Эльфийский маскарад
Аннотация
Я жил, никому не мешал, а теперь вижу гоблинов, эльфов, чудовищ, и ещё дома поселилась красивая эльфийка... Помог, называется, «бабушке»!
Автор: Евгений Лисицин
Цикл: Эльфийский Маскарад
Автор: Евгений Лисицин
Цикл: Эльфийский Маскарад
Глава 2
Суббота началась с хруста в пояснице и запаха гренок. Туристический коврик за две ночи научил меня одному: в двадцать семь лет спина уже не расходный материал, а ограниченный ресурс. Я полежал, прислушался к шкворчащим звукам на кухне и вспомнил сегодняшнюю ночь. Девушка спала как убитая, её не мучили ни совесть, ни маленький мочевой пузырь.
Будем считать, что она достаточно отдохнула, значит, пора вытрясти из неё ответы.
Гостья обнаружилась у плиты. Гренки она жарила уверенно, с идеально прямой спиной, любая девушка в спортзале позавидовала бы такой осанке. Мой хлеб таял на глазах вместе с остатками сыра и масла. Серебряные волосы она собрала в небрежный узел, но даже так он смотрелся лучше любой парикмахерской укладки.
— Доброе утро, — сказал я и сел за стол. — Ты обещала разговор.
— Обещала потом, — она сняла гренку и торжественно положила её на тарелку. — Но начнём, пожалуй, сейчас, ибо вопросы распирают тебя, как пар котёл. Спрашивай.
Я составил вопросы ещё ночью, лёжа на коврике. Когда жизнь превращается в хаос, лучший способ упорядочить его — составить список, а это я умел лучше всего.
— Первое, — я загнул палец. — Кто они такие: мой сосед, кассирша, начальница и те, хм… кого я встречаю на улице?
— Народ Покрова. Ешь, пока горячие, — она села напротив и подвинула мне тарелку с гренками. — Давным-давно наш мир пал. Он звался Загранье и был прекрасен, а потом пришли твари, и он кончился. Кто уцелел, бежали сюда, к людям. Орки, гоблины, гномы, эльфы, зверолюды… Народов много, беда одна: идти им некуда, за спиной руины.
— И они прячутся под масками? — сделал я логичный вывод, хрустя гренкой. Вкусно, блин!
— Под личинами, — она подняла палец, напомнив учительницу. — Личину даёт Покров, укрывает их от ваших глаз. Ты видел кассиршу зелёной? Значит, узрел её без личины, для всех прочих она просто усталая женщина и никто другой.
Я жевал гренки и ловил себя на странном: страшный рассказ в её исполнении звучал буднично, как сводка погоды. Наверное, для неё это и есть обыденность.
— Личина не бесплатна, — продолжала она. — Покров стар и голоден, за каждую маску он берёт плату маной, силой жизни, если по-вашему, и она отливается в монеты. Когда они заканчиваются, — она провела ладонью перед своим лицом, сверху вниз, и мне почему-то расхотелось доедать, — маска спадает прямо посреди улицы, посреди службы, посреди свадьбы, Покрову всё равно.
— Погоди, — я отложил вилку. — То есть все они постоянно платят за свою личину, как за съёмную квартиру?
— Не знаю, что такое съёмная квартира, но по глазам вижу, понял верно, — важно заявила незваная гостья. — Не заплатил — выселяют, только выселяют из человеческого лица.
Я вспомнил Зину, её застиранную жилетку и то, как бережно она укладывала в пакет банку варенья. Она проработала в том магазине кучу лет и, выходит, каждый месяц ещё и платила за право стоять на той кассе с человеческим лицом? Весёленькая арифметика!
— И сколько стоит лицо? — задал я следующий вопрос.
— Простая личина потянет монет двадцать за лунный круг. Для богатых родов это пыль, для зелёной за кассой — половина её труда, — эльфийка сказала это просто, как факт, и от этого стало только гаже. — Потому низовые копят, занимают, бьются за каждую монету. Деньги добываются двумя путями: работой у тех, кто ими богат… и охотой.
— Охотой на кого? — мне вновь стало неуютно.
