1941 Другая реальность
Аннотация
Подполковник Алексей Дронов погибает от снайперской пули в сирийской пустыне, и в ту же секунду приходит в себя на мокрой лесной поляне в теле шестнадцатилетнего деревенского паренька. Дата на найденной справке обжигает цифрами: 7 июня 1941 года, Смоленская область. До начала войны пятнадцать дней.
Мирные дни уходят один за другим, как песок сквозь пальцы, а вокруг люди, которые верят репродуктору на столбе, верят, что договор с Германией держится, и даже не подозревают, что через считанные дни их мир рухнет без предупреждения.
Автор: Демьян Копьёв
Цикл: Другая реальность
Мирные дни уходят один за другим, как песок сквозь пальцы, а вокруг люди, которые верят репродуктору на столбе, верят, что договор с Германией держится, и даже не подозревают, что через считанные дни их мир рухнет без предупреждения.
Автор: Демьян Копьёв
Цикл: Другая реальность
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Жара стояла такая, что бронежилет казался раскалённой печью, привязанной к телу. Пот заливал глаза, скатывался по моим вискам и впитывался в подворотник, давно потерявший всякое подобие белизны. Термометр на базе показывал сорок три градуса в тени.
Я снял шлем, вытер лоб рукавом и снова нахлобучил его на голову. Эта привычка стала рефлексом за четырнадцать месяцев командировки.
Подполковник Дронов Алексей Михайлович, сорока двух лет, военный советник при штабе сирийской правительственной бригады, — вот что было написано в моём командировочном предписании. На самом же деле я занимался тем, чем занимались все военные советники в зонах активных боевых действий: планировал операции, координировал огневую поддержку, а временами лично выезжал на передовую, потому что без присмотра местные командиры умудрялись превращать любой толковый план в хаотическое месиво.
Вот и сегодня я был на выезде.
В этот раз колонна из четырёх бронированных «Тигров» и двух сирийских БМП двигалась по разбитой дороге в направлении Эс-Сухне.
Впереди лежал участок, который разведка пометила как условно безопасный.
Рядом со мной на заднем сиденье головной машины сидел Женька Лукьянов, который являлся моим связистом, переводчиком и по совместительству единственным человеком в радиусе пятидесяти километров, с которым можно было поговорить о чём-то кроме войны. Женя читал на планшете какой-то роман, прикрывая экран от солнечного блика ладонью.
— Товарищ подполковник, — произнёс он, не отрываясь от чтения, — А правда, что нас через две недели ротируют?
— Правда, Женя, если, конечно, доживём.
— Вы это так говорите, будто сомневаетесь.
— Я суеверный.
Женя не поверил, хмыкнул в кулак и вернулся к планшету. Я посмотрел в окно, за которым тянулась выжженная земля, редкие кусты какой-то невероятно живучей колючки, далёкие холмы, подёрнутые маревом горячего воздуха. Война здесь чувствовалась даже везде: все населённые пункты вдоль дороги были покинуты, дома зияли пустыми глазницами окон, а на обочинах попадались остовы сгоревшей техники, нашей и чужой.
Наш водитель, ефрейтор Паша Гущин, двадцатитрехлетний парень из Тамбова с круглым добродушным лицом осторожно вёл машину, объезжая выбоины и подозрительные участки грунта. Паша провёл здесь достаточно времени, чтобы различать, какая яма была безопасна, а какая могла оказаться наспех замаскированным фугасом.
— Михалыч, — раздался в наушнике голос майора Сергея Рябова из второй машины, — Впереди по курсу что-то непонятное. Дрон показывает какое-то движение за холмом справа, примерно в восемьсот метрах от вас.
Я поднял бинокль, хотя с такого расстояния увидеть что-либо через пыльное бронестекло было практически невозможно.
— Какое именно движение?
— Похоже на пикап. Вроде сейчас остановился. Да, точно, стоит, вроде никого рядом, но я бы перестраховался.
Я задумался на несколько секунд. Одинокий пикап в пустыне мог означать всё что угодно. Опыт подсказывал, что лучше потерять двадцать минут на объезд, чем рисковать колонной.
