Восхождение Морна. Том 10
Аннотация
Итак, что мы имеем? Пятьдесят четыре года опыта в теле семнадцатилетнего аристократа, дар, который показывает истинный потенциал любого человека, и билет в один конец до академии, куда ссылают тех, кого империя решила забыть.
Мой отец уверен, что избавился от позора рода. Ну-ну.
Эти «безнадёжные» не слабые — их просто никто нормально не учил. А я полжизни натаскивал посредственностей до уровня чемпионов и вижу в каждом из них то, чего не видит никто. Включая их самих.
Так что спасибо, отец. Ты только что подарил мне целую академию голодных и злых подростков, которым совершенно нечего терять. Теперь посмотрим, что из этого выйдет.
Автор: Сергей Орлов
Цикл: Империя Морна
Предыдущие книги этой серии:
Восхождение Морна. Том 9
Восхождение Морна. Том 8
Восхождение Морна. Том 7
Мой отец уверен, что избавился от позора рода. Ну-ну.
Эти «безнадёжные» не слабые — их просто никто нормально не учил. А я полжизни натаскивал посредственностей до уровня чемпионов и вижу в каждом из них то, чего не видит никто. Включая их самих.
Так что спасибо, отец. Ты только что подарил мне целую академию голодных и злых подростков, которым совершенно нечего терять. Теперь посмотрим, что из этого выйдет.
Автор: Сергей Орлов
Цикл: Империя Морна
Предыдущие книги этой серии:
Восхождение Морна. Том 9
Восхождение Морна. Том 8
Восхождение Морна. Том 7
Глава 2. Тот, кого искали
Столица. Личные покои Императора…
Личные покои Императора лежали в самой глубине дворца, дальше парадных залов и приёмных, дальше длинных галерей, по которым с утра до ночи текла придворная толпа, и доходил сюда лишь тот, кого Пётр Четвёртый сам желал видеть рядом в те поздние часы, когда корона ненадолго отпускала его и позволяла отдохнуть от собственного веса.
Здесь не было ни хрустальных люстр в человеческий рост, ни холодного мрамора с золотыми прожилками, которым полагалось подавлять всякого, кто входил в тронный зал. Вместо этой тяжёлой, парадной роскоши тут жила мягкая и обжитая теплота, какая бывает в домах, где человеку и вправду хорошо. Толстый южный ковёр гасил любые шаги, в широком камине ровно и сыто горели дрова, а вдоль стен тянулись низкие книжные полки, к которым, как был убеждён весь двор, хозяин этих покоев не прикасался ни разу за всю свою жизнь.
Сам Император полулежал в глубоком кресле у самого огня, утонув в нём так основательно, словно собирался провести здесь не остаток вечера, а весь остаток отпущенных ему лет. Полы домашнего халата, шитого тяжёлой золотой нитью, разошлись на круглом животе, в пухлой руке мерно покачивался серебряный кубок с вином, а на лице играло то самое благодушное и чуть осоловелое выражение, по которому вся Империя без труда узнавала своего государя.
У него были румяные щёки, мягкие, словно стёртые временем черты и бегающие глазки, что не задерживались ни на чём дольше одного удара сердца. Стоило взглянуть на него один раз, и всякому становилось ясно, что перед тобой сидит добрый и совершенно безобидный человек, который по какому-то невероятному недоразумению каким-то образом оказался на троне.
Напротив отца, по обе стороны от камина, расположились двое его старших сыновей, и трудно было бы сыскать во всей Империи людей более несхожих между собой, хотя кровь в их жилах текла одна и та же.
Дмитрий, его старшенький, сидел прямо и спокойно, держа на колене раскрытую книгу, которую всякий раз бережно прикрывал ладонью, едва отец принимался говорить, чтобы не упустить ни единого слова из отцовской болтовни и ничем не выказать невнимания. Ему недавно сравнялось двадцать пять, лицо у него было открытое и приятное, из тех, что располагают к себе сразу и без всякого усилия, а в серых глазах жил ровный и внимательный ум, что замечает чужую беду прежде, чем человек успеет о ней сказать вслух.