— На тварей, — она посмотрела на меня поверх чашки. — Тех самых, что съели наш прежний мир. Покров изранен, Александр, грань меж вашей землёй и той истончается и рвётся, а сквозь прорехи лезет голодный мрак. Когда тварь убивают, её мана стекается и стынет монетами. Такова цена и такова добыча.
— Сколько их вообще в городе хотя бы примерно? — три гренки исчезли сами собой, принеся чувство сытости. Обычно меня радовала еда, но сейчас я проглотил их и не заметил.
— Не знаю, сложно объять необъятное, — обронила она между двумя глотками чая. — Город у вас особенный, народ сюда стекался издавна. Не каждый, кого ты встречаешь за день, обычный человек. Привыкни к этой мысли дома, чтобы не дёргаться на улице.
Вот теперь пазл начал потихоньку собираться. Пермь заполнена носящими маски беженцами, и они платили за личины монетами из маны. А ещё существовали дыры в реальности, из которых лезли монстры, уничтожившие тот мир. Твою ж мать!
В другой ситуации я бы, пожалуй, добровольно сдался в психушку, но девушка передо мной казалась слишком реальной, она жарила гренки и источала приятный цветочный аромат. Если галлюцинации зашли настолько далеко, мне уже не помочь.
Другой вариант… она говорит правду, и я вляпался по самые уши.
— А я? Зачем в этой схеме я? Ты сказала, что за правдивые глаза убивают, — я подошёл к месту, которое не нравилось мне больше всего.
— Про «убивают»… — она отставила чашку, и впервые за утро в её голосе мелькнуло что-то похожее на неловкость. — Ну, вчера я тебя немного припугнула, для первой ночи страх полезнее правды, меньше наделаешь глупостей.
— То есть меня не убьют? — уточнил я на всякий случай.
— Не спеши радоваться. Твои глаза для загранников страшнее ножа: одна болтливая душа может снять тысячи масок, поэтому видящих боятся и сторонятся. Но их ещё и ценят. Видящий редок, как самородок. С ним говорят, с ним торгуются, его берегут, если он, конечно, свой.
— Что-то в этом «если» мне не нравится, — пробормотал я.
— Правильно не нравится. Только чужой народ — не главная твоя беда, Александр. Хуже всего свои. Есть люди при власти, они знают о народе часть правды и собирают видящих, как оружие, в арсенал. Попадёшь в их списки — исчезнешь из всех остальных. От людей прячься в первую очередь. И с народом брататься не спеши: кому открыться и когда, решать будем вместе. Не сегодня.
— Ну класс! От своих прятаться, с чужими договариваться. Вот так влип! — я откинулся на спинку стула и потёр лицо ладонями.
— Привыкай, вы теперь соседи по тайне, — она отсалютовала мне чашкой с чаем.
— Ладно, посмотрим, — я отодвинул пустую тарелку. — Вопрос в другом, зачем я тебе?
Она помолчала, взяла с тарелки последнюю гренку, посмотрела на неё и положила обратно. Первый раз на моей памяти еда её не заинтересовала.
— Покров — не волшебство из сказки, — сказала она наконец. — Его надо вести, чинить, поддерживать, для того и нужны мы, Хранительницы, семь названных сестёр. Пока старшие держали Покров и грань, остальные учились. Я седьмая, Александр, самая младшая, меня возвели за седмицу до конца, и я толком не успела выучиться. Потом Загранье пало, мои сёстры сгинули с ним, остался Покров да одна я при нём.
Высокопарная манера речи никуда не делась, но внутри неё что-то дало трещину, тонкую, как волос. Я вдруг сообразил, что передо мной сидит не всемогущая сущность с закидонами, а стажёрка, которую оставили одну на заводе, где нельзя остановить реактор, а как он устроен, не объяснили. И стажёрка эта держится уже очень давно.
— Сколько ты держишь это всё? — вопрос прозвучал тише, чем я рассчитывал.
— Я долго спала. Сил не осталось, и я легла в сон, а Покров работал сам, по старой памяти. Теперь же, когда проснулась, знаешь, что я увидела? Хозяйство ветшает, личины дорожают, грань рвётся даже там, где держала веками, а народ мой платит и молчит, потому что спросить не с кого, — она подняла на меня глаза, и в них проступило сильнейшее смятение. — С кого спросить теперь есть, но одной Хранительнице без сил нужны руки, ноги и сердце, которому можно верить, нужен защитник. Я искала целый месяц и нашла тебя.
