Линия иной судьбы 2
Аннотация
Страна поднимается после войны, строятся заводы и лаборатории, а молодым специалистам предстоит создавать будущее. Валентин занимается любимой химией, нашёл верных друзей и с головой ушёл в комсомольскую работу.
Он мечтает о научной карьере, однако не привык отворачиваться от чужой беды. И когда опасность нависает над его друзьями, выбор становится очевиден.
Знания химии, верные товарищи и опыт человека, которому выпал второй шанс прожить жизнь, оказываются куда важнее, чем университетские оценки.
Автор: Dmitriy Nightingale (Дмитрий Соловей)
Цикл: Линия иной судьбы
Предыдущая книга этой серии:
Линия иной судьбы
Он мечтает о научной карьере, однако не привык отворачиваться от чужой беды. И когда опасность нависает над его друзьями, выбор становится очевиден.
Знания химии, верные товарищи и опыт человека, которому выпал второй шанс прожить жизнь, оказываются куда важнее, чем университетские оценки.
Автор: Dmitriy Nightingale (Дмитрий Соловей)
Цикл: Линия иной судьбы
Предыдущая книга этой серии:
Линия иной судьбы
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
«Брать цветы или не брать»? — вот в чём вопрос. Именно он меня мучил накануне 1 сентября. Мама уверяла, что школа образцовая и цветы нужны. Баба Лиза высказывалась на тему того, что школа мужская. В её время в гимназию старшеклассники цветы не носили.
— Там дети уважаемых людей учатся, — не сдавалась мама. — Нужен приличный букет.
Эта реплика лишь добавила мне сомнений.
— А я тебе говорю, — стояла на своём бабушка, — с цветами первоклассники придут.
В итоге решил, что лучше буду «скромным и безденежным», то есть вовсе без цветов. До школы предстояло идти почти десять кварталов. Трамвай по Коммунаров ещё не пустили, так что первое время добираться придётся пешком. Вот радость тащится такое расстояние с букетом!
В этом году первое сентября выпало на субботу, и я надеялся, что долго нас не задержат. Главное — посмотреть на новых одноклассников, познакомиться, встать на комсомольский учёт. Формально, пока не начался учебный год, я всё ещё числился в хадыженской организации. Но затягивать с этим вопросом не стоило.
Поэтому, кроме обязательного комсомольского значка, я имел при себе и комсомольский билет. За всё лето взносы так и не были уплачены. Работал, зарплату получал, а прикрепить меня было не к кому. Теперь предстояло привести бумаги в порядок.
Со стороны я выглядел образцовым учеником. Форменная гимнастёрка тщательно выглажена, ботинки начищены до блеска, волосы аккуратно подстрижены. Ради такого случая даже сходил в парикмахерскую, не позволив бабе Лизе, как обычно, взяться за ножницы. Разве что лицо оставалось чуть бледноватым. За всё лето толком ни разу не выбрался покупаться и позагорать. Работа в аптеке отнимала почти всё свободное время.
Размышляя о том, что ждёт меня в новой школе, я незаметно дошёл до здания бывшей мужской гимназии и принялся искать свой класс.
Школьный двор бурлил. Перед монументальным трёхэтажным зданием на углу улиц Ленина и Кирова толпились сотни мальчишек и юношей. Ни одной девчонки — сплошное мужское царство. От множества голосов над двором стоял густой гул.
На крыльце, под массивным барельефом Сталина в окружении пионеров, суетились преподаватели.
Одиннадцатая школа считалась одной из лучших в Краснодаре. И публика здесь собиралась соответствующая. Пока я пробирался через толпу, в глаза невольно бросалась ухоженность большинства учеников. Форменные гимнастёрки у многих были сшиты явно не на фабрике, а хорошими портными из тонкого сукна. Фуражки сидели безукоризненно, латунные пряжки ремней сияли, лица были сытыми и довольными.
Учились здесь самые разные ребята. Но дети руководителей края, преподавателей вузов, известных врачей и крупных инженеров встречались заметно чаще, чем в обычной школе. Они держались небольшими компаниями, разговаривали уверенно, по-хозяйски, с любопытством поглядывая на незнакомые лица. Похоже, новеньких вроде меня здесь сразу замечали.
