Офицер экспедиционного корпуса - 2
Аннотация
Марсель 1917 года — город, в котором выжить не так-то просто. Идет Первая мировая война, кругом шпиономания, всеобщий дефицит. А вдобавок ко всему — по следу идут наемные убийцы, полиция и контрразведка... Но и князь Николай Владимирович Гагарин не совсем обычный человек. И он сделает все, чтобы справиться, потому что только он один знает будущее, а значит, может его изменить...
Автор: Игорь Шенгальц
Цикл: Офицер экспедиционного корпуса
Предыдущая книга этой серии:
Офицер экспедиционного корпуса
Автор: Игорь Шенгальц
Цикл: Офицер экспедиционного корпуса
Предыдущая книга этой серии:
Офицер экспедиционного корпуса
Ознакомительный фрагмент
Глава 1
Пенитенциарная система во Франции в конце 1917 года оставляла желать лучшего. Проще сказать — она была ужасна!
Все переплеталось в один клубок: изжившие себя структуры, колониальная система и экстренные меры военного времени. Законы не поспевали за событиями, власти как обычно реагировали на новшества вяло, предпочитая действовать по-старинке. Но это была ошибка, мир уже бесповоротно изменился, а система осталась практически той же, что и в начале века.
Из-за войны большинство тюрем оказались забиты под завязку, а ресурсы, выделяемые правительством на содержание заключенных, были весьма ограничены. Сказать проще — те бедолаги, кому не посчастливилось угодить за высокие каменные стены, попросту голодали.
Все осложнялось еще и тем, что, помимо привычных уголовников, в тюрьмы попадали и лица, арестованные по подозрению в шпионаже, и дезертиры, коих сильно прибавилось в последние месяцы, и просто разного рода эмигрантский сброд.
Когда из камеры унесли покалеченных корсиканцев, а я немного пришел в себя, Мамаду рассказал, что мы находимся в печально известной марсельской тюрьме Сен-Пьер на бульваре Онора, в которую пихали всех, кого не могли вместить камеры городских комиссариатов. Свою известность и даже славу тюрьма заслужила тем, что перед ее воротами регулярно проводились публичные казни. Гильотину оттуда не убирали никогда — она была символом этого мрачного места.
Меня просто закинули внутрь камеры, пока я был без сознания, как набитый мешок с песком. Никакому доктору разумеется не показали, а бросили в общее отделение до выяснения личности. А если сдохну прежде — плевать. Корсиканцы же, к моему несчастью, уже сидели в камере, их схватили за какую-то мелочь, скорее всего по ошибке.
Самого же Мамаду Файе задержали за буйное поведение днем ранее. После того случая, когда он потерял работу, с горя напился до такой степени, что разделся догола, бегал по городу и изображал дух одного из своих предков. Сенегалец говорил об этом, искренне недоумевая. Никого не убил, не ограбил и даже не избил. За что забрали, он не понимал…
Сейчас он был одет в рубашку и штаны — явно меньшего размера, да грубые старые башмаки — полицейские не желали лицезреть чресла черного человека и нарядили его в то, что оказалось под рукой. Но Мамаду не унывал, он вообще был человеком жизнерадостным и открытым.
А потом один из корсиканцев удивленно вгляделся в мое лицо, что-то прошептал своим и началось… на меня навалились, пытаясь убить. Не вышло.
Дальнейшее я уже знал, и мог только еще раз от всей души поблагодарить Мамаду, спасшего мне жизнь.
Кажется, в этот раз мне просто не повезло столкнуться с теми, у кого был на меня заказ. Не получилось один раз, вот они и попытались исправить свою ошибку при первой же возможности. Так что встреча наша была случайна, но минимум один из врагов уцелел, а значит о моем нахождении скоро станет известно и остальным.
Место, где мы оказались, называлось камерой предварительного заключения, в которой бедолаги коротали время до суда. Тесное помещение было настолько плотно забито самым разным народом, что и вздохнуть можно было с трудом. Камеры, рассчитанные на двадцать человек, вмещали все пятьдесят, а то и семьдесят. Многоярусные заполненные нары громоздились с двух сторон на них спали «счастливчики» по четыре человека на сдвоенных кроватях. Кому повезло меньше — ютились внизу, прямо на каменном полу, по которому ночами бегали крысы, так и норовившие вцепиться в глотку.