Лучшего наследника престола нельзя было и пожелать — по крайней мере, так казалось со стороны. Дмитрий держался с достоинством, которое не приобретают, а получают от рождения, говорил мало и всегда по делу и располагал к себе любого иностранного посла или аристократа одной своей открытостью. Как лицо Империи, как человека, которого не стыдно усадить во главе стола перед чужими правителями, его можно было считать безупречным.
Загвоздка была в другом. Хороший наследник и хороший правитель — это, как давно усвоил Пётр, далеко не одно и то же. Чтобы достойно представлять Империю, довольно благородства и открытого сердца. Чтобы удержать её в руках, нужно нечто прямо противоположное.
А Дмитрий был слишком мягок и слишком прям. Он верил людям прежде, чем те успевали дать к тому повод, и замечал опасность лишь тогда, когда отбиваться было уже поздно. На троне такого человека сожрут в первый же год, а он до последнего будет искать оправдания тем, кто его предал.
Вот и получалось так, что придворные искренне любили Дмитрия, и в этой всеобщей, ничем не омрачённой любви таилась его самая большая беда, о которой он сам пока даже не догадывался.
Александр, второй сын, напротив, почти не находил себе места. Он то поднимался пройтись вдоль камина, то снова падал в кресло, барабанил пальцами по подлокотнику, без конца снимал и надевал тяжёлый родовой перстень, и во всём его теле жило беспокойное, дёрганое нетерпение человека, для которого всякая минута покоя оборачивается мукой.
Он был младше брата всего на полтора года, но рядом со спокойным, уравновешенным Дмитрием казался не столько моложе, сколько вылепленным из другого, куда более грубого теста.
Всё в нём было резким — и черты лица, и тёмные горячие глаза, и дурная привычка перебивать собеседника на полуслове, принимая решение прежде, чем дослушает до конца. В нём ясно проступал покойный Пётр Третий, его родной дед, тот самый, что правил открыто, громко и сильно, и оттого продержался на троне всего восемь лет, пока Двенадцать Домов не свели его в могилу.
Сам же Пётр в это время неспешно и бессвязно жаловался не пойми кому, не то сыновьям, не то собственному кубку, на нерасторопность нового повара, на упрямый осенний сквозняк, что никак не желал выветриваться из дворца, и на посла из Франкии, не умеющего по-человечески съесть фазана. Слова текли из него ленивым ручейком, ни к чему не обязывая и никуда не ведя, и под этот мерный, убаюкивающий говорок Александр всё мрачнел, а Дмитрий, напротив, согласно и мягко кивал, словно отец говорил вещи, достойные самого пристального внимания.
В дверь покоев коротко стукнули, и, не дожидаясь дозволения войти, на пороге вырос Громобой. Появление командира Длани всегда неуловимо меняло самый воздух в комнате, и личные покои Императора не сделались исключением. Ступал он тяжело и ровно, и даже толстый южный ковёр не мог приглушить в его шаге той скрытой земляной мощи, от которой пламя в камине на миг приседало, а вино в кубках подёргивалось мелкой дрожью.
Бритая голова, тёмно-бурые линии земляной печати, что тянулись у него от скулы через лоб и уходили за самый затылок, и огромные плечи, заслонявшие собой едва ли не половину дверного проёма, делали его слишком большим для этой тёплой, обжитой комнаты.
Дмитрий при виде вошедшего почтительно склонил голову. Александр невольно подобрался и выпрямился, как подбирается молодой пёс при появлении матёрого волкодава. А Пётр радостно всплеснул пухлыми руками, едва не выплеснув вино себе на халат.