— Всем машинам, снижаем скорость, — приказал я, — Рябов, подними дрон повыше, дай мне полную картинку.
Колонна остановилась. Паша заглушил двигатель, и в наступившей тишине я расслышал, как потрескивал раскалённый металл капота. Открыл дверь и вышел на дорогу, тут же разминая затёкшие ноги. Воздух снаружи оказался таким горячим, что, казалось, обжигал лёгкие при каждом вдохе.
Рябов возился с управлением разведывательного беспилотника, который представлял собой маленького квадрокоптера, которого мы все ласково называли «мухой». Через минуту на моём планшете появилась картинка с его камеры. За холмом действительно стоял белый, обшарпанный пикап, Тойота Хайлюкс, любимый транспорт всех ближневосточных боевиков. В его кузове виднелось что-то накрытое брезентом. Людей поблизости я не заметил.
— Чисто вроде, — отрапортовал Рябов по рации, — Может, бросили?
— Может, или, наоборот, ждут, пока мы подъедем поближе. Давайте обойдём слева, увеличиваем дистанцию до километра и посмотрим что к чему. Сирийцам передай, пусть идут замыкающими и держат эту сторону на прицеле.
Я уже собирался сесть обратно в машину, когда Женя, высунувшись из окна с биноклем в руках, вдруг крикнул:
— Движение! Два часа, на гребне!
Я развернулся и успел увидеть вспышку, а затем услышал характерный свист, который запомнив однажды, уже никогда невозможно забыть. Это была противотанковая ракета, кто-то выстрелил с гребня холма, до которого было метров шестьсот.
— К бою! — заорал я во всё горло, одновременно падая на землю.
Ракета прошла над крышей второй машины, чуть не зацепив антенну, и ударила в борт замыкающей сирийской БМП. Раздался взрыв, и в небо взлетел огненный столб, со всех стороне послышались крики.
Время одновременно замедлилось и понеслось вскачь. Я отдавал команды, почти не задумываясь, всё-таки двадцать лет службы вбили тактические решения в мозговую подкорку.
С гребня холма по колонне открыли огонь из нескольких точек. В ход пошёл пулемёт, затем автоматы, а потом снова запустили ракету, которая к счастью ушла мимо, вздыбив фонтан щебня и пыли метрах в десяти от головной машины. Осколки камней барабанной дробью застучали по броне.
— Гущин, заводи, уходим вперёд на двести метров, вон за ту насыпь! — указал я бойцу. Лукьянов, держи связь со штабом, запрашивай авиацию!
Паша рванул Тигр с места так резко, что меня вдавило в сиденье. Пули щёлкали по корпусу машины, броня держала, но звук заставлял инстинктивно вжимать голову в плечи. Женя орал в рацию, вызывая огневую поддержку.
Мы успели проскочить за бетонную насыпь, которая представляла собой остатки какого-то давно разрушенного строения, и заняли позицию. Рябов развернул пулемёт на крыше своей машины и начал методично поливать противника длинными очередями. Сирийцы из уцелевшей БМП тоже открыли ответный огонь, их пушка гулко ухала, взрывая каменистый склон холма.
Я оценивал ситуацию. Засада была грамотной, огонь вёлся с нескольких позиций, перекрывая сектора, но нападавших было немного, на мой взгляд человек пятнадцать-двадцать. Серьёзной бронетехники у них, судя по всему, не имелось, только ПТУР и стрелковое оружие. Если авиация придёт в ближайшие двадцать минут, мы сможем выбраться.
— Михалыч, — голос Рябова в наушнике прозвучал напряжённо, —
Нас обходят с левого фланга. Вижу группу из шести человек, они пытаются зайти нам в тыл.
Я высунулся из-за насыпи и посмотрел в бинокль. Действительно, несколько фигур перебежками двигались по неглубокой промоине, которая шла параллельно дороге метрах в трёхстах слева. Если они дойдут до разбитого строения в двухстах метрах позади нас, то смогут вести огонь по колонне с тыла, и тогда мы окажемся в огневом мешке.
— Гущин, Лукьянов, за мной, Рябов, прикрываешь, остальные удерживают позицию.