— Из всего огромного города ты выбрала меня, простого менеджера по закупкам? — не поверил я.
— Того, кто не бросил старушку в беде, — поправила она. — Твоя специализация тоже пригодится: считать ты умеешь, а Покров, как ты бы выразился, давно ждёт сверки.
— А если бы я, как все, прошёл мимо? — эта мысль царапала меня со вчерашнего вечера. — Ну, торопился бы сильнее или шёл бы расстроенный, злой и не обратил на тебя внимания?
— Искала бы дальше, — она пожала плечами совсем по-человечески, без всякого величия. — Месяц, год, десять лет… У меня достаточно терпения и нет вариантов, Александр.
— Можешь вернуть всё как раньше? — я потыкал пальцем в сторону собственных глаз. — Забери дар, найди профессионала, ну, например, военного, спецагента или на крайняк спортсмена какого-нибудь. Я таблицы составляю, какой из меня боец.
— Дар не отнимается, я говорила, — она развела руками с видом кассира, у которого нет размена.
— А спросить меня до того, как раздавать? Спросить не планировала? — я подался вперёд.
— Нет, — она даже не стала изображать вину. — Спроси я, ты бы вежливо отказался, извинился и пошёл бы себе спать. Все отказываются. Дар даётся тем, кто не отказывает в помощи, в этом весь смысл испытания.
— Э не-е-ет, — я даже привстал. — Это называется «поставить перед фактом».
— Это называется «выбрать лучшего». Впрочем, можешь не служить, живи как жил: смотри и помалкивай в тряпочку, привыкай, а я пойду искать другого. Найду… когда-нибудь, а ты останешься с глазами и без единого ответа, — она спокойно отпила чай с видом игрока, у которого на руках все козыри.
Я представил себе жуткие морды в трамвае, начальницу-эльфийку на планёрке и ни одного объяснения до конца жизни. Шантаж чистой воды, причём, блин, весьма качественный.
Ну вот и что мне с ней делать? Я вообще не мог на неё злиться, слишком она маленькая, хрупкая, беззащитная в моём пледе и с чужой войной на плечах. Интересно, сколько на неё уйдёт пельменей в неделю, учитывая её поистине божественный аппетит?
— Ладно, — сказал наконец. — Допустим, я помогу тебе, но чур живём по-нормальному. Без чудес среди ночи, без огня на весь дом и без «смертный, ну-ка подай».
— Твой дом — твои правила, — на удивление легко согласилась она. — В остальном разберёмся по ходу.
Дальше пошла житейская проза, от которой не спасает никакой дар. Гостье требовались одежда и обувь по сезону, бельё, своя подушка, а мне спальное место, потому что коврик грозил в скором времени доконать меня почище любой твари.
К обеду я делал то, чего не делал весь год: переводил деньги с накопительного. Раскладушка, постель, тёплые вещи, продукты на двоих… Итого минус двенадцать тысяч с ипотечной мечты. Ладно, переживём.
Отдельной строкой в списке проблем встала Тамара Павловна, хозяйка квартиры. Раз в месяц она лично заходила за деньгами без предупреждения и осматривала квартиру проницательным взглядом таможенника. Про подселенцев в договоре имелся отдельный пункт, написанный от руки и с нажимом. Этот вопрос я пока отложил в самый дальний ящик, туда, где уже лежала Элина Викторовна и прочие мины замедленного действия.
— Теперь о том, что ты должен уметь, — сказала она, когда с хозяйством было покончено. — Пока из умений у тебя лишь таблицы и правдивые глаза.
— Я же говорил, тебе стоит поискать спортсмена, — обиделся я.
— Честное признание своей никчёмности — уже шаг к совершенству, — она поднялась, и плед соскользнул с плеч, оставив её в одном белье. — Идём к очагу, Александр, пора выдать тебе остальное.
Очагом, как выяснилось, назначили плиту. Гостья зажгла все четыре конфорки, придирчиво оглядела синие венчики и вздохнула так, что без пояснений стало ясно, в её времена алтари выглядели посолиднее.
— Весьма скромно, — подтвердила Хранительница мои мысли. — Но огонь есть огонь. А теперь встань ближе, вот так, руки вытяни над пламенем, не бойся.
