АдвокатЪ - 5
Аннотация
Лучший адвокат своего времени умирает сразу после громкого оправдательного приговора в суде — и приходит в себя в теле забитого письмоводителя в Российской империи.
Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.
Авторы: Саша Фишер, Валерий Гуров
Цикл: АдвокатЪ
Предыдущие книги этой серии:
АдвокатЪ - 4
АдвокатЪ - 3
АдвокатЪ - 2
АдвокатЪ
Здесь его зовут Аркашкой, пинают как прислугу, а за его спиной уже делят его деньги и судьбу. Но голова, хватка и ремесло остались при нём. Он начнёт с почти мёртвых дел, от которых все отказались, и очень скоро весь город узнает, что самый опасный человек в нём — адвокат.
Авторы: Саша Фишер, Валерий Гуров
Цикл: АдвокатЪ
Предыдущие книги этой серии:
АдвокатЪ - 4
АдвокатЪ - 3
АдвокатЪ - 2
АдвокатЪ
Глава 2
Я стоял у решетки в расслабленной позе. Кузнецов остановился по ту сторону, вцепившись пальцами в железные прутья. Его серый арестантский халат был расстегнут на груди, открывая несвежую рубаху. Волосы, давно не стриженные, падали на лоб, а воспаленные глаза, с красными прожилками впились в меня с такой ненавистью, что мне даже на секунду захотелось отступить.
— Ты-ы-ы… — выдохнул он с удивлением и злобой. — Явился-таки, змееныш! Полюбоваться пришел, как Константин Егорыч за решеткой сидит? Ну, гляди, гляди, любуйся, пока цел!
Он ударил по решетке ладонями. Надзиратель, стоявший у стены, лениво кашлянул:
— Потише, купец. Тут тебе не трактир, чай.
Кузнецов не обратил на него внимания. Его лицо перекосилось, и он заговорил быстро, захлебываясь, перескакивая с одного на другое:
— Думаешь, я не знаю, кто меня под монастырь подвел? Ты, щенок конторский! Ты бумаги передернул! Из-за тебя меня суд ни в грош не поставил, из-за тебя я теперь в этом смраде гнию, пока ты по солнышку разгуливаешь, франт эдакий!
Он перевел дыхание, и из глаз его брызнули злые слезы.
— Разорили! По миру пустили! Жена-покойница небось в гробу перевернулась, глядючи, как ее Константина Егоровича в кандалы рядят! А всё ты, змееныш!
Я молчал, выдерживая его взгляд. Когда его поток брани на мгновение иссяк, я негромко, но твердо произнес:
— Вы, Константин Егорович, напрасно вините меня в решении суда. Я исполнял лишь то, что было мне поручено. И если бы вы в зале суда не кинулись на Прасковью Андреевну с кулаками, то, возможно, не оказались бы здесь.
Кузнецов взревел:
— Молчи, паскуда! Выйду, шкуру с тебя спущу! Своими руками удавлю, вот те крест!
Он перекрестился, размашисто, почти исступленно. Надзиратель хмыкнул:
— Гляди-ка, божится. А сам, небось, завтра же в ногах у смотрителя валяться будет, чтоб свиданку пораньше дали.
Кузнецов резко обернулся к нему:
— Ты, служба, свое дело знай, стой да помалкивай! А мне с этим… этим… — он задохнулся, не находя слов, — мне с ним говорить надобно!
Он вновь уставился на меня, но теперь в его взгляде сквозь злобу проступило что-то затравленное и даже жалкое.
— А впрочем, — вдруг уронил он глухо, — чего мне тебя бояться? Здесь меня не достанешь. Тут стены толстые, замки крепкие. А выйду, так и время еще будет. Посижу, отдохну. На казенных харчах. А ты, щенок, бегай пока, оглядывайся. Выйду, все припомню.