Я взял автомат, надёжный АК-74М с подствольником и побежал вдоль насыпи, пригибаясь. Женя и Паша последовали за мной. Мы должны были перехватить обходящую группу до того, как она закрепится на выгодной позиции.
Бежать в бронежилете, шлеме, с полной выкладкой по сорокаградусной жаре — это отдельный вид пытки. Через сто метров я задыхался, через двести начал видеть перед глазами тёмные пятна. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот проломит рёбра. Сорок два года, три ранения, контуженная спина, мой организм настойчиво напоминал, что времена, когда я бегал марш-броски на восемь километров с полной выкладкой, давно прошли.
Мы успели. Заняли позицию за грудой камней как раз в тот момент, когда головной боевик из обходящей группы показался из промоины метрах в семидесяти.
Я выстрелил короткой очередью, фигура противника дёрнулась и упала. Женька открыл огонь немного правее, а Пашка бил одиночными, прикрывая левый фланг.
Я расстрелял магазин, перезарядил и снова выпустил подствольную гранату в сторону нападавших. Бабахнул взрыв, в воздух взметнулось облако пыли, и наступила тишина, а затем, вновь началась стрельба, кто-то из противников уцелел и отползал назад, но продолжал атаковать, не желая сдаваться,
Рябов по рации сообщил, что основная группа противников на начала отходить ещё дальше, видимо, они поняли, что быстрой победы не получится, и решили не дожидаться авиации.
Я привалился спиной к камню и позволил себе несколько секунд отдыха. Адреналин всё ещё гулял по венам с бешеной скоростью, а руки от напряжения мелко подрагивали. Впрочем, это была обычная реакция после боя, я к такому давно привык.
Женька рядом часто дышал, вытирая пыль с лица, а Паша сосредоточенно осматривал окрестности через прицел, готовый к любому развитию событий.
— Все целы? — спросил я.
— Да, — ответил Женя.
Павел молча кивнул.
Именно тогда, в эту секунду кажущейся безопасности, я совершил ошибку. Я встал из-за укрытия, чтобы оценить обстановку, посчитав, что противник отошёл достаточно далеко.
Пуля, выпущенная противником, попала мне точно в шею, в узкий зазор между шлемом и верхним краем бронежилета.
Я не почувствовал боли. Просто вдруг оказался на земле, глядя в невероятно высокое, голубое небо. Женькин крик донёсся откуда-то издалека, словно через толстое стекло. Я попытался поднять руку к шее и обнаружил, что она меня не слушается, зато ощутил, как что-то тёплое и влажное растекалось по ключицам.
Перед глазами начало темнеть. Я подумал о дочери, которой в сентябре должно было исполниться шестнадцать, о том, что не успел купить ей подарок, хотя обещал привезти из командировки что-нибудь особенное. Подумал о бывшей жене, которая была права, когда говорила, что армия меня убьёт.
Последнее, что я увидел, это лицо Жени, перекошенное от крика, и его руки, зажимающие мне рану на шее, а затем надо мной сомкнулась темнота, и я умер.
Смерть оказалась не такой, как я ожидал.
Первое, что осознал, так это пронизывающий, влажный холод, который пробирал до костей, выбивая из тела мелкую дрожь. После сирийского пекла контраст оказался настолько разительным, что я на мгновение растерялся.
В голову тут же пришла мысль, что это какой-то предсмертный бред, агония мозга, лишённого кислорода, но запах мокрой земли, хвои и далёкий, едва уловимый, но отчётливый запах горящего дерева, ударивший нос, опроверг эту теорию. Я сжал пальцы, и ощутил под ладонями густую, мокрую от росы траву.
Медленно открыл глаза, оживая увидеть что-угодно, но не серое, дождливое небо, затянутое облаками. Верхушки сосен покачивались на ветру, роняя капли дождя прямо мне на лицо. Я лежал на поляне, в высокой траве и каждой клеткой тела чувствовал, что я жив. Это казалось абсолютно невозможно, бессмысленно, но…
Потихоньку принял сидячее положение, всё ещё не понимая, что происходит, и сразу почувствовал, как перед глазами заплясали тёмные точки, а к горлу подкатила тошнота.