Вот только капрал Файе ошибся — мы находились в тюрьме, но ничего еще не было определено. Настоящая тюрьма будет потом, после того, как суд вынесет приговор, но до этого еще требовалось дожить…
Часа через два за мной пришли.
Сразу четверо тюремных надзирателей, одетых в темно-синие однобортные мундиры строгого военного образца с высокими воротничками и фуражки с жесткими козырьками, явились по мою душу. На кожаных ремнях с пряжками висели дубинки. Почти все — молодые, но это из-за дефицита кадров. Опять война играла свою роль, многие опытные работники давно были призваны в армию.
— На выход, сволочь! — рыкнул первый из них — массивный как боров сержант с красным лицом и мелкими злыми глазками.
Я тяжело поднялся на ноги, не желая получить лишнего.
— Держись, тубаб! — напутствовал меня сенегалец, осклабившись в сторону тюремщиков. — Хорошие люди обязательно победят плохих людей! А потом съедят их сердца!
Остальные постояльцы камеры делали вид, что их тут нет.
Мне все же досталось несколько ударов — и по спине, и по бокам. Били без особого энтузиазма, просто в целях профилактики. Благо, по голова не прилетело, и на том спасибо.
Пока мы шли по узким коридорам, пахнущим плесенью и смрадом, я, наверное, мог бы сбежать. Руки мои были свободны от пут, разум не затуманен, я ощущал в себе и силу, и энергию, но… вырваться из рук конвоиров — не значило оказаться на свободе.
Из этого места так просто не выбраться. Там дальше другие охранники, стены, ворота. Выйти отсюда можно либо вперед ногами, либо с разрешения коменданта или судьи, иного варианта не имелось. Помирать я пока не собирался, выпускать меня наружу никто не собирался, поэтому пришлось временно смириться и делать, что говорят.
— Шустрее ноги передвигай, падаль! — красномордый сержант намеренно ткнул меня дубинкой в бок, отчего я едва не взвыл. Сволочь, я тебе припомню!
Мы давно выбрались из тюремного блока и попали в административную часть. Вскоре добрались до нужного места — достаточно просторной комнаты, в которую меня и затолкнули. Красномордый надзиратель зашел следом, остальные остались за дверьми.
За небольшим прямоугольным столом нас ждал невысокий человек с невыразительным лицом. Но мне сразу бросился в глаза его нос — это был чемпион среди носов, поразительно напоминавший клюв хищной птицы.
В углу за вторым столиком еще меньших размеров сидел секретарь — худощавый молодой человек с бегающим взглядом.
— Заключенный по вашему приказу доставлен, господин судья! — рявкнул сержант, попытавшись вытянуться во фрунт. Видно было, что носатого он боялся и уважал.
— Встаньте у двери, надзиратель! — небрежно отмахнулся тот рукой, а потом вперил в меня острый взор и предложил, указав на свободный стул: — Садитесь, месье!
Я последовал приглашению и уселся на жесткое сиденье.
— Моя фамилия Маршан, я — следственный судья города Марселя, — представился носатый усталым голосом, одновременно перебирая бумаги на столе. — А вы кто такой? Имя?
Называть ему свое настоящее имя я конечно не собирался, судья же время от времени поглядывал на меня с интересом энтомолога, нашедшего очередной любопытный экземпляр для своей коллекции.
— Жан Ганьер, моряк, — сообщил я, прекрасно понимая, что моя легенда и ломаного гроша не стоит. Любая проверка подтвердит, что я безбожно вру. Ни документов, ни прочих доказательств у меня не имелось, а носатый судья вовсе не выглядел дураком. — И я ни в чем не виноват!
Маршан недоуменно взглянул на меня. Я ответно вперился в него глазами, пытаясь изобразить страх и недоумение. Честного человека скрутили и бросили в кутузку — произвол!
