Обухов: Сталинград. Том 2
Аннотация
Девятнадцатого ноября сорок второго за Доном встаёт гул, которого в городе не понимает никто. Иван Петрович понимает: он помнит эту дату из учебника, который здесь ещё не написан. До второго февраля семьдесят пять дней, и месяц из них Волга не пропустит ни лодку, ни машину.
Дальше всё переворачивается. Три месяца он учил своих встречать того, кто входит в дверь. Теперь входить придётся ему, а встречать будут его, и полторы секунды в проёме работают на того, кто ждёт.
По ту сторону стены сидит человек той же профессии. Он собирает под одну скрепку всё, что остаётся после чужой работы: дробь в упор, вскрытые печные стояки, схемы под копирку без подписи составителя. Фамилии там нет и не будет. Он выводит в углу карты печатными буквами «Учитель» и понимает, что искать автора уже поздно.
Иван Петрович по-прежнему знает о штурме всё. Просто теперь это знает не он один.
Авторы: Смолин Павел, Константин Градов
Цикл: Обухов
Предыдущая книга этой серии:
Обухов. Сталинград
Дальше всё переворачивается. Три месяца он учил своих встречать того, кто входит в дверь. Теперь входить придётся ему, а встречать будут его, и полторы секунды в проёме работают на того, кто ждёт.
По ту сторону стены сидит человек той же профессии. Он собирает под одну скрепку всё, что остаётся после чужой работы: дробь в упор, вскрытые печные стояки, схемы под копирку без подписи составителя. Фамилии там нет и не будет. Он выводит в углу карты печатными буквами «Учитель» и понимает, что искать автора уже поздно.
Иван Петрович по-прежнему знает о штурме всё. Просто теперь это знает не он один.
Авторы: Смолин Павел, Константин Градов
Цикл: Обухов
Предыдущая книга этой серии:
Обухов. Сталинград
Глава 2
Сводку принесли на другой день, к обеду. Уже официальную, руками замполита - он прочитал нам, оставил переписанный от руки листок и полез дальше по норам: таких листков у него была ещё пачка, а курган длинный. К вечеру листок дважды обошёл всё отделение; потом его отобрал Митька и в третий раз прочёл вслух — с выражением, как когда-то письма.
— «В последний час», — объявил он и выдержал паузу, как в клубе. — «Успешное наступление наших войск в районе города Сталинграда...»
Читал он хорошо. На Калаче прибавил голос. Кривомузгинскую взял по слогам, не сбился. На словах о двух перерезанных железных дорогах голос у него сел, и конец листка Митька дочитал почти шёпотом, отчего вышло только громче.
Слова «окружение» в сводке не было. Митька опустил листок. Кабаков перестал скрести подбородок. Ерёмин аккуратно положил ложку. Синицын беззвучно шевелил губами — не то считал немцев, не то уже ставил их на баланс.
Я молчал вместе со всеми. Своё уже отрадовался девятнадцатого, на бруствере. Теперь ждал второго февраля. До него было ещё воевать и воевать.
Грачёв смотрел не в листок — на меня. Снял очки, протёр и ничего не спросил. Из всего отделения он один умел не спрашивать так, что это было слышно.
К сумеркам слух о чтеце дошёл до соседей, и Митьку дважды уводили по ходам — читать листок другим взводам. Возвращался он охрипший и важный, как артист с гастролей.
Вечером в блиндаже случился разговор, которого не было ни разу за всю осень.
Начал его, конечно, Митька.
— А я после войны первым делом высплюсь, — сообщил он в потолок. — До обеда. Не... вру. Не высплюсь. Квашня в три часа подходит, она ждать не будет. Ну хоть будить меня будет мамка, а не старшина — уже жизнь.
— После войны, — Кабаков поднял палец, — первым делом будет баня. И париться в ней фронтовые будут вне всякой очереди. Это я тебе как будущий хозяин заведения говорю. Гражданские — по средам.
— А кто фронтовой, кто гражданский — ты по чём определять будешь?
— По спине, — отрезал Кабаков, и Митька почему-то не нашёлся.