Голова закружилась так сильно, будто я провёл на центрифуге несколько часов. Тошнота подступила к горлу, и я согнулся пополам, несколько минут просто глубоко вдыхая и выдыхая, борясь с рвотными позывами. Когда перед глазами перестало вращаться, осмотрел себя.
Когда тошнота немного отступила, я осмотрел себя и похолодел. Первым бросились в глаза руки, которые оказались не моими.
Они были тонкими, с узкими запястьями и грязными обломанными ногтями, с россыпью царапин и мелких ссадин, какие бывают у деревенских пацанов, проводящих всё лето в лесу.
Я поднял ладони ближе к лицу и долго смотрел на них, пытаясь понять, что происходит. Мои настоящие руки были широкими, жилистыми, с характерными мозолями от автоматного цевья и шрамом на левой кисти, осколочным, чеченским, 2003 года.
Я ощупал лицо и шокировано выдохнул. Оно было гладким, с мягкий подбородок, на котором едва пробивался пушок, нос оказался небольшим, чуть вздёрнутым. Волосы длинные по меркам армии, почти до ушей, спутанные и мокрые от росы. Шея тонкая, без той раны, которая минуту или вечность назад, выпустила из меня жизнь вместе с кровью.
Я медленно провёл пальцами по горлу, тщательно ощупывая то место, куда попала пуля, надеясь найти хотя бы шрам, но кожа оказалась целой и гладкой, без единого следа пулевого ранения. Пульс под пальцами бился ровно и сильно. Я насчитал примерно семьдесят ударов в минуту.
Ещё раз осмотрел себя.
Я был дет в серую холщовую рубаху навыпуск, подпоясанную верёвкой и в штаны из грубой ткани, заправленные в кирзовые сапоги на два размера больше, чем нужно. Поверх рубахи был наброшен пиджак из домотканой материи, перелатанный на локтях. Так одевались деревенские подростки, причём не из нашей эпохи.
Я сидел на мокрой траве посреди лесной поляны и пытался выстроить хоть какую-то логическую цепочку из того, что со мной произошло. Мозг работал удивительно ясно для человека, который недавно умер.
Моя память сохранилась полностью, в этом я был уверен, так как помнил каждый день своей сорокадвухлетней жизни, помнил училище, первую командировку в Чечню зимой девяносто девятого, развод, дочь, сирийскую жару и пулю, которая прервала разделила мою жизнь на до и после.
Варианты объяснения я перебирал методично, как привык перебирать варианты тактических решений на штабных учениях. Первый: я в коме, и всё происходящее галлюцинация умирающего мозга.
Возможно, даже вероятно, но галлюцинация не объясняла, откуда взялась такая детальная тактильность. Мозг умирает за четыре-шесть минут без кислорода, и предсмертные видения, насколько мне было известно из медицинской литературы, обычно сводятся к свету в тоннеле, картинам из прошлого и чувству покоя. Холодная поляна в сосновом лесу и чужое тело подростка в эту категорию вписывались плохо.
Второй вариант: я сошёл с ума, тоже возможно. Боевое расстройство психики, посттравматический синдром, диссоциативное состояние. Я знал достаточно ребят, которых война сломала подобным образом, но сумасшедшие обычно не осознают своё безумие с такой клинической ясностью. Я отчётливо понимал, что ситуация ненормальна, и это понимание как раз свидетельствовало о том, что с рассудком у меня всё в порядке.
Третий вариант я отбросил бы ещё вчера как полную чушь, ведь ещё вчера я был прагматичным военным, атеистом с двадцатилетним стажем, человеком, который верил в баллистические таблицы, тактические расчёты и интуицию, выкованную опытом. Мистика, паранормальные явления и переселение душ, всё это проходило по категории бабушкины сказки, и обсуждать подобные темы я считал ниже достоинства офицера.
Однако, вчера я и не умирал, а сегодня, если это можно было назвать сегодня, я сидел в чужом теле посреди незнакомого леса, и все мои прагматичные убеждения испарились с той же скоростью, с которой кровь вытекала из моей шеи в сирийской пустыне.
