Мир Боевых Зверей
Аннотация
Мир, где звери дышат люмом, а мастера-наставники связывают питомцев печатями. Грозовые барсы, ледяные выдры, песчаные скарабеи и теневые совы — каждый требует своего ухода, корма и тепла. Герой приходит в себя в чужом теле, без памяти и имени, и обнаруживает, что чувствует зверей лучше дипломированных наставников.
Автор: Павел Шимуро
Автор: Павел Шимуро
Глава 2
Сон никак не приходил, хотя я отчаянно пытался уснуть, чтобы немного восстановиться.
Я лежал на спине и смотрел, как паук перебирает лапками по свежей нити. Краем глаза увидел, как в щель под дверью тянулась полоска лунного света.
Покалывание в пальцах стало другим. Если раньше оно напоминало мурашки после долгого сидения в одной позе, то сейчас превратилось в мягкую пульсацию. Я поднял руку и посмотрел на неё в полутьме. Пускай она и выглядела так же, но ощущалась иначе.
Тепло за рёбрами тоже изменилось. Уголёк, который чувствовал раньше, теперь дышал. Я заметил это случайно, когда сделал глубокий вдох, пытаясь унять тупую боль в спине, и тепло отозвалось - оно расширилось, после чего качнулось наружу. Выдохнул и оно тут же сжалось обратно.
Я быстро сел и почувствовал, как голова закружилась, отчего мне пришлось упереться ладонью в матрас, чтобы переждать. Через несколько секунд мир перестал покачиваться, и я смог оглядеться. Каморка при лунном свете выглядела ещё меньше, чем днём - три шага от стены до стены, потолок, до которого можно дотянуться рукой.
Выдохнул и потёр переносицу. Сейчас у меня очень мало информации о том, что происходит, а выводов ещё меньше. Не думаю, что лучшим решением будет забивать голову пустыми мыслями.
Встал на ноги, как вдруг спина отозвалась длинной ноющей болью вдоль позвоночника. Сделал два шага до стены, на ощупь нашёл куртку на гвозде. Она сделана из грубой ткани, к тому же латаная в нескольких местах, с оторванной пуговицей и дырой в левом кармане. На удивление, правый карман оказался целым. Я провёл пальцами по подкладке и нащупал бугорок в шве. Нитки разошлись давно, и что-то провалилось внутрь, застряв между тканью и грубой холстиной подкладки.
Находкой оказалась маленькая монета, легкая, с неровными краями. В темноте не разглядеть рисунок, только выпуклый рельеф проступал под подушечкой большого пальца. Я сжал её в кулаке. Металл нагрелся от ладони за секунды, и это простое ощущение оказалось неожиданно весомым, ведь это первая вещь, которая принадлежала мне.
Я сунул монету в правый карман куртки и натянул её на плечи.
Чуть скосил глаза и увидел огарок свечи на выступе. Я решил его не трогать, ведь свет привлечёт внимание, а мне его сейчас не нужно.
Подошёл к двери. Ремень, заменявший вторую петлю, поддался не сразу - пришлось дёрнуть дважды. Дверь скрипнула, впуская полосу лунного света. Ночной воздух ударил в лицо, прохладный и свежий, пропитанный запахом навоза и сена.
Двор лежал передо мной, залитый серым лунным светом. Телега с бочками стояла там же, где и днём, рядом с ней поленница, аккуратно сложенная кем-то, кто относился к дровам серьёзнее, чем Рейн относился к чему бы то ни было, если верить словам того мужчины.
Я слышал мерное дыхание зверей, а также скрежет когтей по камню и откуда-то из дальнего конца двора доносился звук, похожий на тихое мурлыканье.
Пока шёл по протоптанной дорожке, поймал себя на мысли, что тепло в центре груди отзывалось на каждый мой шаг. Это заставило меня задуматься насчёт того, что нечто, поселившееся внутри меня, требует физической активности для своего роста. В любом случае, сейчас об этом слишком рано думать.
Ноги понесли меня через двор, к длинной стене вольеров, мимо телеги с поленницей. Коридор, из которого я вышел днём, начинался справа, но меня потянуло левее, к другой секции. Тело знало дорогу, а мышцы помнили маршруты, поэтому и я позволил им вести.
Стена вольеров оказалась совсем рядом. Она сделана из добротной каменной кладки, с металлическими скобами через каждые два метра. Двери здесь были другими - обшитые железом, с прорезями для вентиляции на уровне пояса. Над каждой дверью висела дощечка с буквой и каким-то символом.
Я остановился у первой двери и прислушался. За ней послышалось ровное дыхание, медленное, с присвистом на выдохе. Что-то огромное было по ту сторону, и вдруг я ощутил странное покалывание в пальцах.
У второй двери раздался скрежет чешуи по камню и покалывание стало отчётливее.