— Громобоюшка! Вернулся! Ну наконец-то, а я уж весь извёлся, всё думаю, куда ж мой верный защитник запропастился, кто мне расскажет, что там на белом свете творится. — Он заёрзал в кресле, тщетно пытаясь усадить гостя взглядом. — Садись, садись… ах нет, ты же не помещаешься в мои кресла, вечная с тобой беда. Ну стой тогда, раз такой большой уродился. Рассказывай. Ты ведь с юга вернулся, правильно? Там, говорят, страшно. Мёртвые земли, твари всякие, ходоки эти немытые. И как там, тепло ли хоть, не простыл?
Громобой коротко поклонился и остался стоять у двери, сложив руки за спиной. Из всех живущих он один знал, чего стоит этот ласковый, дурашливый тон и кто прячется за ним на самом деле, — и за долгие годы выучился не выдавать своего знания ни словом, ни тенью на лице.
— На юге спокойно, Ваше Величество. Я был в Сечи.
— В Сечи! — Пётр произнёс это название так, будто слышал его впервые в жизни, хотя за последние месяцы оно звучало в его покоях чаще любого другого. — Это ведь та самая дыра у Мёртвых земель, куда ссылают всякое отребье и всех, кому при дворе не нашлось места. Помню, помню. И что же там, в этой Сечи, нашлось любопытного? Уважь старика, развлеки.
— Молодой Морн, Ваше Величество. Старший сын графа Родиона, тот самый, что был сослан туда после Церемонии Пробуждения.
— Ах, этот! — Пётр оживился, заёрзал и едва не опрокинул блюдо с виноградом. — Который с даром оценщика, правильно? Я ведь, помнится, и графа тогда на приёме утешал, славный человек граф, держался молодцом, а у самого, поди, сердце кровью обливалось. И что же сталось с нашим бедным мальчиком? Совсем зачах в этой дыре?
Громобой выдержал короткую паузу, ровно такую, чтобы дать Императору доиграть, и заговорил спокойно, тем ровным низким басом, от которого у всех сидящих слегка подрагивало в груди.
— Не зачах, Ваше Величество. Совсем напротив. За неполные полгода молодой Морн неофициально подмял под себя весь Нижний город. Ходоки, которые за всю историю Сечи не шли ни за комендантом, ни за Академией, теперь идут за ним целыми ватагами. Он навёл в городе такой порядок, какого там не видали со дня его основания, поставил своё дело, начал отстраивать новые здания. А чуть больше недели назад у него неожиданно пробудилось родовое пламя Морнов.
Дальше он говорил долго и обстоятельно, ничего не упуская и ничего не приукрашивая. Рассказал, как мальчишка ввёл в городе порядок, какого там сроду не водилось: за товар, испорченный по дороге, и за человека, не вернувшегося из Мёртвых земель, теперь отвечали не одним лишь горем семьи, а общим уговором, по которому каждому полагалась своя доля возмещения.
Рассказал, что ватаги по-прежнему лютуют и бьют друг другу морды по кабакам, но всё чаще по пьяни и заметно реже, чем год назад, а поножовщины, на которой держалась добрая половина здешних похорон, почти сошли на нет. Город ещё не стал тихим, но из него медленно, упрямо уходила та злая, голодная бестолковость, что копилась там несколько веков.
Шло всё это не быстро, и Громобой не стал делать вид, будто всё уже сделано. Мальчишка молод, людей у него мало, опереться по-настоящему не на кого, и оттого порядок наводился не наскоком, а исподволь, шаг за шагом.
Но именно эта неспешность Громобоя и насторожила сильнее всего. За ней стоял ясный, холодный расчёт. Мальчишка терпеливо, шаг за шагом, увеличивал своё влияние в городе. Такая выдержка приходит с годами и с опытом, а у этого она была уже сейчас, в семнадцать лет, и вот это настораживало куда больше неожиданного пробуждения родового пламени.
В покоях повисла тишина, и в этой тишине отчётливо слышно стало, как потрескивают, оседая, дрова в камине.
Александр поднялся первым, рывком, едва не опрокинув за собой кресло. Горячая, знакомая нотка, которую Громобой слышал в его голосе ещё с тех пор, когда нынешний принц был колючим мальчишкой, прорвалась наружу прежде, чем он успел её удержать.