— Я и не боюсь, просто прикидываю, что соврать врачам в ожоговом, — не удержался от шутки. Порой юмор — лучшее оружие и лекарство.
— Скажешь, что дерзил хранительнице, — невозмутимо ответила она и положила ладони поверх моих.
Странно, но жар от конфорок перестал жечь, стёк по пальцам вверх, к запястьям, к локтям, тёплой тяжестью лёг в грудь, и в этот момент она заговорила не по-русски и вообще не по-людски. Слова лились длинно, витиевато, светлые и гулкие, как эхо в соборе. Воздух над плитой задрожал.
— Смотревший правдиво да сможет коснуться, — закончила она уже по-нашему. — Прими службу, Александр… Как там тебя?
— Тихонов.
— Александр Тихонов! Смотри!
По телу от макушки до пят прокатилась тёплая волна, и воздух перед лицом дрогнул, как над костром. Перед глазами прямо поверх шкафчиков кухни всплыли полупрозрачные аккуратные строки, будто кто-то выдохнул их на стекло.
Александр Тихонов. Защитник Хранительницы.
Ступень первая.
Монет ноль.
— Ноль, — прочитал я вслух. — Печально.
— Все великие истории с чего-то начинаются, — отрезала она. — Это Система, голос самого Покрова. У каждого народа она своя, но функции одинаковые: считает монеты, держит личину, даёт силу. Твоя Система особая, служебная. Сосредоточься на строках и увидишь больше, отпусти, всё исчезнет.
Я сосредоточился, строки послушно развернулись. Под титулом обнаружилась единственная способность с названием «Покров крепости» и пометкой «первая искра», рядом висела цена следующей ступени, двадцать пять монет. Больше никакой информации не завезли.
— А ступень… Она чья, моя или службы? — я потрогал пальцем воздух там, где висели строки. Палец прошёл насквозь.
— Лично твоя, растёт от вложенных монет и от дел. Дела Система тоже видит и помнит, она вообще всё помнит, так что старайся не опозориться, — эльфийка погрозила пальцем куда-то в воздух то ли мне, то ли Системе. — Ещё она будет с тобой говорить, но только коротко и по делу, например, «добыча», «угроза», «рост». Болтливость не входит в число добродетелей Покрова.
В голове, выходит, завёлся вечный табель учёта. Я прикрыл глаза, и строки послушно погасли. Не хватало мне второй Элины Викторовны, только встроенной.
— А что умеет этот Покров крепости? — спросил я.
— Сожми кулак, — велела она с неожиданной серьёзностью.
Я сжал. По пальцам тут же прокатилось тепло, пробирая глубоко, до костей, и кулак вдруг стал ощущаться… надёжным, словно сменил хлипкий инструмент на добротный, а когда осторожно постучал костяшками по столешнице, звук получился куда солиднее обычного.
— Искра даёт крепость рук и тепло, — пояснила она. — На ступенях выше Покров научит тебя ломать кости тварям и сворачивать им шеи, но пока ты можешь только горячо пожать руку другу и не отморозить себе пальцы, стоя в очереди.
— За двадцать пять монет мне дадут вторую ступень, — прикинул я вслух.
— Верно.
— А их у нас ноль.
— Факт, — она погасила конфорки одну за другой. — И потому вечером ты накормишь меня сытным ужином, ночью выспишься, а завтра я покажу тебе, среди кого ты живёшь. Осмотримся, поучимся ходить среди народа, а там, — она повела плечом так небрежно, что я насторожился ещё тогда, — и до охоты недалеко.
С учётом переваривания новостей, мне вообще не хотелось возиться с ужином. Жареная картошка с тушёнкой — вершина холостяцкой кухни, блюдо хоть и простое, но и там имелись свои хитрости: не жалеть масла и не трогать крышку раньше времени.
Гостья сидела на табуретке, болтала босой ногой и следила за моими манипуляциями с азартом болельщика, а когда по кухне поплыл дух поджаристой картошки с тушёнкой, азарт сменился голодным нетерпением.
— Держи, — я поставил перед ней тарелку, наполненную с горкой. — Плата внесена. Имя.