У третьей тишина, но покалывание стало едва ощутимым. Я стоял и чувствовал, как тело впитывает что-то невидимое, исходящее из-за двери. За ней находилось живое существо, и от него в воздухе разливалось нечто, чему у меня пока не было названия. Тепло? Нет, скорее присутствие.
Я простоял так, наверное, минуту, а потом отступил. Стоять у вольера посреди ночи - верный способ нарваться на неприятности, а их и без того хватало с избытком.
Я пошёл обратно через двор, и именно тогда услышал шаги.
Из-за угла хозяйственной пристройки показалась грузная фигура, обёрнутая в бесформенный передник, который когда-то был белым. Женщина несла деревянное ведро, держа его обеими руками на уровне живота. При каждом шаге содержимое ведра плескалось, и по двору тянулся слабый молочный запах.
Она заметила меня и резко остановилась, из-за чего ведро качнулось, молоко плеснуло через край, и несколько белых капель упали на камни.
— Ты? — распахнув глаза, произнесла женщина.
— Чего шляешься? — Она осторожно переступила через лужицу пролитого молока и двинулась дальше, к дальнему крылу вольеров. — Опять высматриваешь, что стащить? Мало тебе утром досталось?
Лицо я толком не разглядел, ибо луна освещала её сбоку, выхватывая массивный подбородок, прищуренные глаза и прядь седых волос, выбившуюся из-под платка.
Я открыл рот и сразу же закрыл. Мозг перебирал варианты, как игрок, которому сдали чужие карты. Молчать явно подозрительно, а говорить сейчас слишком опасно, потому что я понятия не имею, как Рейн обычно разговаривал с этой женщиной.
— Вам помочь с ведром? — Голос Рейна звучал непривычно даже для меня самого. Какой-то он слишком тихий и зажатый, словно он всю жизнь боялся с кем-то говорить.
Женщина остановилась на полушаге. Медленно повернулась, после посмотрела на меня так, будто я только что заговорил на языке пришельцев из дальнего космоса.
Тишина растянулась на несколько мгновений. Где-то за стеной вольера фыркнул зверь, и его фырканье прозвучало громче, чем следовало бы.
— Чего? — переспросила женщина.
— Ведро у вас тяжёлое. Я могу помочь отнести.
Она моргнула, потом посмотрела на ведро в своих руках, потом на меня, потом снова на ведро, как будто проверяла, не подменили ли одно из двух. Её губы сжались в тонкую линию и она произнесла:
— На, — она протянула ведро, и молоко снова качнулось. — Тащи, раз уж не спится. Только если уронишь, я тебе этим ведром по голове настучу, понял? Там молоко для малого, он третью ночь не жрёт, и если к утру не начнёт, хозяин велит списать.
Я взял ведро в руки, и оно оказалось куда тяжелее, чем думал. Внутри него густое молоко с крупинками чего-то золотистого на поверхности. Мне пришлось перехватить его обеими руками, потому что обожжённые пальцы отказывались держать крепко.
— За мной, — бросила женщина и пошла вперёд, не оборачиваясь.
Я двинулся следом за ней и заметил, что она шла довольно быстро для своей комплекции. Мы обогнули угол пристройки, прошли мимо ещё одного ряда вольеров, и женщина свернула к невысокому зданию, прижавшемуся к дальней стене двора. Над дверью висел фонарь с тёмным кристаллом внутри.
По дороге она ворчала, и я быстро понял, что ворчание — это её естественное состояние. Поток слов, обращённых не столько ко мне, сколько к миру в целом, который, по её мнению, устроен скверно и не собирается исправляться.
— Третью ночь, третью! Привезли из Примы, сунули в ясли и забыли. Огненный лис, три месяца от роду, сирота. Мать задрали в Вечнолесье, пока собиратели ковыряли свою проклятую янтарную смолу. Лисёнок забился под корень и просидел там двое суток, пока его не выковыряли. Привезли сюда, к нам, потому что мастер Грюн заказал лиса для перепродажи. Ага, перепродажи, — она сплюнула в сторону. — Зверёныш не ест, не пьёт, лежит клубком и дрожит, а мастер Грюн приходит, тычет в него палкой и говорит: «Если к пятнице не оживёт, то списать. На слабых спрос низкий». Палкой в больного зверёнка. Палкой!
Я слушал и запоминал. Каждое слово ложилось в голову, как камушек в мозаику, заполняя пустое пространство.
— А Наставник Эрхарт? — продолжала женщина, толкая дверь плечом. — Тот вообще красавец. Заглянул вчера, пощупал зверёнку живот и говорит, мол «Люм-ядро нестабильно, лечение обойдётся дороже, чем зверь стоит. Не вижу смысла вкладываться». Не видит он смысла. Двадцать лет уже наставник, а зверёнка от мешка с кормом не отличает. Ему бы только с грифонами красоваться на площади, а как настоящая работа, так «не вижу смысла».