Он ухмыльнулся, обнажив желтые зубы, и отошел от решетки, плюхнувшись на табурет. Надзиратель, прислонившись к стене, насмешливо прищурился:
— Ишь, размечтался. «Выйду»… Ты, мил человек, сначала выйди. А то, может, тебе еще годков накинут за буйство-то. Вон, барин говорит, ты в суде драку учинил. За такое по головке не гладят.
Кузнецов зло зыркнул на него, но промолчал, лишь нервно забарабанил пальцами по колену.
Я сделал шаг ближе к решетке и заговорил негромко:
— Напрасно вы, Константин Егорович, полагаете, что, выйдя из этих стен, вы освободитесь от всех забот. Уверяю вас, есть обстоятельства, которые не исчезнут ни от срока, ни от смены места. И они могут оказаться куда более неприятными, чем ваше нынешнее положение.
Он вскинул голову, прищурился.
— Ты о чем это? Какие еще обстоятельства?
Я позволил себе едва заметную улыбку.
— Я говорю о тех бумагах, которые, как вы, вероятно, помните, существуют в единственном числе и хранятся не у вас. И о людях, которые ждут своего часа, но не будут ждать вечно.
Кузнецов побледнел. Пальцы его, до того барабанившие по колену, замерли. Он медленно поднялся, опять подошел к решетке и уставился на меня меня с подозрением и внезапным страхом.
— Какие бумаги? — спросил он хрипло. — Ты о чем толкуешь, щенок?
Надзиратель, заметив перемену, отлепился от стены и подошел ближе, делая вид, что поправляет портупею.
— Ну-ну, разговоры пошли деловые. Вы там, часом, не о запрещенном чем? А то мне слушать ни к чему, а доложить, так это я мигом.
Я повернулся к надзирателю с самым спокойным видом.
— Не извольте беспокоиться, сударь. Речь идет исключительно о делах конторы, о бумагах, имеющих отношение к имуществу. Все в рамках закона.
Тот недоверчиво хмыкнул, но отступил.
Я вновь перевел взгляд на Кузнецова. Теперь его лицо выражало растерянность, губы подрагивали. Он вдруг заговорил неожиданно тихо, почти шепотом:
— Слушай, ты… Аркадий… Ильич… Ты зачем пришёл? Не просто ж посмотреть? Ну? Говори, раз уж пришел. Чего тебе надобно?
Я выдержал паузу, давая ему почувствовать, что инициатива перешла в мои руки.
— Я пришел, чтобы предложить вам выход, Константин Егорович. Точнее, сказать, что его еще можно найти.
Он слушал, подавшись вперёд, сцепив руки на прутьях.
— Выход? — повторил он глухо. — Какой еще выход? Разве что могила. Меня окрутили, обобрали и заперли. Кому я теперь нужен?
Я помолчал, глядя ему в глаза.
— Кое-кому вы нужны даже больше, чем подозреваете… — проговорил я и подмигнул.
Кузнецов вздрогнул. Он прекрасно понял, что о чем я говорю. О расписке. Той самой расписке, которую он подписал в Клубе приказчиков. И из-за которой пытался отсудить у вдовы своего компаньона ее собственность. И которая все еще существует. Надзиратель, которому, видимо, наскучило, громко зевнул:
— Ну, вы тут, господа хорошие, не тяните. Время-то идёт. А то, может, кликнуть кого, чтоб купца в карцер отвезли? Он, похоже, устал.
Кузнецов встрепенулся, бросил на надзирателя злобный взгляд, но тут же опять уставился на меня.
— Ладно, — сказал он хрипло. — Считай, заинтересовал. Говори, что за выход. И что у тебя за условия. Только без твоих адвокатских штучек. Я человек простой, мне в глаза правду говори.
Я улыбнулся. Первый шаг был сделан. Оставалось самое трудное, так повести разговор, чтобы и надзиратель ничего не заподозрил, и Кузнецов сам подошел к тому, ради чего я пришел.