— Ссыльный мальчишка прибирает к рукам целый город, будит родовое пламя, и всё это преспокойно проходит прямо у нас под носом? — Он остановился у камина и резко обернулся к отцу. — И ты думаешь, мальчишка делает это сам, без чьей-либо помощи? Сечь — нейтральный город, отец, так уже было несколько сотен лет, с момента заключения договора между Великими Домами. А теперь Морны тихо, без спроса, прибирают её к рукам, будто никакого уговора и не было. Это не дерзкий ссыльный, который выбился в люди. Это старый граф Родион решил, что можно не считаться со старыми договорённостями, и проверяет, сойдёт ли ему это с рук.
Он перевёл дыхание, и голос его зазвучал жёстче.
— И другие Дома очень скоро начнут задавать вопросы. Если граф переступил черту, а трон смолчал и проглотил, для них это будет значить только одно: император постарел и обмяк, раз не может осадить зарвавшегося графа. А стоит им однажды в это поверить, то удержать их всех будет уже нечем. Так начинаются не мятежи на окраине, отец, а большие войны, когда Дом идёт на Дом, а трон смотрит на это и ничего не может поделать. И всё из-за одного мальчишки, на которого мы вовремя не нашли управы. Таких давят сразу, в самом зародыше, пока они не вошли в полную силу. Один твой приказ, отец, и к утру от главы рода Морнов не останется и пепла.
Тем временем Дмитрий спокойно закрыл книгу, отложил её на колено и посмотрел на Александра без тени вызова, с тем терпеливым и внимательным участием, с каким смотрят на любимого, но не в меру горячего родственника.
— Кого ты собирался давить, Саша? — проговорил он негромко. — Мальчишку, которого родной отец вычеркнул из рода и отослал умирать на самый край света, а он не умер, не спился и не озлобился на весь свет, а вместо этого навёл порядок там, где порядка не бывало целое столетие? Ты точно слушал, о чём именно говорил Громобой? Этот мальчик не взял город силой и не залил его кровью. Он дал людям дело и защиту, и люди сами, по доброй воле, пошли за ним. За такими не посылают убийц глухой ночью. Таких приближают к себе и держат рядом, пока их не приблизил кто-нибудь похитрее нас с тобой.
— Приближают, — желчно усмехнулся Александр. — Чтобы он приблизился, осмотрелся, освоился да и перерезал нам глотки в благодарность за ласку. Эта твоя всепрощающая доброта, брат, однажды тебя погубит.
— А твоя горячность погубит тебя куда раньше, — без малейшей обиды отозвался Дмитрий.
Пётр всё это время неспешно переводил мутный, благодушный взгляд с одного сына на другого, точно праздный зритель на ярмарочном представлении, который не вполне разбирает, что творится на помосте, но на всякий случай заранее всему радуется. Когда же перепалка между братьями стала слишком уж горячей, он жалобно сморщился и всплеснул руками.
— Ну вот, опять поссорились, и часу не просидели смирно, — заныл он. — А я ведь не за тем вас сюда позвал. Я-то думал, посидим по-семейному, винца выпьем, Громобоя послушаем, он у нас мастер рассказывать… А вы сразу спорить, да друг на друга шипеть. Один сразу резать бежит, другой миловать всех предлагает — оба хороши. Вечно вы так, никакого сладу. Дети должны жить дружно и кушать как следует. Кстати, фазана-то мне так и не принесли. Куда они там все запропастились, а?
Александр открыл было рот, чтобы ответить, но осёкся, поймав на себе мягкий и предостерегающий взгляд старшего брата, и тяжело опустился обратно в кресло. Дмитрий снова раскрыл свою книгу. А Пётр, как будто разом потеряв всякий интерес к разговору, который сам же только что и затеял, опять принялся жаловаться — то на нерасторопного повара, то на новую свою фаворитку, которая за последний месяц набрала пару килограмм и тем несказанно его огорчила, и под эту нескончаемую стариковскую воркотню остаток вечера незаметно растёкся в ничто.