Дверь открылась, и изнутри ударил поток тёплого воздуха, который принёс с собой запах соломы, молока и чего-то сладковатого, похожего на мед. Помещение оказалось довольно крохотным, с низким потолком, стенами, которые обшиты деревом. Вдоль стен ряды загончиков, отделённых друг от друга деревянными перегородками в пояс высотой. В трёх из них копошились зверята, которых я толком не разглядел в полумраке, только блеск глаз, мелькание ушей, и тихое сопение тех, кто спал.
В отдельном загончике лежал крохотный клубок рыжего меха, отдалённо напоминающего котёнка. Шёрстка у него тусклая, без всякого блеска, и бока поднимались, да опускались так медленно и мелко, что приходилось присматриваться, чтобы убедиться, что зверёнок дышит.
— Вот, — Бетти кивнула на загон. — Поставь ведро сюда. И плошку возьми на полке.
Я поставил ведро у перегородки, потом прошёлся глазами по вольеру и нашёл глиняную плошку, с потёками засохшего молока на стенках. Бетти зачерпнула молоко, наполнила плошку до половины и поставила перед мордой лисёнка. К моему удивлению, тот даже ухом не шевельнул и всё также продолжил лежать.
Бетти опустилась на колени рядом с загоном, и я услышал, как её суставы хрустнули. Она протянула руку и осторожно погладила зверёнка по голове двумя пальцами.
— Ну давай, маленький, — мягко произнесла она. — Попей хоть немножко. Тётка Бетти принесла тебе тёплого с медовой крупкой, как ты любишь. Ну же, давай…
Лисёнок лежал неподвижно, будто бы не слышал слова Бетти и только кончик его хвоста дрогнул на долю секунды, после чего снова замер.
Бетти выпрямила спину, и я заметил, что на её лице застыло бессилие.
— Если до утра не поест, хозяин спишет, — сказала она, глядя мимо меня, — Дохлый зверь - значит выброшенные деньги. Мне так прямо и сказали: «Бетти, не трать на него молоко зря, оно тоже денег стоит». Молоко, видите ли, стоит, а жизнь нет.
Она утёрла руки о передник, поднялась с колен и повернулась к двери. Я стоял у перегородки и смотрел на рыжий клубок, который медленно угасал на чистой соломе.
Покалывание в пальцах стремительно усилилось, как удар тока. Я опустил взгляд на свои руки и увидел, что кончики пальцев чуть дрожат.
Не успел толком понять, что происходит, как тепло в груди резко качнулось вперёд.
Я присел на корточки рядом с загоном. Бетти возилась у двери, поправляя задвижку, которая заедала, и бормотала что-то о проклятых петлях, которые никто не смазывает.
Лисёнок лежал в полуметре от моих рук. От него исходило невидимое присутствие, которое я чувствовал у вольеров, только здесь оно было другим, и отдалённо напоминало пульсирующие толчки. Маленькое тело выбрасывало наружу что-то, что не могло удержать внутри, и с каждым выбросом слабело ещё на каплю.
Покалывание в моих пальцах стало жжением. Тепло за рёбрами рванулось вниз, к рукам, с настойчивостью, которой у него раньше не было. Я протянул ладонь и остановил её над спиной зверёнка и в этот момент нечто двинулось.
Я почувствовал, как оно перетекает из груди по рёбрам. Ощущение было чётким, непохожим на всё, что испытывал раньше.
Видел, как воздух между моей ладонью и спиной зверёнка задрожал. И чувствовал, как то, что выбрасывало из себя маленькое тело, потянулось ко мне и стало втекать внутрь.
Тело лисёнка впитывало тепло. Нет, наоборот – это моё тело впитывало то, что утекало из лисёнка.
Малыш почувствовал изменения и тяжело открыл глаза.
Два тусклых огонька, подёрнутых мутной плёнкой усталости, смотрели прямо на меня без той ледяной ярости, которую я видел в глазах огненного зверя утром. Маленький, умирающий зверёнок смотрел на меня и удивлялся тому, что ему стало легче дышать.
Вдруг я ощутил сильный удар в самом центре груди. Тепло взорвалось волной, которая прокатилась по телу от макушки до пяток. Я попытался вдохнуть и почувствовал, как захлёбываюсь воздухом, что стал до безобразия плотным. Руку отбросило в сторону, пальцы скрючились сами, и я почувствовал, как каждая мышца в теле напрягается одновременно.
Поглощение Люма — 47%... 48%... 49%... 50%
Порог достигнут
Протоканалы: активировано формирование
Внимание: обнаружен отклик внешнего объекта
Числа менялись на глазах, перескакивая с одного на другое, как будто процесс, который тянулся часами, за три секунды пролетел до финиша.