Ерёмин долго молчал, слушая, потом сказал — не нам, а печурке:
— А я себе печь сложу. Свою. Сорок лет чужие кладу, а своей нет. Русскую, с лежанкой. — Подумал и добавил честно: — Лежанку — жене.
— А я — жить, — Синицын пожал плечами на общий смех. — Чего ржёте? Это, между прочим, из всего названного самое трудное. Бани вон стоят себе, печи стоят. А ты доживи сперва.
Недоля сказал, что у них дома об эту пору рубят капусту, и надолго замолчал.
Тюрина спрашивать не стали. Тюрин скажет сам, если захочет. Лет через пять.
Бартош в разговоре не участвовал. Он сидел у входа, слушал, а потом подсел к Грачёву и попросил негромко, как просят прикурить:
— Юра. Начерти мне.
— Чего начертить?
— Где мы. Где Дон ихний. И где Смоленск.
Грачёв достал чистый лист, прикинул расстояния и начертил: Волга петлёй, Дон коленом, крестик здесь, кружок далеко слева, у самого края листа. Бартош взял лист обеими руками и долго смотрел, шевеля бровями. Потом отмерил пальцами расстояние от крестика до кружка.
— Сколько выходит?
— Вёрст тысяча с небольшим, — Грачёв поправил очки. — По прямой.
— По прямой не бывает.
Бартош ещё посмотрел, сложил лист вчетверо и убрал за пазуху, под ватник. Никто ничего не сказал.
— Значит, ещё повоюем, — подытожил он и пошёл проверять свой ящик.
Карасёв явился наутро, и по тому, как он спрыгнул в ход — с запасом, не глядя, — было ясно: несёт работу.
— Читал вчерашнее? — Он сел, стянул рукавицы. — Так вот, к нему довесок. Приказано: активная оборона. Немец отсюда не должен снять ни батальона, ни роты, ни повара. Он должен сидеть, бояться и просить подкреплений. Щупать его будем каждую ночь, всей армией.
— Разумно.
— Спасибо, Ставка оценит. — Карасёв развернул бумажку. — Тебе — «подкова». Знаешь её?
Я знал: опорный пункт на гребне, полукольцом. Тот самый, откуда пулемёт три ночи назад провожал нас с пленным. Блиндаж в тыльной части, площадка под МГ, гарнизон — отделение с лишком.
— Задача: гарнизон уничтожить, пулемёт и боеприпасы забрать, до рассвета отойти. Брать высоту не надо, сидеть в ней не надо. Пленный не нужен, — Карасёв поднял глаза от бумажки, — так и написано, между прочим. Начальство наелось твоим сидором на неделю вперёд.
— Кроме меня — девять.
— Дам восемь из третьей роты, с сержантом. На выходе сержант слушает тебя. Обученные... — он запнулся, — уставу обученные. Остальному учи сам, время до ночи есть.
Восемь из третьей привели после обеда. Сержант был кадровый; семеро при нём — ноябрьские. Когда он поворачивал голову, они замолкали. Я построил их в ходе и уложился в три правила.
— Первое. В проёмах не стоять. Ни в дверях, ни в проломах, нигде. Вошёл — сразу в сторону. Второе: работаем парами, вперёд в одиночку не суётся никто, героев вычёркиваю лично. Третье: кто оглохнет — а оглохнут все, кто рядом со мной, — смотрит на рыжего. Рыжий покажет.
— А чего у вас такое, что все глохнут? — не выдержал один, помоложе.
— Обухов, — вздохнул Митька. — Немцев помирают от дроби, а мы платим за это ушами.
До сумерек я гонял всех по нашему же ходу сообщения, как по классу: гранатный удар на счёт, вход в траншею двойками, левый чистит левое, правый — правое. Чужой сержант сперва смотрел, сложив руки на груди. После второго прогона молча переставил двух своих. К третьему мы с ним уже не разговаривали — хватало подбородка.