— Я бы принял ваши слова на веру, — негромко сказал судья, — но к несчастью для вас не имею подобной привычки.
Маршан открыл папку и вытащил стопку листов, долго в них копался, потом очевидно нашел искомое и вперился тяжелым взглядом в одну из бумаг.
— В чем вас обвиняют? — наконец спросил он, не отрывая взгляда от бумажки.
— Понятия не имею, господин судья. Попал под машину, забрали до выяснения. Как очнулся, буянил!
Судья нервно перелистнул еще несколько страниц.
— Так в чем его обвиняют? — спросил он секретаря.
— Я не знаю, господин судья, — развел тот руками. — Больно личность подозрительная!
— Где обвинение? Почему в деле нет обвинения? Подозрительная личность — это не обвинение! — он не кричал, но от интонаций его голоса и надзиратель, и секретарь буквально съежились, словно уменьшившись в размерах. Маршан между тем продолжал задавать вопросы: — Почему тут нет представителей полиции? За что его забрали?
Надзиратель тихо ответил:
— Я не знаю, господин судья! — и тут же добавил: — Говорю же — буянил! Этот человек жестоко избил своих сокамерников.
— Кто такие? — рыкнул судья. — Какие сокамерники?
— Трое в тюремной больнице. Корсиканцы — люди Лучиани!
«Всего лишь в больнице?», удивился я. Двое из напавших на меня точно мертвы. Одного прикончил я сам, другому сломал шею сенегалец. Или они все же выжили? Я был в таком состоянии, что мог и ошибиться. Либо же сержант прикрывает перед судьей собственную некомпетентность, ведь за трупы его по голове тоже не погладят.
— Опять корсиканцы? — заорал Маршан и саданул кулаком по столу. — Дерьмо! Ненавижу корсиканцев! — и тут же повернулся ко мне: — За что вы их избили?
— Я не знаю, как очнулся — на меня сразу напали трое, начали душить. Простите, господин судья, я лишь защищался.
Судья грозно посмотрел на секретаря и надзирателя и отрывисто приказал:
— Гоните его взашей! Я не усматриваю в его действиях никакой вины.
— На каторге нужны рабочие руки… — начал было красномордый, но судья его перебил.
— Так может вас туда и отправить, а, сержант? Что скажете?
Судя по тому, как лицо сержанта из красного превратилось в багровое, это была не пустая угроза.
— А что делать с черной обезьяной? — заискивающим голосом спросил он, быстро переведя тему. Речь очевидно пошла о капрале Файе.
Маршан поморщился, выпил несколько больших глотков воды из стакана и уточнил:
— А в чем вина черномазого? За что его взяли?
— Бегал голым по улицам, орал что-то на своем тарабарском языке, и еще он помог этому человеку избить корсиканцев!
— Не хочу больше ничего слышать про ублюдочных корсиканцев! — взревел судья, а потом ткнул в меня пальцем: — Гоните этого и его черномазого прочь, камеры и так переполнены. Хватит тратить понапрасну мое время! Как фамилия негра, где дело?
— Мамаду Файе, господин судья! Секундочку! — секретарь бросился к его столу и быстро отыскал нужную папку.
Маршан пролистал, почти не вчитываясь в текст, потом взял печать с длиной деревянной ручкой и с размаху поставил два штампа.
— Свободны. И чтобы больше не приводили ко мне всякий сброд!
— Охрана! — громко выкрикнул красномордый.
Через несколько мгновений дверь отворилась, и появились все те же надзиратели. Я поморщился. Наверняка на обратном пути я вновь получу пару ударов, и не факт, что на этот раз они окажутся столь же безобидными.
От Маршана не укрылась моя реакция, и он строго произнес:
— Отведите задержанного в камеру и передайте бумаги коменданту тюрьмы. Чтобы через час оба негодяя уже покинули это заведение! У нас тут не богадельня! Да, и чтобы ни один волос не упал с его головы — вы понимаете, о чем я говорю?
Красномордый преданно уставился ему в переносицу:
— Совершенно понимаю, господин следственный судья!
— Выполняйте!..