Гостья попробовала, закрыла глаза и начала жевать с лицом дегустатора редчайших вин.
— Достойно, — вынесла она наконец вердикт. — Слушай же и запоминай! Пред тобой Наэлия, седьмая Хранительница Покрова, владычица очага, крова и укрытия.
— Наэлия! — имя оказалось лёгким, само укладывалось на язык. — Красиво. А покороче можно, на каждый день?
Она задумалась, и на секунду мне показалось, что я сморозил бестактность, как если бы попросил у королевы разрешения звать её Люсей, но Хранительница вдруг улыбнулась чисто по-человечески, без всякой торжественности.
— Ная, так меня звали сёстры… давно. Ладно, зови так и ты, разрешаю.
— Ная, — я поднял кружку с чаем, она, подумав, чокнулась своей. — Ну, за знакомство, как-никак двое суток вместе живём, пора бы.
После ужина выяснилось, что посуду в этом доме теперь моют вдвоём. Я тёр тарелки, Ная стояла рядом с полотенцем и принимала каждую, как ценный артефакт. К третьей тарелке она освоилась и начала командовать, где чему сохнуть.
Потом пошли постирушки. Стиральную машину Ная обошла кругом, заглянула в барабан и потребовала объяснений. Я объяснил как мог. Она выслушала, посмотрела на крутящееся бельё и вынесла вердикт: «Водяное колесо, только ленивое». Спорить я не стал.
Вечер вышел до того мирным, что в утренние новости уже не верилось. Ная устроилась на диване, со вчерашнего дня у неё там шла бесконечная история про любовь и предательство, а я сел рядом составлять список покупок. Итак, носки, зубная щётка, тапочки, шапка… Список рос, Ная заглядывала в него через моё плечо и добавляла пункты по-хозяйски, будто жила здесь всегда.
— Свечи, — сказала она, не отрываясь от экрана.
— Зачем нам свечи?
— Огонь в доме должен быть живой. Хотя бы немного.
Я вписал свечи между носками и шапкой. В двенадцатом часу она вдруг предложила поменяться местами, мол, защитнику спина нужнее. Я отказался, и коврик снова принял меня, как старый недобрый знакомый.
Воскресенье выдалось серым и сырым, самое то для экскурсии по тайному миру. Перед выходом Ная навела на себя личину: серебряные волосы превратились в русые, уши округлились, черты стали милыми и незапоминающимися.
Стало даже немного жаль, как будто картину завесили простынёй. Осталась одежда, и вот тут мы застряли. Лёгкое платье Наэлии не годилось для ноября, а тратить силу на «тряпки», как она выразилась, расточительно.
В итоге из подъезда эльфийка вышла в моей серой толстовке до колен, моих же зимних штанах и кроссовках на два размера больше, и ко всему этому прикиду прилагался вид императрицы в изгнании. С толстовкой она смирилась, хоть и не сразу, оценив её качество на свой лад: тепло, хотя в её время ткали лучше.
— Итак, правила, — начала она, когда мы двинулись дворами. — Первое ты знаешь: не пялься. Люди скользят взглядом, и ты скользи. Выдаёт не взгляд, а внимание: обычный прохожий не рассматривает клыки, потому что не видит их. Второе: заметил странное — не показывай виду. Не оборачивайся, не принюхивайся, не считай пальцы. Что бы ты ни увидел, тебе не интересно и всё тут.
— А если всё же интересно? — не удержался я.
— Тогда вспомни, что любопытным в сказках отрывают нос. Третье: никогда не показывай гоблину свою жалость. Для них жалость что плевок: они бедны, но горды до крайности. Четвёртое: увидишь высокого и слишком красивого — не привлекай его внимания. Эти по земле без нужды не ходят, и от их нужды лучше держаться подальше.
— Это ты сейчас про эльфов? У меня вообще-то начальница…
— Про неё разговор отдельный, — отрезала Ная. — И нескорый.
— Стоп! — я даже приостановился. — Я тебе про начальницу толком не рассказывал, просто упомянул вчера, что есть, а ты говоришь так, будто знаешь, кто она.
Ная поправила капюшон и с большим вниманием осмотрела ближайшую лужу.
— Красивая толстовка, — сообщила она наконец. — Тёплая.