Заметив неподалёку парня, державшего картонку с надписью «10-Б», я подошёл к нему.
— Привет. Я новенький, в ваш класс определили, — протянул я руку и представился: — Валентин.
Парень окинул меня ленивым взглядом, задержавшись на моей простой форме. Руку он демонстративно проигнорировал. Вместо этого обернулся к компании из трёх парней и громко, с театральным надрывом, продекламировал:
— «Валя, Валентина, что с тобой теперь? Белая палата, крашеная дверь…»*
Вокруг тут же прыснули со смеху. Стоявший рядом толстяк в очках ехидно подхватил, картавя:
— Надо же, к нам в класс прислали героиню Эдуарда Багрицкого! Ты из какого лазарета сбежал, Валюша? Нам тут девичий кружок рукоделия открывают?
Внутри у меня всё закипело. Терпеть подобное остроумие я не собирался.
— Поэму Багрицкого, я смотрю, вы осилили, — холодно заметил я. — Образованные, значит. Только классику читать надо внимательнее. Там стихи о пионерке, а перед вами стоит комсомолец. И если кто-то здесь путает мужское имя с женским, то с логикой у него куда хуже, чем с литературой.
Улыбки сползли с лиц парней. Нас тут же обступили другие десятиклассники, предвкушая первосентябрьскую драку. Мой спокойный тон им явно пришёлся не по вкусу. Или они просто не ожидали, что я узнаю эти строки? Так у меня мама литературу преподаёт.
— Так, десятый «Б», отставить петушиться! — раздался голос откуда-то сбоку.
Толпа расступилась, пропуская невысокого, но ладно сложенного парня. В отличие от нас, он был не в серой гимнастёрке, а в строгом тёмно-синем закрытом кителе. На груди поблёскивали не только комсомольский значок, но и тяжёлый эмалевый знак «Сталинец». Явно какой-то местный активист.
— Хмель, опять твои орлы авторитет перед новенькими зарабатывают? — строго спросил он, глядя на моего, хм... оппонента. — Директор на крыльце, а вы тут цирк устраиваете. Забыли, какой сегодня день? Выпускной класс, а ведёте себя как семилетки!
— Да брось ты, Коля, мы просто стихи вспоминали, — буркнул Хмель, растеряв весь свой лоск и демонстративно поправляя фуражку.
«Активист» повернулся ко мне.
— Новенький? Комсомолец? Я Николай Воронов, секретарь комсомольской организации школы. Фамилия?
— Жериков. Валентин Жериков, — ответил я. — Перевёлся из Хадыженска. Мама — учительница, получила назначение в Краснодар, вот мы и переехали.
Воронов понимающе кивнул и задал следующий вопрос:
— Понятно. Только как ты в Одиннадцатую-то попал, Жериков? У нас тут перебор по всем спискам, классы трещат.
— Из-за иностранного языка, — ответил я. — В прежних школах меня определили в английскую группу. Когда летом мы переехали сюда, в обычных районных школах свободные места оставались только в немецких классах. А мне ведь в десятый, выпускной. Одиннадцатая школа оказалась единственной в центре, где в десятом «Б» была сильная английская группа.
— А-а, «англичанин», — протянул Воронов с заметным уважением. — Ну, тогда понятно. Ты из Хадыженской организации снялся? Комсомольский билет при себе?
— Да, вот, — я залез в боковой карман гимнастёрки и достал красную книжицу. — Только... Николай, тут такое дело. Я летом работал в аптеке. Взносы за июль и август у меня не уплачены.
— Молодец, Жериков. Сознательность одобряю. После линейки зайдёшь в пионерскую комнату на втором этаже. Я приготовлю ведомость, прикрепим тебя к ячейке 10-«Б» и оформим уплату взносов. Мелочь есть?
— Найдётся, — улыбнулся я.
В этот момент над двором разнёсся резкий дребезжащий звон школьного колокольчика. Кто-то из учителей энергично тряс его, созывая учеников. Разговоры тут же смолкли. 10-«Б» встал в линию, выравнивая строй по росту.
На крыльцо к микрофону, соединённому с огромным трофейным рупором на фасаде, вышел директор школы. Это был Николай Дмитриевич Иванов.