Старшина отпустил на налёт десяток гранат — невиданная щедрость. Синицын выложил трофейные колотушки в ряд. Свинтил корпуса с рукояток, проверил, на месте ли капсюли-детонаторы, и собрал обратно; потом отвернул донные колпачки и прошёлся по вытяжным шнурам. Одну, без шнура, забраковал вслух, с занесением, и потребовал заменить.
— Ты её кидать будешь или сватать? — поинтересовался старшина.
— Я её учитывать буду, — с достоинством ответил Синицын, и крыть старшине оказалось нечем.
Старшина молча заменил забракованную колотушку.
Дуров с вечера ушёл на гребень и вернулся к десяти со всем, что нужно: часового на «подкове» меняют за десять минут до полуночи; две предыдущие ночи после смены у них было полчаса возни и курева в кулак, потом уставали бояться. В тыльной стенке блиндажа был лаз, а от него к отхожей щели тянулась натоптанная стёжка — вторая дверь, как ни назови. В проволоке было два прохода, по одному к каждому рогу. Следы свежие, мин он не видел.
— Значит, так. Дуров, Недоля — на стёжку. Всё, что из неё выйдет, — ваше. Остальные — двумя группами в рога подковы, по гранатному удару. До площадки группам не сходиться. Окрик — «Дон», ответ — «Волга». Тюрин со мной. Митька — в траншее держишься за моей спиной и работаешь голосом. На отход — красная ракета; тогда наш станковый и ротные миномёты отсекают соседей. Задача у всех одна: не выпустить. Раньше мы их не пускали к себе. Теперь наоборот: наша забота, чтоб никто не ушёл.
Выползли в первом часу. Мороз к ночи отпустил, пошёл снежок — мягкий, ленивый, самый рабочий: он ел и звук, и след. У правого прохода поднялась ракета. Проволока вспыхнула, на рукавах проступил снег. Митькин сапог лежал в самом светлом месте. Никто не шевельнулся. Ракета погасла. Сержант из третьей прошёл ладонью по плечам своих. На месте.
У проволоки разошлись. Дуров с Недолей ушли к тыльному лазу, чужой сержант повёл своих к правому рогу, мои легли за мной у левого. Дали тыловой паре условленные пять минут.
Перед «подковой» лежали долго. В блиндаже стукнула крышка. Часовой на площадке переступил, скрипнув сапогами. Раз в десять минут он по очереди прятал ладони под мышки. Один раз не выдержал и курнул в кулак. Уголёк мигнул и погас. Адрес подтвердился.
Всё у них было по расписанию. По расписанию к ним придет и беда.
Гранаты ушли по сигналу — шесть штук, веером, по обоим рогам и по площадке. Ахнуло вразнобой, снег встал столбами, и мы свалились в траншею с двух сторон разом.
В левом роге было тесно. Первый немец вывернулся прямо под обрез; я выстрелил левым в упор. Второго Тюрин встретил прикладом и прошёл дальше, не сбившись с шага.
На площадке номер расчёта уже тянул пулемёт внутрь «подковы». Я поднялся над бруствером ровно на выстрел и достал его правым с трёх шагов. Обрез опустел. Я переломил его за стенкой. Гильзы вышли на два пальца и встали. Пока Тюрин держал площадку, Митька выдрал латунь ногтями и сунул мне два патрона. Я вложил их и захлопнул обрез.
Сзади он не умолкал:
— Левее чисто! Блиндаж прямо! Своих двое сзади!
В оглохшем мире его голос был перилами. Приданные шли парами вдоль стенок. В одиночку никто не полез.
И тут дверь блиндажа пошла внутрь — такую я сам бы поставил. Из темноты ударил автомат. Стрелок лежал на полу и бил наискось вверх, держа весь проём. Правильно.
Парень из третьей — тот самый, что спрашивал, отчего у нас все глохнут, — как раз шагнул поперёк двери. Очередь ударила его в бок. Он сел у стенки, не докончив шага.
— От двери!
Ещё один из третьей рванулся к упавшему — через тот же проём. Тюрин сгрёб его за шиворот и швырнул в заснеженную нишу, как куль.