Когда свечи в высоких подсвечниках прогорели до половины, Император наконец отпустил сыновей спать, расцеловав на прощание обоих в лоб с такой умильной и слезливой нежностью, что Александр едва сумел сдержать недовольную гримасу.
Дмитрий ответил отцу искренней тёплой улыбкой и вышел первым, а следом за ним, буркнув что-то приличествующее случаю, выскользнул и Александр, и быстрые, злые его шаги ещё долго отдавались эхом в дальней галерее, пока не стихли совсем.
Когда дверь закрылась за наследниками, Пётр начал меняться. Беготня в глазах унялась, взгляд застыл и сделался твёрдым, грузное тело подобралось и налилось скрытой силой, а с румяного лица медленно сползло благодушие, и проступили другие черты — холодные, с ясными неподвижными глазами, в которых не было ничего, кроме выверенного и беспощадного ума.
— Ну, — произнёс Пётр, и от прежних капризных, тягучих интонаций в его голосе не осталось решительно ничего. Голос сделался ровным, негромким и точным. — Как тебе их реакция?
Громобой ответил не сразу, потому что хорошо знал, что этот человек спрашивает не затем, чтобы услышать в ответ что-нибудь приятное.
— Каждый ответил ровно так, как от него и ждёшь, Ваше Величество. Годы идут, а они всё те же. Старший услышал про мальчишку и первым делом разглядел в нём человека, а младший — угрозу, которую надо извести под корень. Старший добр и умён, тут ничего не скажешь. Он сразу же разглядел в Морне не врага, а возможного мощного союзника. Но доброта его открыта всякому, кто захочет ею воспользоваться, и Дома почуют эту открытость очень скоро.
— В первую же неделю, — спокойно поправил его Пётр. — А младший?
— Младший быстр, смел и не знает меры в своих порывах. Он бросится в драку прежде, чем успеет разобраться в причине конфликта.
— Он бросится в драку прежде, чем конфликт вообще успеет начаться, — негромко поправил Пётр, и в его ровном голосе впервые за вечер проступила усталость, которой он никогда не позволял себе при сыновьях. — Дмитрия они сожрут заживо за его доброту, и года не пройдёт. Александра заманят в ловушку его же собственной горячностью, и он влетит в неё с гордой улыбкой на лице, до последнего мгновения веря, будто побеждает. Точь-в-точь как мой отец.
Он поставил кубок на низкий столик подле кресла, тяжело поднялся и медленно прошёлся по комнате, заложив руки за спину, и в этой неторопливой, грузной поступи не осталось уже ничего от рыхлого толстяка, который четверть часа назад ронял виноградины себе на халат.
— А теперь расскажи мне про мальчика.
Громобой помолчал, собираясь с мыслями, и заговорил прямо, как привык говорить всегда.
— Ваше Величество… этот мальчик не похож ни на одного семнадцатилетнего, какого мне доводилось встречать за всю мою жизнь. Он не рвётся в драку очертя голову, но и не бежит от неё. Он смотрит на человека всего минуту, а видит его насквозь, и уже из того, что разглядел, строит свой следующий ход. Вокруг него собрались люди, и каждый из них пойдёт за ним хоть в самые Мёртвые земли, и пойдёт не за деньги, а потому что он дал им то, чего прежде не давал никто.
— То есть он строит вокруг себя свою собственную империю… — негромко проговорил Пётр, всё так же глядя в огонь.
— Это так, Ваше Величество, да только не в том смысле, в каком опасается ваш сын, Александр. Я внимательно приглядывался к нему и не нашёл в нём ни тени протеста против трона. Он не точит зуб на Империю, не мечтает её перекроить и не собирает вокруг себя армию отвергнутых. Ему попросту мало быть тем, кто он есть. Он хочет расти сам и тянет за собой всех, кто оказался рядом, и от этого людям подле него становится лучше, чем было раньше.