Надзиратель, по-видимому, решил, что разговор становится слишком мирным, и счел нужным вставить свое слово:
— Вот-вот, купец, учись у господ, как разговаривать надобно. А то все кулаками да глоткой. Может, глядишь, и выйдешь пораньше. Ежели, конечно, господин хороший за тебя словечко замолвит.
Он подмигнул мне с видом заговорщика. Но я невозмутимо кивнул, принимая игру.
— Все возможно, — сказал я, после чего придал голосу намеренную неуверенность. — Но для начала нам нужно обсудить… как бы это выразиться… некоторые детали, касающиеся вашего прошлого. В частности, то, о чем вы, вероятно, не хотели бы распространяться при посторонних.
Кузнецов сначала побледнел, потом на скулах его заходили желваки.
— Да ты, я смотрю, все не уймешься никак, змееныш… — прошипел он, и лицо надзирателя тут же снова стало заинтересованным. — Мало тебе, что я здесь, в замке гнию, хочешь, чтобы меня еще и в Сибирь сослали?!
Я молча пожал плечами.
— Воля ваша, Константин Егорович, — сказал я почти равнодушно. — Вас выпустят в ноябре. И вы можете или вернуться к себе домой, или…
Я не закончил. Предоставил ему самому представить, что произойдет, если его долговую расписку пустят в ход, пока он тут сидит.
— Что-то мне не нравится, о чем вы здесь толкуете, — надзиратель зло сплюнул, подошел к Кузнецову и схватил его за локоть. — Время вышло. Ступайте восвояси, барин.
На Кузнецова жалко было смотреть. Лицо его исказилось, будто он снова готов разрыдаться. Руки затряслись.
— Постойте! — выкрикнул он. — Подождите!
— Нечего тут ждать! — рыкнул надзиратель и рывком поднял его с табурета.
— Аркадий… это… Ильич… — Кузнецов с трудом выталкивал слова. — Кормилица у меня дома. Ты ей… это… передай…
Надзиратель уже тащил его прочь из приемной.
— Передай, что я… — Кузнецов упирался, выворачивая шею и почти с мольбой смотрел на меня. — Передай, что пуховый платок ее я помню, вот что. И возьмешь тогда, что тебе надобно…
— Молчать! — рявкнул надзиратель, приложив Кузнецова о дверной косяк. Тот охнул. Надзиратель втолкнул его в дверной проем, после чего дверь с лязгом захлопнулась.
В комнате для свиданий воцарилась гулкая тишина. Я постоял с минуту, собираясь с мыслями и повторяя про себя слова Кузнецова. Пуховый платок, значит. Кормилица. Где именно лежала расписка, я помнил из нашего разговора. Возможно, сейчас за домом присматривает кормилица, которая меня впустит, если я скажу ей про пуховый платок. Что ж, скоро я это узнаю.
И если сработает, то по крайней мере одна расписка будет у меня в руках. Я поправил котелок, подхватил портфель и вышел в коридор. Там меня уже ждал давешний усатый надзиратель.
— Ну-ка, господин хороший, — процедил он, заступая мне дорогу, — не спеши. Пойдем-ка к помощнику. Он с тобой потолковать желает.
Я ничего не ответил, лишь коротко кивнул. Пусть ведут. Мне было ясно, что после моего разговора с Кузнецовым эти господа решили показать, кто в этих стенах хозяин. Что ж, посмотрим.
Меня провели не обратно в канцелярию, а в небольшую боковую комнатушку, почти без мебели. Голый стол, пара табуретов. На стене висела порыжевшая от сырости карта железных дорог. Пахло кислыми щами и табачным дымом. За столом, развалясь на стуле, сидел худой человек с бегающими глазками и бакенбардами, которые он то и дело нервно приглаживал. Рядом, у двери, встал мой провожатый, а снаружи маячил еще один, в шинели.