Поднялся на ноги. Тело оказалось лёгким, гибким и пружинистым. Я не почувствовал ни болей в пояснице, ни стреляющего защемления в левом колене, ни тяжести в плечах, ставшей моим постоянным спутником после третьего ранения.
Я ощущал себя так, будто скинул тяжёлый рюкзак, который нёс много лет, забыв, каково это ходить без груза.
Осмотрел поляну внимательнее. Лес был смешанный: сосны, ели, берёзы, короче, типичный лес для средней полосы России. Под ногами стелился мох, черничник и папоротник. Трава оказалась высокая, нескошенная, на стеблях серебрились капли росы. Утро, скорее всего раннее, солнце ещё не поднялось над верхушками деревьев, хотя небо на востоке, уже начинало светлеть.
На краю поляны я заметил тропинку, уходящую в лес. Рядом с тропинкой, прислонённая к стволу берёзы, лежал холщовый мешок, перевязанный бечёвкой.
Я подошёл и развязал его. Внутри обнаружился кусок серого хлеба, завёрнутый в тряпицу, головка чеснока, спички в жестяной коробочке, складной нож с деревянной ручкой и бумага.
Бумага была сложена вчетверо. Я развернул её и прочитал. Это оказался документ, написанный от руки, чернилами, на бланке с печатью. Справка, выданная сельским советом деревни Залесье Бельского района Смоленской области РСФСР на имя Мишина Алексея Петровича, 1925 года рождения.
В справке удостоверялось, что вышеназванный гражданин проживает по указанному адресу и является учащимся седьмого класса Залесской неполной средней школы. Дата выдачи — 7 мая 1941 года. Судя по виду, справка была новой, совсем недавно выданной.
Я перечитал справку три раза, затем сел на землю, прислонившись спиной к берёзе, и несколько минут просто смотрел на облака, которые медленно ползли по серому небу.
Шутка ли, я оказался в 1941 году, в Смоленской области Бельского района.
Странно, но паники я не почувствовал, наоборот, ощутил спокойную, гулкую пустоту, которая обычно наступает после того, как ситуация переходит все границы абсурда и мозг просто отказывается реагировать эмоционально, переключаясь в режим холодного анализа. Я знал это состояние не понаслышке. Оно приходило ко мне в самые тяжёлые моменты боя, когда эмоции становились роскошью, которую нельзя было себе позволить.
Итак, что мы имеем?
Я — подполковник Алексей Дронов, сорока двух лет, погибший от снайперской пули в Сирии, каким-то образом оказался в теле шестнадцатилетнего подростка Алексея Мишина из деревни Залесье Смоленской области. Совпадение имён я отметил автоматически. Хорошо, не придётся путаться.
Огляделся вокруг. С годом всё понятно, а вот какой сейчас месяц? Судя по состоянию растительности вокруг, май или начало июня.
— Смоленская область, — пробормотал себе под нос и выругался.
Я почувствовал, как мышцы на спине непроизвольно сжались, и по коже пробежал холодок. Каждый русский офицер, получивший образование в военной академии, знал, чем стал Смоленск летом сорок первого года.
Смоленское сражение — это два месяца непрерывных боёв, с июля по сентябрь, первая по-настоящему серьёзная попытка остановить немецкое наступление на Москву, в результате которого Смоленск был превращён в руины, насчитывались сотни тысяч погибших с обеих сторон. Немцы пошли дальше, а деревни и сёла Смоленщины, через которые прокатился огненный вал фронта и оказались под оккупацией, которая длилась более двух лет.
Бельский район, это западная часть Смоленской области. Если я правильно помнил географию, немцы выйдут к этим местам в первых числах июля, может быть, чуть позже. В запасе оставалось от трёх до пяти недель, при условии, что война начнётся 22 июня, как в известной мне истории.
Мысль о том, что реальность может быть другой, пришла следом. Я ведь понятия не имел, куда попал на самом деле. Само переселение сознания в чужое тело уже выходило за рамки физических законов, известных мне из школьного курса и армейской академии.