Боль прошила позвоночник, прочертив линию от затылка до поясницы. Я сжал зубы так, что челюсть свело. Колени подломились, и я осел на солому, упираясь кулаками в пол. Перед глазами плясали золотые искры, путаясь с чёрными пятнами.
Через несколько секунд меня отпустило и боль начала постепенно уходить.
Я стоял на коленях, жадно хватая ртом воздух. Пот стекал по вискам, принося с собой неприятное чувство, отчего сразу же поморщился, но вдруг зацепился за странный нитевидный поток внутри тела. Он медленно тёк от груди к рукам и прокладывал крохотный невидимые тропинки.
Посмотрел на руки и заметил, что тремор начал потихоньку уходить, а следом за ним и тепло начало угасать.
Лисёнок лежал в загоне с распахнутыми от удивления глазами. Он осторожно принюхался, после чего тут же ткнулся носом в плошку с молоком. Розовый язык коснулся поверхности, и зверёнок начал пить- сначала медленно, потом быстрее, с тихим причмокиванием, по которому слышно, что он чувствует вкус впервые за долгое время.
Молоко стекало по мордочке, капало с подбородка на солому, и лисёнок не обращал на это внимания. Он пил и его бока поднимались и опускались чаще, без тех пугающих пауз.
За моей спиной раздался звук, и я тут же обернулся.
Бетти стояла, прижав ладонь ко рту. Её глаза были широко раскрыты, и в лунном свете, сочившемся через единственное окно под потолком, я увидел, как блеснула влага на её ресницах.
— Святая Заря… — выдохнула она сквозь пальцы. — Он пьёт…
Она тяжело шагнула к загону, и опустилась на колени рядом со мной. Уставилась на лисёнка, который сосредоточенно вылизывал плошку, цепляя языком остатки молока со стенок.
— Три ночи, — дрожащим голосом, полным неверия, прошептала Бетти. — Три ночи ни капли. А теперь… Как?
Она резко повернулась ко мне и прищурила глаза.
Я посмотрел на неё, потом на свои руки, а следом на лисёнка, который доел молоко и теперь положил морду на край плошки, глядя на меня из-под полуопущенных век.
— Не знаю, — честно сказал я.
Бетти открыла рот и тут же закрыла его, потом открыла снова и произнесла:
— Ты просто сидел рядом, и он начал пить? Ты ничего не делал?
— Я просто сидел рядом.
Она смотрела на меня долго, потом она тяжело вздохнула, покачала головой и начала подниматься с колен, упираясь рукой в перегородку.
— Ладно. Кто бы что бы… Лис ест, и на том спасибо. — Она утёрла глаза тыльной стороной ладони сердито, как будто злилась на собственные слёзы. — Я ему ещё плошку налью. Может, второй раз тоже сработает, если ты тут посидишь. Хоть какой-то от тебя прок, Рейн.
Она отвернулась к ведру, зачерпывая молоко, и в этот момент я почувствовал чей-то холодный взгляд.
Он лёг на меня сзади, и волоски на шее встали дыбом.
Я медленно повернул голову и увидел, что в дверях яслей стоял силуэт. Лица не видел, ведь тень скрывала всё от подбородка до лба.
Однако я увидел блеск монокля, который поймал лунный луч и отразил его мне в глаза.
Человек с моноклем стоял в дверях и смотрел на меня, точнее на лисёнка, который лежал у пустой плошки и мирно дышал, потом перевёл взгляд на Бетти, которая замерла с черпаком в руках и медленно обернулась. Выражение на её лице мгновенно сменилось с материнской нежности на испуг.
— Господин Гарвин… — начала она.
Он поднял руку и Бетти тут же замолчала.
Тишина заполнила ясли и мне показалось, что даже зверята в соседних загонах притихли, будто почувствовав что-то, что было сильнее них.
Я стоял на коленях перед загоном больного лисёнка рядом с пустой плошкой. Сейчас у меня поза человека, которого застали на месте преступления, потому что я нарушил прямой приказ, который он отдал мне в нашу первую встречу.
Гарвин неторопливо сделал шаг внутрь. Его сапоги бесшумно ступали по соломе, и когда он подошёл к загону, то сразу посмотрел на лисёнка долгим, оценивающим взглядом.
После чего мужчина посмотрел на меня.
Он молчал и это молчание было хуже любых слов, потому что я не знал, что он видел. Только падение на колени или то, как дрожал воздух над моей ладонью? Только Бетти с ведром? А может то, что произошло до того, как она обернулась?
Лисёнок поднял голову и посмотрел на Гарвина, после чего перевёл взгляд на меня и снова уткнулся мордой в пустую плошку, слизывая последние капли молока с глины.
В тишине ночных яслей, среди запаха соломы и тёплого молока, он произнёс одно-единственное слово:
— Рейн.
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 57 дней со дня публикации.