повидала и твердо выучила, что люди — странные существа. Впрочем, из всех людей она хорошо знала только Настю.
Ее первое воспоминание: обувная коробка, в которой она сидит вместе с братьями и сестрами. Теплая рука, хватающая ее поперек живота, незнакомый запах, который с тех пор впитался и стал ее собственным.
- Пятьдесят рублей за котеночка. Берите, они домашние, чистенькие.
И вот она снова в обувной коробке. Настя копает яму.
В этом есть что-то странное.
Дождь припустил сильнее, за его пеленой день совершенно помрачнел. Яма становилась все глубже — Насте пришлось сначала встать на колени, чтобы вычерпывать землю, а потом и вовсе спрыгнуть вниз. Если честно, вся эта затея больше походила не на поиск клада, а на похороны.
Похороны… От этой мысли у Анфисы внутри кишки побелели.
Она же не собирается…
Стоп!
Хоронят мертвых, а как она, Анфиса, может быть мертвой? Мертвые не думают, они лежат себе тихонько, вытянув ножки.
Но она так и лежит. В обувной коробке с синей крышкой и надписью «Ионесси», в чистой старенькой наволочке, которую Настя все равно держала на тряпки. А сама Настя в лесу — то ли копает, то ли вычерпывает прибывающую воду, не переставая плакать.
- Как я тебя туда положу-то… В лужу…
Анфиса представила, что сейчас ее реально положат в яму, наполненную водой, забросают землей и оставят там одну — такой ужас, что даже и не опишешь. Тем более, что она уже и не понимала, есть ли у нее сердцебиение, чтобы прекратиться от страха. Есть ли у нее ноги, чтобы выскочить из проклятой коробки и заорать:
- Я не умерла! Я не могу умереть! Я ведь… живая!
Дождь усиливался с каждой секундой.
Смерть всегда случается с другими, это Анфиса точно знала. С ней такого случиться не могло, потому что это бред — она ходит и дышит, она не может исчезнуть с поверхности земли, чтобы ее вот так закапывали под дождем. А дождь поливал, яма наполнялась все больше, и в какой-то момент Настя оказалась по колено в воде.
Но копать не переставала.
Хотелось ей крикнуть:
- Куда копаешь, дура? И так по колено!
Но голос пропал. Анфиса собрала все силы, чтобы сбросить с себя странное оцепенение, и на пике напряжения выдохнула жалкий, сдавленный писк. Или не выдохнула — гулкий звон и скрежет заглушил все звуки. Как будто совсем рядом часы били полночь. Старые часы, с гирькой и кукушками, которые однажды были у них с Настей на съемной хате.
Двенадцать ударов. Реально полночь. Но сейчас день — это понятно даже сквозь пелену дождя. На последнем ударе Анфиса услышала странное шипение и чей-то поставленный голос произнес, как сквозь подушку:
Говорит Москва.
Передаем сигналы точного времени:
в столице 20 часов
В Красноярске…шшшш…. полночь.
Это ей тоже было смутно знакомо. И тут ее осенило: ОНА СПИТ! Это сон! Какие нахрен часы в лесу? Какие сигналы точного времени? Последнюю радиоточку им отключили еще на той же квартире сто лет назад.
Она не умерла, она просто пережрала паштета, и теперь ей снится кошмар. Какое счастье!
Мгновенно отпустившее чувство ужаса превратилось в теплую, тяжелую волну. Коробка с наволочкой сразу стала уютной — раз это сон, можно спать дальше. По закону жанра ей должно присниться что-то получше, чем дождливый лес и собственные похороны.
Но сон не желал меняться, и это немного напрягало. Настя уже по грудь ушла в воду, медленно выкидывая из ямы склизкие комки глины. Анфиса выдохнула раздражение, но мысленно приказала себе подождать. Мне снится херня. Ничего этого нет, и я скоро проснусь.
Вода в яме была мутной. Не грязной, а белесой и дурно пахнущей. Как можно в таком стоять вообще? Даже в кошмарном сне?
А Настя продолжала копать, хотя вода уже покрыла ей плечи. Анфиса нервничала, сон оказался длинный и очень неприятный, и ей бы хотелось, чтобы он закончился. Потому что смотреть, как Настя тонет в каких-то помоях, было выше ее сил.
Спокойствие. Только спокойствие. Это не наяву.
Ааах! Настя поскользнулась и погрузилась в воду — только макушка осталась на поверхности. Вынырнула, отплевываясь, попыталась ухватиться за скользкие края ямы, но только зря месила глину. Пальцы соскальзывали, она не могла зацепиться!
Вот же дрянь какая, а не сон!
Настя била руками по воде, старалась держать лицо на поверхности, но ее будто утягивало вниз, и держаться было не за что. Глоток воздуха, потом пузыри на поверхности, потом прыжок с шумным вдохом и снова спуск вниз. Да это невозможно переносить!
В коробке сухо. В коробке тепло и уютно, и сон обязательно когда-нибудь кончится — неприятный сон, где на неё словно кто-то смотрит и гадко ухмыляется: и что ты будешь делать?
- Да ничего не буду, я сплю. Проснусь, схожу на горшок и всё пройдёт.
И всё же Анфиса чувствовала страх. Как она может дать Насте утонуть даже во сне? Смотреть на свои похороны и то не так неприятно, как видеть ее белеющие под водой руки.
Эти руки были ее колыбелью, в них она засыпала, когда еще помещалась в ладошку. Эти руки ее кормили и гладили, эти руки она кусала в порыве злости, а потом облизывала, чтобы загладить вину. Как они могут исчезнуть? Как может она лежать и просто смотреть?
Анфиса сделала какое-то нереальное усилие и вдруг поняла, что может двигаться. Одним ударом головы она снесла крышку и прыгнула за Настей прямо в воду. Зачем? Уже в прыжке она подумала: а как, собственно, старая кошка может помочь человеку не утонуть?
Ответа не было.
Настя, а с ней и Анфиса, крутились в каком-то зеленоватом мареве, мало похожем на воду. Казалось, что вокруг плыли золотистые пылинки, отсвечивающие в послеполуденном солнце. Пум! Анфиса мягко приземлилась на задницу совсем не с той стороны, с которой ожидала. И вдруг поняла, что сидит. Нет никакой ямы — она сидит на полу напротив старого шкафа и пялится в зеркальную дверь. Вокруг летают золотистые пылинки, по стенам скачет солнечный зайчик, а за стенкой бубнит радио. И да, громко тикают ходики.
Щелк! Резкий пугающий звук заставил Анфису подпрыгнуть на месте. Половицы охнули, протяжно заскрипели, впуская кусачие сквозняки, и прогнулись под тяжелым шагом…
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.