— Голенев, так-так, — помощник постучал пальцами по столу, оглядывая меня как некий диковинный экспонат. — Молодой человек, а туда же, по тюрьмам шастает, с арестантами шушукается. Не рано ли?
Я молчал, глядя ему в переносицу.
— Вот что, — он вдруг подался вперед, — у нас тут порядки строгие. И разговоры ваши мне, признаться, не по нраву. А ну, покажи, что у тебя в портфеле. И карманы выверни.
Он откинулся на спинку, ожидая, что я покорно исполню. Усатый надзиратель шагнул ко мне, протягивая руку к портфелю. Я отстранился, сделав ровно полшага назад, и сказал холодно, но вежливо:
— Извольте, господин помощник, остановиться. Обыскивать меня вы не имеете никакого права.
Он вскинул брови, губы его растянулись в нехорошей улыбке.
— Это почему же? Ты где находишься, знаешь? Здесь мои права, и я могу хоть вверх дном тебя перетряхнуть, если сочту нужным. Ты мне не закон читай, щенок.
Я выдержал его взгляд, не опуская глаз.
— Напрасно вы так, сударь, — сказал я. — Я, во-первых, не арестант и не подследственный. Я посетитель, допущенный к свиданию в установленном порядке, билет на которое выписан самим господином смотрителем. Во-вторых, по Уставу о содержащихся под стражей, досмотр посетителей производится при входе, что и было сделано вашим же надзирателем. Повторный обыск без явных на то оснований есть превышение власти и оскорбление личности, а я, как вам известно, хотя и молод, но служу при присяжном поверенном и знаю законы не хуже вашего.
Помощник побагровел. Желваки заходили под кожей.
— Да я тебя!.. — начал он, привставая.
— В-третьих, я дворянин, — продолжал я ледяным тоном. — И какое бы то ни было насильственное действие надо мной, к тому же без достаточных к тому оснований, будет немедленно обжаловано через моего патрона в губернском правлении и у прокурора. Смею вас заверить, что рвение ваше тогда будет оценено по достоинству.
В комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном громко залаяла собака. Помощник смотрел на меня, не мигая. Усатый надзиратель топтался рядом, не зная, куда деть руки. Наконец помощник шумно выдохнул, пригладил бакенбарды и криво усмехнулся.
— Гляди-ка ты, образованный, — язвительно проговорил он. — Ну-ну. Ишь, как заговорил. Ладно, ступай. Но смотри мне, еще раз сюда явишься, я тебе такую встречу устрою, что до конца дней помнить будешь. И дружкам своим адвокатским передай, пусть сюда не лезут. А то ведь тюрьма, знаешь, и оступиться может.
Он кивнул на дверь. Я кивнул.
— Благодарю за заботу, — сказал я, не меняя тона. — Но я, с вашего позволения, не из пугливых. И двери этой тюрьмы, думаю, мне еще предстоит открывать не раз. Всего хорошего.
Усатый надзиратель, все еще сверля меня злым взглядом, пошел вперед. Я последовал за ним по коридору. На сей раз он вел меня каким-то обходным путем. Мимо железных дверей с маленькими глазками, мимо лестницы, уходившей в подвал, откуда тянуло ледяной сыростью и чем-то нежилым. Надзиратель молчал, но я чувствовал, как он время от времени бросает на меня косые взгляды.
У самых ворот он вдруг остановился, будто вспомнив нечто важное, обернулся и сказал вполголоса:
— А все же зря вы так с ним, барин. Ох зря. У нас тут свои люди, свои порядки. А вы вон какой… видный. Неровен час, останетесь как-нибудь невзначай. Тюрьма, она и благородного принять может.
— Я учту, — кивнул я и изобразил чуть растерянную улыбку. — Если хотите знать, мне не по себе. Жуткое тут у вас место.