Пётр слушал, не оборачиваясь, и огонь всё так же ровно бегал по его неподвижному лицу.
— И вдобавок пробудил родовое пламя. — Он повернулся к Громобою. — Насколько оно сильно? Ты видел его в деле?
— Видел, Ваше Величество. И скажу прямо: мальчик без труда дорастёт до ранга А, что, учитывая его начальные позиции, случается крайне редко. Но вы же и сами знаете, что люди с двойным даром очень плохо поддаются официальной градации.
— Это верно, — усмехнулся Император, который в своё время прошёл ровно тот же путь и пробудил второй дар уже взрослым.
Скрыть это от двора стоило ему тогда немалых трудов. Они с Громобоем на пару сочинили нелепую байку о том, будто государь без памяти увлёкся новой фавориткой и на несколько месяцев заперся с нею в дальних покоях, пока на деле приходил в себя и осваивался с проснувшейся силой. И девицу подобрали под стать выдумке — пустоголовую хохотушку, которая была только счастлива, что весь двор считает её свежей утехой самого Императора, хотя на деле они и спали-то всего пару раз.
Жаль её, конечно: так глупо подставить себя под гнев Паутины — это надо уметь. Но свою задачу она выполнила идеально, а до того, что сталось с ней дальше, Петру, если уж говорить начистоту, не было ровным счётом никакого дела.
Долгое время Пётр молчал, всё так же неотрывно глядя в огонь, и отблески пламени неровно бежали по его застывшему, точно вырезанному из камня лицу.
— Мало быть тем, кто он есть, — повторил он наконец. — Видит человека насквозь, и выжил там, где должен был сгинуть без следа. — Он медленно обернулся к Громобою, и в светлых, холодных его глазах читался трезвый расчёт. — Я искал себе такого наследника всю свою жизнь, Громобой. И вот он наконец нашёлся, да только кровь в нём чужая, не Романовская. Что ж. Это дело поправимое.
Он подошёл к столику, взял было кубок, но пить не стал, а долго и задумчиво смотрел на тёмную, недвижную поверхность вина.
— Виктория спокойно приняла задание во Вьюжном?
Громобой усмехнулся. Ему всегда нравилась эта вздорная девчонка, и вспоминать о ней без теплоты он попросту не умел.
— Само задание ей пришлось по душе, Ваше Величество. А вот то, что вы задумали свести её с Морном, Викторию… как бы это сказать… слегка раздосадовало.
Теперь пришёл черёд улыбаться Императору.
— Всегда знал, что дочь у меня на редкость проницательна. Ну ничего. Опасная дорога да общая беда сближают кого угодно куда вернее любых сватов. Ты уверен, что там им ничто не грозит?
— С ними гепарда Мира, Ваше Величество. А этой химере я доверяю, как себе самому.
— Прекрасно, — кивнул Император. — Просто прекрасно. Значит, пока что всё идёт ровно так, как мы и задумали.
Громобой молча склонил голову, но десяток секунд спустя всё же задал вопрос, который не давал ему покоя с самого начала.
— Ваше Величество. Я не смею оспаривать ваши замыслы, но… как вы возведёте Морна на трон, пока живы ваши сыновья? Дмитрий, положим, отречётся сам, мне порой и вовсе кажется, будто он только этого и ждёт. Но Александр престола без драки точно не отдаст, и драка эта будет страшная.
Пётр несколько мгновений перебирал ягоды в вазе, не глядя на собеседника, потом поднял на Громобоя тяжёлый взгляд и ответил.
— Что ж. Тогда Морну придётся ещё раз доказать, что он стоит моего выбора и способен принимать самые жёсткие меры.
Брови Громобоя дрогнули.
— Вы… вы хотите сказать, что ему придётся убить Александра?
Пётр снова отвернулся к камину и посмотрел в огонь, с которым иногда… совсем редко… вёл долгие беседы.
— Всё во благо Империи...
Поделится в соц.сетях