— Здравствуйте, товарищи учащиеся! — начал он своё выступление. — Поздравляю вас с началом нового, тысяча девятьсот пятьдесят первого — пятьдесят второго учебного года! Страна ждёт от вас не просто хороших оценок. Ей нужны инженеры, строители, учёные, способные продолжить дело великого Сталина!
При упоминании фамилии вождя над двором прокатилась волна дружных аплодисментов. Я захлопал вместе со всеми.
— Помните, — продолжал директор, — враги социализма на Западе только и ждут нашей слабости. Наша учёба — это наш удар по поджигателям войны! Будьте достойны подвига ваших отцов! А теперь — по классам. Первым уроком у десятых классов — Конституция СССР.
Толпа пришла в движение. Борька Хмель толкнул меня плечом:
— Ладно, хадыженский, пошли. Расскажешь, как там у вас на нефтепромыслах дела.
И мы двинулись к широким дверям школы.
Как объявил ранее директор, нас ждал урок Конституции СССР. Кабинет истории был типичный такой для этого времени. Над доской висели портреты Ленина и Сталина, между окнами — карта Советского Союза, а вдоль стены тянулись застеклённые шкафы с книгами и наглядными пособиями.
Преподаватель, худощавый, с аккуратно зачёсанными назад волосами и орденской планкой на пиджаке, производил впечатление человека спокойного, но требовательного. Поздоровавшись с классом, он объявил, что является нашим классным руководителем. Судя по всему, эта информация предназначалась в первую очередь мне — других новеньких в десятом «Б» не было.
Первый урок нового учебного года больше походил не на обычное занятие, а на своеобразную политинформацию. Преподаватель говорил о Сталинской Конституции как о самой передовой в мире, напоминал о правах советских граждан и тут же подчёркивал, что каждое право неотделимо от обязанностей перед социалистическим государством. Несколько раз он возвращался к международной обстановке, вспоминал войну и предупреждал, что империалистические страны во главе с Соединёнными Штатами готовят новые провокации, а потому советская молодёжь должна учиться так же добросовестно, как их отцы сражались на фронте.
Класс слушал молча. Судя по лицам, подобные речи большинство слышало не впервые. Я тоже не особенно вникал. Конституцию тридцать шестого года я знал почти наизусть, а лозунги за последние годы успели надоесть ещё в прежней школе. Вместо этого незаметно присматривался к будущим одноклассникам.
Хмель развалился за последней партой и с отсутствующим видом крутил между пальцами карандаш. Несколько человек старательно конспектировали. Остальные изображали внимательность, время от времени поглядывая на часы.
Первый урок в новой школе прошёл именно так, как и должен был пройти первого сентября тысяча девятьсот пятьдесят первого года — торжественно и правильно. Больше занятий в этот день не предполагалось, но меня ждал Воронов, и я поспешил в пионерскую комнату.
Помещение оказалось просторным, но неуютным. Вдоль стен тянулись застеклённые шкафы с горнами, барабанами и знамёнами дружин, а в углу сиротливо стояло свёрнутое школьное знамя. За столом, заваленным бумагами, сидел Николай и что-то сосредоточенно заполнял.
Я его прекрасно понимал. В Хадыженске у меня была похожая должность, и львиную долю времени приходилось тратить именно на бумажную работу.
— Проходи, Жериков, садись, — Воронов кивнул на стул и подвинул ко мне толстую ведомость. — Пока пиши заявление: «Прошу принять меня на комсомольский учёт в первичную организацию средней школы № 11...» Вот образец.
За десять лет я настолько набил руку, что писал перьевой ручкой ничуть не хуже, чем шариковой. Привыкшие к перу пальцы быстро вывели ровные строчки без единой кляксы.
— Так, теперь взносы... — Николай раскрыл мой комсомольский билет и, привычно щёлкая костяшками деревянных счётов, быстро произвёл расчёт. — Июль, август...
Я выгреб из кармана медную мелочь. Воронов достал из коробочки две крошечные комсомольские марки, привычным движением смочил их, аккуратно наклеил в билет.
В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл мой классный руководитель, преподаватель истории и Конституции СССР, Семён Петрович.
— Занимаетесь партийным строительством, товарищи? — с едва уловимой иронией поинтересовался он.
Мы с Николаем одновременно поднялись со стульев.