— Вы смотрите, барин, может и передумаете на эту дорожку-то ступать, — покровительственно проговорил он. — А то знаю я этих… — он мотнул головой в ту сторону, откуда мы пришли. — Вы их из-за решетки крючкотворством своим вытащите, а они потом вам же и по башке настучат…
— Я не защищаю преступников, — сказал я. — Только тех, кто по ошибке здесь оказался.
— Это Кузнецов что ли твой по ошибке? — хохотнул надзиратель.
— Нет, этот не по ошибке, — уверенно ответил я.
— Эх, хороший вы человек, барин, как я посмотрю, — усатый вздохнул и посмотрел на меня со этакой снисходительной нежностью. — Сын у меня такой же вот… Тоже идейный.
— Вы тоже хороший человек, — сказал я и протянул ему руку. — Спасибо вам.
— Вот вы чудак-человек! — рассмеялся надзиратель. — Мне-то за что спасибо? Что до выхода проводил?
— За понимание и чуткость, — серьезно сказал я. — Это дорогого стоит.
Надзиратель усмехнулся в усы, но руку мне пожал. Вот и отлично. Теперь он меня запомнит по-хорошему, а не только как обнаглевшего юнца, который не позволил себя обыскать. На полноценный контакт в уездной тюрьме это пока что не тянет, но с чего-то надо начинать.
Надзиратель смутился, махнул рукой и отодвинул засов. Калитка отворилась, впуская в темный дворик поток солнечного света. Я вышел, щурясь, и меня тут же окутало тепло весеннего дня, запах талой земли, навоза и распускающихся почек. От резкой смены на мгновение даже закружилась голова. Я даже поймал себя на мысли, что мне захотелось припустить от этих мрачных стен бегом. Я даже рассмеялся этой своей мысли и неспешным шагом направился обратно.
По дороге у меня было время подумать, и я, наконец, впустил в голову ситуацию с Анной. Четыре векселя и доверенность. Самым очевидным в этой ситуации виделось пробраться в дом, найти эти бумаги, изъять их и уничтожить. Я поморщился. Даже странно было, что я вообще об этом подумал. Не иначе, как аркашкино подростковое сознание мне подобный ход продиктовало. Слишком уж много мне в последнее время приходилось заниматься всеми этими шпионскими играми, ночной слежкой и тайными проникновениями. А я же адвокат. Как мне вообще такое в голову могло прийти?
Против бумаг нужно действовать другими бумагами…
Я напряг память, вспоминая вексельное право.
Помнил я его довольно смутно, однако кое-какие моменты знал совершенно точно.
Во-первых, женщины не всегда имели право подписывать вексели. Безусловно могли только купчихи, работающие от своего имени. В остальном требовалось подтверждающая подпись мужчины. Мужа, отца или опекуна…
Хотя нет… Есть одна оговорка… Незамужные совершеннолетние девушки, обладающие недвижимым имуществом, могли ставить на векселях подпись, хоть и с оговорками…
Проклятье. Похоже, Морозов как раз этой лазейкой и воспользовался. Отсюда еще и доверенность.
И доверенность — бумага чертовски опасная. Если вексели Морозов вряд ли пустит в ход до прибытия «его высокопревосходительства», то насчет доверенности все сложнее. Эта бумага позволяла ему сделать очень многое. Морозов может от ее имени продать ее имение, заложить ее долю в родовом имуществе, снять деньги со счетов в банке или набрать новых долгов, о которых я даже не узнаю. И вот эту бумагу надо было как можно скорее аннулировать.
Тут есть вопрос, заверена ли эта доверенность нотариально. Про нотариуса Анна ничего не говорила, но учитывая близкое знакомство Морозова с Кутяповым, нужно исходить из того, что доверенность эта уже имеет полную силу.
А значит отменить ее возможно, только обратившись к старшему нотариусу окружного суда. Точнее, чтобы Анна обратилась. Или ее законный поверенный.
И я могу выступать таковым, как поверенный по родству. Но только мне понадобится подписанная доверенность от Анны.