Если возможно невозможное, то, где гарантии, что история здесь течёт по знакомому руслу? Вдруг я попал не просто в прошлое, в совершенно другую реальность?
Впрочем, рассуждать об этом, сидя на мокрой траве с куском хлеба в котомке, было бессмысленно. Мне нужна была информация, а значит, необходимо было добраться до людей, до любого населённого пункта, где можно узнать точную дату и понять, что происходит в стране и в Мире.
Я встал, закинул котомку на плечо и пошёл по тропинке. Тело двигалось легко, шаг за шагом я привыкал к новым пропорциям, к тому, как работают эти молодые мышцы, пружинят колени, и ровно дышат лёгкие. Кирзовые сапоги были мне несколько великоваты, но с плотно обтянутыми портянками сидели более-менее устойчиво.
Я шёл и думал, это единственное, что я умел хорошо делать в ситуациях, когда контроль был утрачен.
Двадцать лет армейской службы научили меня двум вещам: сохранять ясную голову, когда вокруг царит хаос, и действовать исходя из имеющихся ресурсов, какими бы скудными они ни были.
Я шел, стараясь анализировать ситуацию. У меня было тело шестнадцатилетнего подростка, худого и невысокого, судя по тому, как болтался на мне пиджак. В котомке лежал кусок хлеба, нож, спички и справка, которая удостоверяла личность, только вот она никак не могла мне помочь при встрече с теми людьми, которые хорошо знали Алексея Мишина.
Тропинка вывела меня к ручью, чему я очень обрадовался, потому что в горле пересохло, как в Сирийской пустыне. Вода оказалась холодной, чистой, с лёгким привкусом торфа. Я напился, умыл лицо и впервые увидел своё отражение.
Из воды на меня смотрел худощавый подросток со скуластым лицом, серыми глазами и русыми волосами, спадающими на лоб. Обычное деревенское лицо, что встречаются на старых фотографиях в семейных альбомах, лицо поколения, на долю которого выпало самое страшное испытание в истории страны.
Я долго смотрел на это отражение, пытаясь найти в нём что-то от себя прежнего, от сорокадвухлетнего подполковника с жёстким взглядом и сединой на висках, и разумеется, ничего не нашёл.
Мои нынешние глаза были мальчишескими, ясными, без той тусклой усталости, которая появляется после первого боя и больше никогда не уходит.
— Здравствуй, Алексей Мишин, — пробормотал я, глядя на своё отражение, — Прости, что занял твоё место. Я постараюсь прожить твою жизнь достойно… Ну, или свою новую жизнь. Я пока не разобрался, как это правильно назвать.
Тропинка за ручьём стала шире, превратилась в просёлочную дорогу с глубокими колеями, оставленными телегами. По обочинам росла крапива и лопухи, где-то далеко пропел петух, и этот простой, мирный звук резанул сердце с такой силой, что я остановился и несколько секунд стоял, закрыв глаза, просто слушая.
Петух. Деревня. Лес. Утро. 1941 год. Ещё мир. Ещё тишина. Я постарался не думать о том, что через несколько недель или дней, в зависимости от сегодняшней даты, эту тишину разорвёт грохот артиллерии, а через эти леса и поля хлынут танковые колонны вермахта.
Я знал, что произойдёт со Смоленщиной летом сорок первого. Знал из учебников, из лекций в академии, из мемуаров, которые читал в свободное время, которого у военного никогда не бывает достаточно.
Я помнил из истории, что группа армий «Центр», самая мощная группировка немецких войск, пройдёт через западные области России стальным клином, нацеленным на Москву.
Вторая и третья танковые группы Гудериана и Гота будут двигаться по сходящимся направлениям, замыкая гигантские котлы, в которых погибнут и попадут в плен сотни тысяч красноармейцев. К середине июля немцы выйдут к Смоленску.
Город будет окружён и сожжён. Бои продлятся до середины сентября, и именно здесь, на смоленской земле, блицкриг впервые споткнётся, впервые немецкая военная машина потеряет темп.
Я глубоко вдохнул, стараясь справиться с накатившей тяжестью, прокручивая в голове мысли. Два года оккупации, угон на работу в Германию, расстрелы, карательные экспедиции против партизан, в ходе которых сжигались целые деревни вместе с жителями. Смоленщина потеряла за войну значительную часть населения.