Вот и поговорили. Я внёс в список жирный вопросительный знак напротив Элины Викторовны и решил пока не давить.
Пока.
Двор встретил нас обычной воскресной жизнью, только теперь я видел её во всей красе. У третьего подъезда двое зелёных дворников в оранжевых жилетах расчищали дорожки от подтаявшего льда, переговариваясь на смеси русского и чего-то стрекочущего. Из окна первого этажа тянуло жареным луком, и на подоконнике сидел кот, которому было глубоко плевать на все Покровы и личины мира. Петрович вновь выносил мусор. Рядом с зелёным клыкастым двухметровым орком в трениках мешок выглядел игрушечным.
— Здоров, сосед! — прогудел он издали. — Гостья, что ль, у тебя? То-то я смотрю, повеселел!
— Подруга, — ляпнул я первое пришедшее на ум. — По переписке познакомились, приехала вот… вживую посмотреть.
— Дело хорошее! — расцвёл Петрович во все клыки и ушёл к бакам, а я поймал сбоку взгляд Наи, длинный и с прищуром.
Хм, «подруга по переписке», сморозил, блин. К вечеру об этом будет знать весь двор, а к понедельнику и весь дом.
У банкомата Ная вполголоса объяснила мне устройство мира: сюда люди приходят на поклон, ящик взвешивает их достоинство и достойным выдаёт благословение бумагой. Я попробовал рассказать про счета и карточки, но сдался на середине, с моей зарплатой ящик и правда решал многие проблемы.
У ларька торговал мелочёвкой зелёный ушастый пацанёнок лет десяти, предлагая брелоки, магниты, всякую светящуюся ерунду. Взгляд у него оказался такой цепкий, что будущее юного предпринимателя читалось без всякой Системы: большой человек растёт. Умилившись мальцом, купил у него брелок-фонарик за сотню, не торгуясь, чем заслужил от Наи одобрительный кивок. Покупка его гордости не задевала — задевала подачка, так я понял урок. Фонарик, между прочим, работал.
У «Пятёрочки» ждал мой первый экзамен. Орк-грузчик, разгружавший фуру, распрямился во весь шкафоподобный рост, развернул плечи шириной с поддон, сверкнув жёлтыми глазами и показав нижние клыки. Взгляд у меня сам собой прилип к клыкам, и Ная незаметно наступила мне на ногу.
Точно, мне совсем неинтересно. Обычный грузчик, обычная фура, я просто смотрю на ценники в витрине. Орк прогудел что-то человеческому напарнику и вернулся к ящикам. Экзамен на «не спались» сдан, правда, с подсказкой.
Внутри магазина Ная устроила настоящую ревизию. Прошлась вдоль полок, пощупала упаковку гречки, а потом на несколько минут замерла у холодильника с пельменями с видом паломника у святыни. У кассы, за которой сидела зелёная ушастая Зина в той же жилетке, моя гостья неожиданно притормозила и посмотрела не на неё, а на меня, проверяла, держу ли лицо.
— Сашенька! — обрадовалась Зина. — А это кто ж с тобой такая?
— Подруга моя, Ная, в гости приехала, — я неожиданно для себя смутился и опустил взгляд.
— Слыхала уже, как же! Слухами земля полнится, — Зина просияла так, будто лично способствовала нашей встрече. — Ну наконец-то, Сашенька! А я всё думала, до чего ж парень хороший, а всё один да один, — она наклонилась к Нае и сообщила ей доверительно, как своей. — Ты его подкармливай, деточка, холостой всё же, у него в корзине один крахмал да тоска. Пельмени брать будете? Свежие завезли, «Домашние».
— Будем, — с достоинством ответила Ная. — Две пачки.
Эти двое нашли друг друга буквально за полминуты, и я не знал, радоваться мне или готовиться к худшему.
Мы взяли пельмени, хлеб и, по настоянию Наи, ещё килограмм картошки. Уже на улице она оглянулась на магазин и сказала негромко и просто.
— Смена у зелёной аж двенадцать часов, потом она едет на дальнюю окраину, где живут такие же, как она. Половина её заработка уходит монетами за своё лицо и за лицо дочери. Дочь она выучила, у той лицо получше и работа почище, а сама донашивает старую личину девятый год.