Я покачал головой. Чтобы заполучить это, мне нужно будет в очередной раз пролезть в дом на Марьином спуске, желательно притащив с собой нотариуса. Я представил, как убеждаю Пильмана, что ему нужно в ночи, тайно лезть подземным ходом, чтобы заверить бумагу для брата и сестры, и мне стало смешно.
Я даже приостановился. Дорога в этом месте проходила по высокому берегу Волги. Лед, которым она была скована в центре, был покрыт полыньями и промоинами, изредка по краям от него отваливались небольшие льдины. Сегодня-завтра уже пойдет, это точно.
И тогда…
Я вернулся к доверенности, которую подписала Анна. Без ее подписи аннулирование доверенности не подпишешь. Значит, придется зайти с другой стороны — сделать применение доверенности невозможным.
Могу ли я это сделать?
Да, если добьюсь у дворянской опеки наложения ареста на наши земли, то и доверенности, и векселя потеряют всякий смысл.
В мою пользу то, что я уже наладил контакт с Веретенниковым. И есть все шансы, что этот эксцентричный чудак по одним только моим словам и исходя из чести сословия прямо на коленке подпишет постановление о секвестре земель.
Против меня то, что доказательств недобросовестности Сергея Аполлоновича у меня на руках нет. Соответственно, нет и гарантии того, что Веретенников при моем визите не поведет себя иначе. Например, потреплет по волосам, умилится и скажет что-то вроде: «Ах, я и сам когда-то был таким же! И считал своего опекуна заговорщиком…»
Правда, если прийти к нему с отчетом Сергея Аполлоновича и скрупулезно и по строчкам вместе его разобрать, то…
Над Волгой раздался треск, сразу несколько льдин с грохотом отломились от центрального массива и начали расползаться, обнажая темную водную гладь.
Стоп! Есть еще одно лицо, заинтересованное в этом деле! Горяинов! Который изо всех сил пытается добиться, чтобы железнодорожная ветка прошла через его земли. Дело это началось не вчера, оно уже как минимум год тянется. Мой отец категорически отказался пускать железную дорогу через свои земли, а значит, он как минимум в курсе обстоятельств общения Министерства путей сообщения с моим отцом. И он также может быть лицом заинтересованным в аресте земель Голеневых.
Да, он ведет дела с Сергеем Аполлоновичем, но если устроить встречу так, чтобы кроме Горяинова на ней присутствовал также и Веретенников…
Я тряхнул головой.
Слишком сложная манипуляция.
Сложная, но может сработать.
Повод нанести визит к Веретенникову у меня имеется — судьба нашего несчастного инженера. С которой также связан и Горяинов…
План начал складываться в более или менее четкую последовательность действий как раз, когда я шел уже по Рябиновой улице. На перекрестке я остановился. До дома Кузнецова было ближе, чем до дома Веретенникова, значит для начала загляну туда.
И я направился к приметному дому с башенкой на Причальной.
Никаких печатей, к счастью, на нем не было. Имущество Кузнецова пока что принадлежало Кузнецову. Но вот запущенным он уже смотрелся. Окна давно не мыли, стекла покрылись слоем пыли и грязных потеков. У крыльца свален какой-то хлам.
Я поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Прислушался.
Тишина.
Я постучал еще раз, теперь уже настойчивее.
Снова тишина.
Тихие шаги раздались в тот момент, когда я занес руку, чтобы постучать в третий раз.
— Хозяина нет дома, уходите! — раздался из-за двери надтреснутый старческий голос.
— Прошу прощения, а вы кормилица? — спросил я.
— Вам-то что за дело? — сварливо отозвался голос.
— Константин Егорович просил передать, что помнит ваш пуховый платок, — сказал я отчетливо, чувствуя некоторую абсурдность ситуации.
За дверью воцарилось молчание.
Поделится в соц.сетях