— Вольно, вольно, — махнул рукой Семён Петрович и внимательно посмотрел на меня поверх очков. — Жериков, значит? Валентин? Ну что ж, добро пожаловать в десятый «Б». Директор уже рассказал о тебе. Говорит, со стенгазетами работать умеешь?
— Так точно, Семён Петрович, — ответил я. — Выпускал стенгазету, писал статьи и фельетоны.
— Вот и отлично! — оживился историк. — А то у нас с этим беда. Стенгазету выпускать некому — из ребят слова не вытянешь. Значит, так, Жериков: назначаю тебя ответственным редактором школьной стенгазеты «За отличную учёбу». К концу недели жду первый номер. Бумагу завхоз выдаст, два листа ватмана. Краски и тушь возьмёшь у Николая. Задача ясна?
— Так точно, Семён Петрович. Будет сделано.
Бумага — это всё, что мне было нужно. Заполучив дефицитный ватман, тушь и краски, сделать хорошую стенгазету для меня не составляло никакого труда. А уж чем заполнить её для меня не проблема.
Когда Семён Петрович вышел, я повернулся к Воронову:
— Николай, а у вас тут жестко за курение гоняют?
— Не то слово, — помрачнел комсорг. — Директор если кого с папиросой поймает — устроит такую проработку на линейке, что надолго запомнишь. А Хмеля в прошлом году чуть из комсомола не исключили. Курят обычно за дальними туалетами, у самого забора. А тебе зачем?
— Да идея для стенгазеты появилась, — ухмыльнулся я. — Хочу написать сатирический фельетон. Чтобы стенгазета не сводилась к одной успеваемости. Живой материал всегда лучше работает. Юмор — тоже оружие социализма.
На этом мы распрощались. Дел в школе на сегодня больше не осталось.
Дома умопомрачительно пахло корицей и печёными яблоками. Баба Лиза умудрялась творить кулинарные чудеса в любых условиях. Едва завидев меня, она тут же засуетилась.
— Ну, Валя, с первым сентября тебя! Рассказывай скорее, как встретили? Какие мальчики в классе? Учителя строгие? Цветы пригодились?
В глазах бабы Лизы светился неподдельный интерес. Моя учёба, оценки, школьные новости — всё это было её главной заботой и предметом особой гордости. А больше всего на свете она любила ходить на родительские собрания. Для неё это был настоящий выход в свет.
— Встретили нормально, ба, без эксцессов, — я отрезал солидный кусок пирога и с удовольствием зажевал. — Школа действительно сильная. Здание трёхэтажное. Паркеты мастикой натёрты так, что поскользнуться можно. Директор — фронтовик с орденом. Порядок держит железный. Цветы не понадобились.
— А классный у вас кто?
— Семён Петрович, историк. Мужчина интеллигентный. С ходу взял меня в оборот, назначив главным редактором школьной стенгазеты. Говорит, у них там одни математики учатся, двух слов связать не могут.
Бабушка аж просияла от гордости, всплеснув руками.
— Ой, ну надо же! Только пришёл — и уже главный редактор! Вот ведь голова у тебя, Валичка. Весь в дядю. А мальчишки как? Не задирались? Краснодарские-то, небось, гонористые, городские все из себя.
— Пытался тут один поэзию цитировать, — хмыкнул я, вспомнив Борьку Хмеля и его свиту. — Думали, раз я из Хадыженска приехал, то букв не знаю. Но я им быстро объяснил разницу между. Так что конфликт исчерпан.
— И правильно, и молодец, — баба Лиза довольно закивала, придвигая ко мне второй кусок пирога.
Когда в среду утром стенгазету вывесили в коридоре у расписания, возле нее случился настоящий затор. Сначала пацаны читали молча, а потом по коридору покатился здоровый мальчишеский ржач. Борька Хмель прибежал смотреть один из первых. Он долго внимательно читал, потом посмотрел на меня и вдруг хохотнул:
— Ну ты и язва, хадыженский!
Мой авторитет в 10-«Б» начал складываться.
-----------------------------------------------------
* "Смерть пионерки" - Эдуард Багрицкий 1932 год
Валя, Валентина,
Что с тобой теперь?
Белая палата,
Крашеная дверь.
Тоньше паутины
Из-под кожи щек
Тлеет скарлатины
Смертный огонек...
Поделится в соц.сетях