В справке, которую я нашёл, говорилось, что Алексей Мишин проживал в деревне Залесье. Я попытался вспомнить, слышал ли когда-нибудь это название.
Увы, в памяти ничего не всплывало. Деревень в Смоленской области было сотни.
Дорога вывела меня к опушке леса, и я увидел деревню. Она раскинулась в неширокой долине, по обе стороны небольшой речки, насчитывая примерно домов тридцать пять — сорок, которые вытянулись вдоль единственной улицы.
Это оказалась типичная русская деревня с бревенчатыми избами и огородами. На пригорке я заметил колодец-журавль, да потемневшее от времени здание правления с красным флагом на деревянном шесте и облупившейся вывеской: «Колхоз имени Кирова».
Рядом с правлением располагался длинный амбар и скотный двор, за которым виднелась кузница с чёрной трубой, пускавшей в серое небо ленивый дымок. У околицы, на выгоне, рядом с молодым клевером, паслись две коровы и несколько коз, которых караулил мальчишка лет тринадцати-четырнадцати, сидевший на пне и строгавший палку.
Он увидел меня первым. Вскочил, прищурился и вдруг широко улыбнулся.
— Лёшка! Лёшка Мишин! Ты куда пропал? Тебя мамка со вчера ищет, вся деревня на уши встала!
Я остановился на расстоянии нескольких шагов. Мальчишка был рыжим, конопатым, в латаной рубахе не по размеру и босиком, несмотря на прохладное утро.
Он смотрел на меня с таким простодушным радостным любопытством, что я невольно ощутил укол совести: этот ребёнок приветствовал знакомого друга, а вместо друга перед ним стоял чужой взрослый мужчина в оболочке подростка.
— Здравствуй, — произнёс я и сразу отметил свой голос: мальчишеский, ломающийся, с характерной хрипотцой переходного возраста, голос, которым невозможно отдать команду роте и которого не послушается ни один солдат. Впрочем, солдат вокруг пока не наблюдалось.
— Ты чего такой бледный? — мальчишка подошёл ближе, разглядывая меня, — И глаза какие-то… Лёшка, ты чего? Заболел?
— Упал, — сказал я первое, что пришло в голову, — Головой ударился. Плохо помню, что было.
Это была стратегия, выбранная мгновенно, как выбираешь позицию для стрельбы, инстинктивно, опираясь на рельеф местности. Потеря памяти давала мне свободу манёвра: я мог задавать вопросы, не зная ответов, мог ошибаться в деталях быта, мог путать имена и лица. Для деревенского подростка, который ударился головой, всё это было бы естественно.
— Ого, — мальчишка посерьёзнел, — Надо дядьке Кузьмичу показаться. Он хоть и ветеринар, но в головах тоже маленько разбирается. У Федьки Косого в прошлом году тоже голова болела после того, как его жеребец копытом задел, так Кузьмич ему настойку какую-то давал, и всё прошло.
— Как тебя зовут? — спросил я осторожно.
Мальчишка округлил глаза.
— Лёшк, ты серьёзно? Это же я, Васька! Васька Столяров! Мы же с тобой вчера утром на рыбалку собирались на Вазузу, а ты ушёл в лес и пропал! Мамка твоя к нам прибегала, к председателю ходила, мужики тебя до темноты по лесу искали!
— Прости, Вась, — я постарался улыбнуться, — Правда, плохо помню, голова сильно болит.
Васька схватил меня за рукав и потащил в деревню. Я шёл рядом, осматриваясь и впитывая каждую деталь. Избы стояли добротные: пятистенки, рубленные ещё до революции, но ухоженные, брёвна подконопачены, завалинки засыпаны свежей землёй, палисадники обнесены жердяными заборчиками.
У крайнего дома старуха в тёмном платке сидела на лавочке и пряла шерсть на веретене. Она проводила нас долгим, внимательным взглядом выцветших голубых глаз.