На этот раз меня не тронули и доставили до места в целости и сохранности. Я мог лишь представить, каких усилий это стоило надзирателям. Особенно красномордому сержанту — тот аж исходил желчью, но сделать ничего не мог — нарушить прямой приказ такого человека, как Маршан, значило полностью угробить свою карьеру и гарантированно лишиться доходного места.
Следственный судья лихо разгреб все это дерьмо — чувствовался огромный опыт. За свою же участь я не слишком волновался. Через час я окажусь на свободе. Главное — дожить до этого волнительного момента. И я намеревался приложить для этого все возможные усилия.
Мамаду встретил мое возвращение широкой улыбкой:
— Ты сожрал их сердца, тубаб?
— И выгрыз печень, — улыбнулся я в ответ.
Сенегалец расхохотался.
— Я сразу понял, что ты — сильный человек! Когда мы выберемся отсюда, готов пойти под твое командование.
Мне понравилось, что он сказал: «когда», а не «если». Сенегалец еще мало меня знал, но уже полностью доверял — подходящая кандидатура для нового члена группы, которую я намеревался собрать.
— Ты принят!
— А мне дадут резать глотки белым людям? — дико завращал зрачками Мамаду.
— По мере необходимости, — кивнул я, принимая его игру.
— А немцам? Ненавижу немцев!
— Им в первую очередь.
— Гип-гип, ура! — возрадовался сенегалец, а потом внезапно подмигнул мне, показывая, что все это лишь шутка.
Но вот остальные заключенные, слышавшие наш диалог, в страхе прижались к стенам. Замученные, обессиленные, изголодавшиеся, они боялись всего — даже собственной тени. Я видел их изможденные лица, глаза, полные отчаяния, но ничем не мог помочь этим людям. Что их ждет? Кого-то каторга, других — гильотина, третьих — каменная тюрьма. И я даже не знал, чья судьба предпочтительнее. Что выбрать: мгновенную смерть или тяжелую работу по шестнадцать часов в день, которая выпьет все соки из твоего организма и в итоге убьет тебя вернее, чем укус египетской кобры — самой смертоносной змеи, которую в свое время выбрала сама Клеопатра, чтобы уйти из жизни без мучений.
— Гип-гип, ура! Гип-гип, ура! — продолжал между тем скакать по камере Мамаду, скаля зубы и напрягая могучие мышцы. — Мы всех убьем! Никого не оставим!
Пусть веселится или хотя бы делает вид — не жалко.
Меня же терзали сомнения.
Я сыграл, как мог, и сам Станиславский аплодировал бы мне стоя, признавая несомненный актерский талант, но достаточно ли этого для того, чтобы чувствовать победу?..
Через некоторое время нас вместе с Мамаду перевели в другую камеру — крохотную, зато пустую. Вдобавок один из надзирателей принес еды и воды — роскошь, недоступная многим заключенным.
Сенегалец принял подношения милостиво и принялся неторопливо поглощать свою порцию с королевским видом. Я уже приметил эту его особенность — слегка переигрывать. Мамаду слишком давно служил в армии и прекрасно разбирался во всех современных реалиях, но роль дикаря казалась ему забавной.
— Ты влип в историю, тубаб? — спросил он, насытившись.
— Как обычно, — не стал скрывать я.
— Но теперь с тобой я! — сообщил капрал.
— Прости, что втянул. Это может быть весьма опасно…
Сенегалец расхохотался, ему было весело.
— Смерти нет, брат! Ведь когда она придет, ты этого не узнаешь.
Я мог бы с ним поспорить на эту важную для меня тему, но не стал этого делать. Ведь я — исключение из правил, а может лишь один из многих, кому удалось обрести вторую жизнь после того, как прервалась первая. Но будет ли эта новая жизнь финальной, ответить я не мог, как не понимал и принципы произошедшего. Ведь априори невозможно поверить, что каждый из нас после смерти попадает в чужое тело. Если бы это было так, об этом бы знали. Подобного рода тайну нельзя скрывать вечно…
Минуты тянулись медленно. Корсиканцы уже наверняка узнали о моем присутствии в тюрьме и обязательно подошлют своего человека, чтобы повторить попытку. Моя задача — покинуть сие дружелюбное заведение прежде, чем это произойдет.