— Откуда знаешь про неё конкретно? — я обратил внимание на слишком большую осведомлённость эльфийки.
— Я Хранительница, Александр. Плохая, младшая, полуживая, но всякий, кто носит Покров, у меня вот, на ладони, — она сжала кулак и спрятала руки в рукав толстовки. — Просто раньше на этой ладони было кому наводить порядок…
Обратно пошли кругом, через горку у трамвайного кольца: Ная пожелала «оглядеть окрестности». С горки открывался вид до самой Камы: серая вода, мост, а за мостом тёмная щётка соснового бора и белые коробки закрытых посёлков между деревьями.
— Тот берег верхних, — она показала не рукой, одним подбородком. — Старая кровь, высокие дома, и личины у них другие, сплошь произведения искусства с высоким положением в придачу. Запомни, за реку один без нужды не ходи, а с нуждой тем более.
— У меня там пара контрагентов сидит, между прочим, — зачем-то уточнил я. — По работе.
— Значит, работа у тебя интереснее, чем я думала, — протянула она, и мне почему-то не понравилась эта задумчивость.
До самого дома мы шли молча. Я думал про Зину, про её двенадцатичасовой рабочий день, про личину, которую она донашивает девятый год, и злость, что начала захлёстывать ещё вчера, оформилась во что-то простое и рабочее.
Мир, где несчастное существо половину жизни платит за право выглядеть тётей Зиной — плохо устроенный мир. Починить его целиком мне не по плечу, но добыть двадцать пять монет на вторую ступень — неплохой первый шаг.
Вечером мы доели картошку, Ная заняла диван, а я разложил свой неизменный коврик. Заказанная утром раскладушка обещала приехать только во вторник, так что оставалось смириться и терпеть ещё двое суток. Я честно собирался проспать положенные до понедельника часы.
Не вышло.
В третьем часу ночи меня разбудила тишина. Телевизор молчал, и в этой тишине посреди кухни стояла Ная — босая, прямая, со взглядом старше собственного лица. Русая «простота» сошла с неё, волосы снова отливали серебром.
— Проснулся? Хорошо, — сказала она ровно. — Одевайся.
— Что случилось? — спросонья я плохо соображал.
— Тварь перешла грань. Малая, глупая, голодная, — Хранительница повернулась к окну, за которым спал двор. — Она близко, железные пещеры за твоим домом.
— Гаражи? — сон слетел с меня одним рывком. — Там теплотрасса, там же люди ночуют. Дядя Коля этот, который с тележкой…
— Потому и идём.
— Стоп, ты же говорила, что у тебя нет сил, — я замер со свитером в руках.
— Я иду с тобой, — Ная подняла ладонь, и над ней заплясал крошечный тёплый огонёк. — Вот всё, что у меня есть для боя, поэтому биться придётся тебе, а моё дело чуять, вести и латать то, что от тебя останется. Постарайся, чтобы латать пришлось поменьше.
— Вдохновляющая речь, тебе бы в военкомат, народ бы валом в армию повалил, — не сдержался я в который раз.
Шпильку она пропустила мимо ушей, только кивнула на шкаф, мол, собирайся.
Собирался я в лучших традициях гражданской обороны, то есть в хаосе. Оружия в съёмной однушке отродясь не водилось, а кухонный нож отпал сразу, резать я пока никак не готов. В недрах ящика под мойкой, среди дюбелей и изоленты, отыскался молоток — остался то ли от Тамары Павловны, то ли от прежних жильцов.
Ручка крепкая, деревянная, на бойке ржавая отметина. К нему добавились строительные перчатки с балкона и купленный днём брелок-фонарик на связке ключей. Ная наблюдала за моими сборами молча, и с каждым новым предметом экипировки взгляд её делался всё скорбнее.
— Что?! — не выдержал наконец я.
— Ничего, — она забрала у меня молоток, взвесила в руке и вернула рукоятью вперёд торжественно, как вручают рыцарю меч. — Для первой охоты сойдёт. Собирайся, защитник.
Вот тебе и выходные, думал я, натягивая второй свитер. В понедельник планёрка, к среде остатки по складу, а прямо сейчас тварь из-за грани мира в гаражах за домом.
Список дел на новую жизнь стремительно пополнялся.
Поделится в соц.сетях