Дальше по улице баба тащила на коромысле два полных ведра от колодца, расплёскивая воду по утоптанной тропинке. Стайка кур деловито расхаживала у крыльца соседней избы, рыжий кочет с переливчатым оперением и кроваво-красным гребнем стоял на верхней ступеньке, озирая свои владения с видом полководца.
Между домами сновали ребятишки — мелкие, чумазые, босоногие, в одинаковых серых рубахах. Двое мальцов волокли куда-то тяжёлое ведро, третий гнал прутиком упирающегося гуся. Где-то за амбаром лаяла собака, стучал топор, видимо, кто-то колол дрова.
Воздух пах навозом, свежим хлебом и яблоневым цветом, деревья в садах стояли ещё в бело-розовой пене, хотя лепестки уже осыпались на землю, покрывая её нежным пологом.
Эта деревня существовала вне моего времени. Здесь было электричество, я заметил столбы с проводами, тянувшимися вдоль улицы к правлению и клубу, но лампочки горели, судя по всему, через раз, и керосиновые лампы по-прежнему стояли на подоконниках большинства домов.
Водопровода и канализации не существовало. Средства передвижения: пара телег у правления, запряжённых лохматыми, коротконогими лошадками, да грузовик-полуторка с залатанным бортом, стоявший у кузницы на приколе, из-под которого торчали чьи-то ноги в замасленных ботинках.
Двадцать первый век, из которого я пришёл, казался отсюда такой же фантастикой, какой для моих современников казались бы межзвёздные перелёты.
Я обратил внимание на репродуктор: чёрную тарелку радиоточки, прикреплённый к столбу у правления. Он молчал, видимо, до начала трансляции было ещё рано. Радио, единственная ниточка, связывающая эту деревню с большим миром, со страной, с Москвой. Через эту чёрную тарелку двенадцатого часа дня двадцать второго июня зазвучит голос Молотова, и мир этих людей расколется пополам.
— Тёть Кать! — заорал Васька, когда мы подошли к одному из домов, стоявшему чуть на отшибе, ближе к лесу. — Тёть Кать, я Лёшку нашёл! Живой!
Дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала женщина. Ей было, наверное, лет тридцать пять — сорок, хотя выглядела она старше: худая, жилистая, с тёмными кругами под глазами, в застиранном ситцевом платье и сером платке, из-под которого выбивались русые волосы.
Лицо женщины при виде меня на мгновение окаменело, а затем наполнилось такой смесью облегчения и гнева, какую я видел только у матерей.
— Алёшенька! — воскликнула она, и сбежав с крыльца, обхватила меня руками, прижимая к себе.
Мать Алексея Мишина пахла хлебом, дымом и чем-то травяным, похожим на чабрец с душицей, которые в деревнях сушили пучками и развешивали под потолком. Я сразу заметил, что руки у женщины оказались натруженными, жёсткими, с огрубевшей кожей на ладонях. Это были руки женщины, которая тянула хозяйство одна, без мужика.
— Где ты был? — она отстранилась, держа меня за плечи, и заглянула в глаза, — Я всю ночь не спала, Степаныч с мужиками тебя по всему лесу искал до темноты! Ты о чём думал, когда убежал? Я чуть с ума не сошла!
Я смотрел в лицо женщины и чувствовал, как в горле нарастает ком. Моя собственная мать умерла в две тысячи двенадцатом году от сердечного приступа, и я не успел приехать на её похороны, потому что находился на учениях в Забайкалье.
Стоять сейчас перед чужой женщиной и принимать её материнскую заботу, предназначенную другому мальчишке, было мучительно неправильно.
— Мам, — сказал я, и голос дрогнул. — Прости, я упал в лесу и ударился головой, плохо помню, что было.
Она побледнела, провела ладонью по моему лбу, ощупала затылок.
— Шишка-то какая! — воскликнула она, нащупав что-то на моей голове, — Господи, ребёнок, да что ж ты… Идём в дом, идём, ляг, я тряпку мокрую положу.
Она увела меня в избу, и я переступил порог дома, который должен был стать моим. Внутри оказалось полутемно и тепло от русской печи, которая занимала добрую четверть горницы.
Поделится в соц.сетях