Но гарантировать обратное я не мог.
Поэтому, когда за дверью послышались чьи-то шаги, а потом скрипнул тугой замок, я приготовился к драке. Судя по напрягшемуся как пружина телу сенегальца, он тоже готов был дать бой.
В камеру ввалился сержант — я впервые был рад лицезреть его красномордую физиономию. Он оглядел нас и коротко бросил:
— На выход!
Двое надзирателей протянули вперед наручники, намереваясь нацепить их на наши запястья. По виду Мамаду я понял, что сейчас начнутся проблемы и быстро покачал головой, давая знак успокоиться.
Браслеты защелкнулись на запястьях. Надеюсь, я не ошибся, и сейчас мы окажемся на свободе, а не в пыточном подвале.
Вновь потянулись тюремные коридоры, казавшиеся бесконечными.
Не хотел бы я работать в подобном заведении, где сами стены, потолки, атмосфера давят на тебя, вгоняя во мрак и безнадежность. Я даже на мгновение посочувствовал красномордому и его коллегам — им приходится проводить тут большую часть своей жизни.
Главное, повезло, что не всплыло мое настоящее имя. Князя Гагарина, наверняка разыскиваемого за убийство агентов контрразведки и поджег гостиницы, ни за что бы не отпустили. К гадалке не ходи! А вот никому не нужного моряка Жана Ганьера выкинули отсюда без сожалений, даже документы не спросив — невелика птица.
Нам повезло. Мы миновали несколько постов охраны, сержант каждый раз предъявлял документы охранникам, потом вышли во двор. Хмурое небо неприветливо изрыгало из низких облаков мокрый снег с дождем.
У ворот документы проверили еще раз, после чего с нас сняли наручники и сунули в руки по небольшой картонке с печатями.
— Ваши временные документы, удостоверяющие личности, — пояснил сержант, сплевывая на землю. — Проваливайте! Что бы я вас больше не видел!
Ворота распахнулись и мы с Мамаду покинули территорию тюрьмы.
— Ты все-таки вытащил меня, тубаб!
— Русские на войне своих не бросают! — сообщил ему я и поднял воротник куртки. Денег в карманах разумеется не было, как и кастета, и револьвера. А ведь там оставалось еще изрядное количество франков. Пистолет было особо жаль, я к нему только начал привыкать. Сенегалец хмыкнул. Он вообще был одет в какое-то тюремное рванье. Ничего, это поправимо. — Пора убираться подальше от этого места… тебе есть, где жить, братец?
— С тех пор как ушел из бара, ночую где придется, — беззаботно ответил Мамаду.
— Ладно, что-нибудь придумаем…
Не успели мы пройти и сто шагов, как я услышал за спиной рев моторов.
К тюрьме на всей скорости подлетели три черные машины. Я уже их видел прежде — именно они гнались за нами с Иван Ивановичем на горной дороге.
Машины резко затормозили у ворот, из салонов вылезло с десяток разъяренных человек.
Я был прав. Корсиканцы уже были оповещены об инциденте и приехали разбираться. Я подозревал в стукачестве красномордого сержанта — что тому стоило позвонить по телефону нужным людям?..
В ворота затарабанили кулаками, крохотное окошко приоткрылось, но дверь охранники отпирать и не думали. Один из корсиканцев что-то яростно заорал, но эффекта это не дало — дверь не открывалась.
Вовремя же мы оттуда выбрались!
Теперь у меня появилось одно преимущество — я знал имя главаря банды корсиканцев. Лучиани! Я обязательно выберу подходящий момент и навещу этого человека, только сделаю это на своих условиях.
Повернувшись к сенегальцу, который с интересом вглядывался в разгорающуюся у ворот тюрьмы кутерьму, я кивнул в сторону, противоположную тюрьме:
— Давай-ка прибавим шаг, братец!
Поделится в соц.сетях
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 7 дней со дня публикации.