Автомат ударил снова. Пули срезали снег с края траншеи. Я вжался в стенку рядом с косяком. Свинтил донный колпачок первой колотушки, дёрнул фарфоровый шарик и пустил её внутрь низом. Тюрин бросил следом вторую. Блиндаж бухнул дважды. Из двери выдавило пыль, дым и клочья соломы. Автомат замолчал.
С тыльной стороны защёлкали винтовки — раз, другой, третий. Стёжка закрылась.
Я показал пять пальцев и стал загибать по одному. Когда сжал кулак, Тюрин вошёл первым и сразу шагнул вправо. Чужой сержант ушёл влево. Я — за ними, от двери к стене.
На нарах дымилась солома. Обрывки газеты кружились в свете карманного фонаря. Тюрин прошёл по правой стене, сержант — по левой. Живых не было. Тюрин проверил каждого носком сапога и поднял растопыренную ладонь. Пятеро.
У правого рога сержант показал три пальца. Слева лежали трое. Ещё трое ушли в лаз и на стёжку. Счёт сошёлся.
Со стёжки Дуров с Недолей принесли три винтовки и полевую сумку — унтерскую, тугую от бумаг. Сумку я, не открывая, определил в трофеи первой категории.
Пулемёт Тюрин снял со станка и сунул одному из приданных. Лапы станка примёрзли к настилу; Тюрин сорвал их рывком и взвалил станок на спину. Коробки с лентами Митька навьючил на себя и на сержанта из третьей. На пятой минуте я пустил красную ракету и махнул на отход. За нашими спинами заговорил станковый; мины ротных миномётов легли между «подковой» и соседними опорниками. Над ними уже висели ракеты; по гребню наугад простучал чужой пулемёт.
На отходе вслед легли три мины. Первая рванула за спиной, вторая — правее. Третья достала крайнего из приданных осколком в ногу. Двое подхватили его под руки. Парня у двери я взвалил на плечо. Его сапог на каждом шаге бил меня по колену; у своей траншеи руки уже не слушались.
Карасёву я доложил цифрами, как положено: гарнизон — четырнадцать, ушло ноль; взяты ещё один пулемёт со станком, шестьсот патронов, три винтовки и унтерская сумка с бумагами. Все десять из отделения вернулись целыми. Из приданных один убит, один ранен.
Карасёв сумку забрал сразу — «в штаб, сегодня же», — записал остальное и помолчал.
— Этой ночью не мы одни ходили в налёт. Начальство довольно.
— Передай начальству: немец в обороне лучше, чем в наступлении. Он теперь будет сидеть в блиндажах и ждать нас в проёмах. Дальше пойдёт дороже.
— Это ты к чему?
— Это я к завтрашней ночи.
Приданные забрали убитого и раненого. Их сержант на прощание пожал мне руку — молча и вдвое сильнее, чем требовалось.
Хоронили убитого у них, в третьей роте. Грачёв сходил к сержанту, о чём-то коротко спросил, вернулся и присел к коптилке со своим отдельным листом. Я не смотрел, что он там пишет. Я и так знал.
В блиндаже молча снимали мокрое и растирали уши. Синицын принял на баланс второй трофейный пулемёт: станок один, коробки две, обе полные. В каждой было по триста, шестьсот всего. Потом записал расход: восемь трофейных гранат, два картечных. Две оставшиеся гранаты старшина забрал обратно. Остаток к обрезу сошёлся: сорок шесть. В другой день Синицын огласил бы каждую цифру. Сегодня только водил карандашом.
Грачёв дописал, подышал на пальцы и подсел ко мне.
— Вить. Я про блиндаж. Он лёг напротив собственной двери и ждал нас.
— Ждал.
— Так это же всё по твоим пунктам. Только с той стороны.
— По моим. Он лёг в глубине и держал проём наискось. У парня было полторы секунды. Не хватило.
Грачёв посмотрел поверх запотевших очков.
— И как тогда?
— Пока никак.
Грачёв кивнул, достал бумагу и разгладил на планшете.
— Лист заводить?
— Заводи.
— Про что писать?
— Про то, чего немцы раньше не умели, а теперь научились.
Поделится в соц.сетях
